Метафора.
28 июня 2026 г., 20:45
Дорога до дома Дженны прошла в почтительном, но не гнетущем молчании. Эмма уверенно сжимала пальцами кожаный руль своего чёрного «Мерседеса», уставившись на мелькающие огни ночного Лос-Анджелеса. Машина плавно разрезала темноту, и Эмма чувствовала, как внутри неё, словно слои старой краски, отшелушиваются первая тревога и паника. Рядом, на пассажирском сиденье, тихо устроилась Дженна, её негромкое дыхание и спокойный силуэт действовали лучше любого успокоительного. Когда внедорожник плавно завернул на подземную парковку охраняемого жилого комплекса в престижном районе, Эмма ощутила первый укол своего привычного, годами взращиваемого эго. Она, Эмма Майерс, девушка, которая привыкла всего добиваться сама, которая строила вокруг себя стену независимости и гордилась тем, что никогда ни у кого ничего не просит, сейчас глушила мотор собственной машины, зная, что в багажнике лежит позорно упакованная в спешке дорожная сумка. Её квартира разгромлена. Её жизнь, казалось, тоже. И сейчас её, сильную и самостоятельную, фактически увозила к себе домой миниатюрная Ортега.
«Гордость сегодня отправлена в бессрочный отпуск», — вспомнила она слова Дженны. Легко сказать. Но внутри Эммы эта самая гордость сейчас ворочалась раненым зверем, царапая изнутри рёбра. Ей было до безумия стыдно за свою слабость, за то, что Дженна видела её сломленной, среди осколков собственной жизни. Быть выше, крупнее физически, но при этом чувствовать себя сейчас такой беззащитной перед этой невысокой девушкой, это больно ударяло по самолюбию. Лифт поднял их на один из верхних этажей. Дженна приложила электронный ключ, дверь мягко отворилась, и они шагнули внутрь.
Квартира Дженны оказалась именно такой, какой Эмма и представляла её обитель: идеальный баланс между современным лофтом и глубоким, почти интимным уютом. Пространство было огромным, залитым мягким, приглушённым светом скрытых под потолком светодиодных лент. Высокие панорамные окна открывали потрясающий вид на светящийся огнями ночной мегаполис. Пол из тёмного натурального дерева приятно холодил ступни сквозь носки. Здесь не было вычурной роскоши, но каждая деталь кричала о безупречном вкусе: лаконичный диван цвета обожжённой глины в гостиной, огромный стеллаж, до отказа забитый книгами, виниловыми пластинками и какими-то винтажными безделушками. В воздухе едва уловимо пахло дорогим парфюмом Дженны, сухими травами и хорошим кофе. — Проходи, не стой у порога, — мягко улыбнулась Дженна, разуваясь и вешая ключи на магнитную доску. Она перехватила у Эммы тяжёлый кофр с объективами, бережно поставив его на комод. — Чувствуй себя как дома. Серьёзно. — Эмма сделала несколько нерешительных шагов, прижимая к себе дорожную сумку, словно щит. Её взгляд метался по идеальному порядку чужого дома, и контраст с её собственной, превращённой в руины гостиной, больно бил по самолюбию. Ей казалось, что она своим присутствием нарушает эту безупречную гармонию, приносит сюда шлейф своего хаоса и неудач. Она расправила плечи, пытаясь вернуть себе прежнюю осанку уверенного фотографа, но они предательски опускались от усталости.
— Здесь… Очень красиво, Дженна, — тихо произнесла Эмма, и её голос прозвучал немного хрипло. — Мне правда неудобно, что я вот так… Стесняю тебя. Я могу завтра же найти отель, честно. Моя страховка должна покрыть… — Дженна остановилась и повернулась к ней. В её тёмных глазах не было ни капли жалости, только спокойная, железобетонная уверенность и тепло. Она подошла ближе, мягко, но настойчиво заставила Эмму опустить дорожную сумку на пол.
— Эмма, посмотри на меня, — негромко, но властно попросила Ортега. Эмма нехотя подняла глаза, глядя на неё сверху вниз. — Прекрати. Ты меня не стесняешь. Если бы я не хотела, чтобы ты была здесь, я бы тебя не звала. Мы через неделю снимаем обложку, от которой у всей индустрии челюсти отвиснут. Мне нужен мой фотограф в здравии и безопасности. Так что отставить разговоры про отели. Идём, я покажу твою комнату. — Дженна поманила её за собой по короткому коридору. Она толкнула одну из дверей, являя взору просторную гостевую спальню. Здесь царил такой же сдержанный уют: огромная кровать с белоснежным, кажущимся невероятно мягким постельным бельём, пара минималистичных кресел у окна, небольшой рабочий стол и торшер, отбрасывающий тёплый янтарный свет на стены пастельного оттенка.
— Твои личные владения на ближайшее время, — Дженна прошла к кровати и слегка взбила подушку. — Ванная комната прямо по коридору направо, там есть чистые полотенца и всё необходимое. — Эмма стояла посреди комнаты, чувствуя, как внутри неё борются две стихии. С одной стороны, дикое, почти детское желание просто упасть в эту чистую постель и спрятаться от всего мира. С другой, упрямая, колючая гордость, которая шептала, — «Ты принимаешь подачки. Ты зависима. Ты слаба». — Ей было трудно принять тот факт, что кто-то может заботиться о ней просто так, без скрытых мотивов, без требования платы взамен. В жестоком мире шоу-бизнеса Лос-Анджелеса она разучилась верить в бескорыстие. — Спасибо, — выдавила из себя Эмма, стараясь, чтобы её голос звучал ровно. — Ты делаешь для меня слишком много. —
Дженна, уже стоявшая в дверном проёме, на секунду задержала на ней взгляд. Она прекрасно видела эту внутреннюю борьбу Эммы, читала её как открытую книгу, это напряжение в теле, сжатые кулаки, гордо поднятый подбородок. Ортега понимающе и очень мягко улыбнулась. — Время уже за полночь, Эмма. Мы обе вымотались. Давай оставим все мысли, концепции и рефлексию на завтра. Сейчас тебе нужно просто лечь и поспать. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Дженна, — тихо ответила Эмма.
Когда дверь закрылась, комната погрузилась в тишину. Эмма сходила в ванную, переоделась в свои собственные свободные домашние вещи, которые выудила из сумки. Прохладная ткань привычной одежды немного заземляла. Эмма забралась под тяжёлое, уютное одеяло, выключила свет и закрыла глаза.
Но сон не пришёл.
Часы на прикроватной тумбочке беззвучно отсчитывали минуты: 1:15, 2:00, 3:42... Давняя, изнуряющая бессонница, которая преследовала Эмму годами, навалилась с новой силой. Стоило ей закрыть глаза, как перед мысленным взором с пугающей чёткостью начинали прокручиваться кадры сегодняшнего утра. Перевёрнутая мебель. Осколки любимых кружек. Страх, сковавший тело, когда она поняла, что наделала.
Она ворочалась с боку на бок, взбивала подушку, но простыни казались то слишком горячими, то слишком холодными. В темноте чужой комнаты её мысли обострились до предела. Эмма думала о предстоящей неделе. О фотосессии. О том, как ладонь Дженны согревала её щеку там, в разгромленной гостиной. Это прикосновение до сих пор горело на её коже фантомным теплом. Ей было до слёз обидно за свою уязвимость. Гордость, которую она так тщательно выстраивала, как карточный домик, рассыпалась от одного сильного дуновения ветра. Теперь она лежала в чужой постели, полностью завися от милости девушки, которой восхищалась и которую, возможно, втайне боялась подвести больше всего на свете. Эмма до боли сжимала пальцами край одеяла, глядя на ровные полосы лунного света, пробивающиеся сквозь жалюзи, и понимала: эта ночь будет очень долгой, а путь к её «новой, честной жизни» окажется куда более тернистым, чем она думала полчаса назад.
_______________________________________________
Шесть часов утра субботы встретили Дженну глухими, осторожными звуками, доносившимися со стороны кухни. Едва уловимый лязг металла о металл и тихое шуршание заставили её приоткрыть глаза. Ортега уткнулась лицом в подушку, натянула одеяло до самого носа и попыталась снова провалиться в сон, в конце концов, это был её редкий выходной перед изнурительной неделей подготовки. Но тихие, деликатные шаги на нижнем уровне квартиры не прекращались. Лос-Анджелес за окном ещё только окрашивался в нежно-розовые тона рассвета, а в её доме уже кто-то бодрствовал. Поняв, что уснуть больше не удастся, Дженна со вздохом откинула одеяло. Она накинула на плечи просторный шёлковый халат и, слегка потирая заспанные глаза, спустилась по лестнице. На кухне, залитой мягким утренним светом, стояла Эмма. Она застыла перед открытым нижним ящиком кухонного гарнитура, нерешительно перебирая тяжёлые сотейники. На ней были те самые домашние вещи, которые она привезла с собой. Её плечи были немного напряжены, а в кулаке она сжимала лопатку, явно пытаясь сообразить, где хозяйка дома хранит обычную сковороду.
— Третий ящик слева, самый глубокий, — негромко, чтобы не напугать её, произнесла Дженна, облокотившись о дверной косяк. Эмма вздрогнула, резко обернувшись. На её лице на мгновение отразился уже знакомый укол упрямой гордости, ей снова было неловко, что её застали врасплох в чужом пространстве, где она пока не умела ориентироваться. — Ой. Извини, я не хотела тебя разбудить, — тихо сказала Майерс, поспешно выпрямляясь и задвигая ящик ногой. — Пыталась вести себя как можно тише. Дженна прошла вглубь кухни, внимательно вглядываясь в лицо девушки. При дневном свете скрывать последствия тяжёлых суток было практически невозможно. Под глазами Эммы залегли отчётливые тёмные тени, а сам взгляд казался тусклым и затуманенным от предельной усталости. — Эмма, — Дженна скрестила руки на груди, и её голос приобрёл строгие нотки. — Ты спала вообще? Мы легли около двенадцати. Сейчас шесть утра. — Эмма отвела взгляд, послушно достала сковородку из указанного ящика и поставила её на плиту. Её движения были нарочито спокойными, словно ничего из ряда вон выходящего не происходило.
— Нет, — ровно ответила она, включая конфорку. — Не спала. — Ортега нахмурилась. Шагнув ближе, она заставила Эмму повернуться к себе. В глубине души Дженны шевельнулось сильное беспокойство, смешанное с искренним сочувствием, смотреть на то, как эта талантливая, сильная девушка изнуряет себя, было тяжело.
— В смысле «нет»? Совсем? Эмма, после того, что случилось вчера тебе жизненно необходим был отдых. Почему ты не разбудила меня? Не попросила чай, успокоительное, да что угодно? — Майерс лишь слабо отмахнулась, силясь сохранить на лице маску безразличия. Её гордость отчаянно цеплялась за остатки независимости. Признавать перед Дженной, что её ментальное состояние трещит по швам, не хотелось больше всего на свете.
— Дженна, всё нормально, правда, — мягко, но настойчиво перебила её Эмма, открывая холодильник. — У меня это давно. Хроническая бессонница на фоне стресса, я привыкла. Обычное дело, организм адаптировался. Могу функционировать неделями на тройном эспрессо. Не переживай. — Дженна внимательно посмотрела на неё. Она видела, как Эмма сжимает челюсти, как отчаянно пытается казаться несгибаемой. Ортега поняла, что если сейчас продолжить давить и расспрашивать, Эмма просто замкнётся в себе, а её колючая гордость заставит её собрать вещи и уйти. Дженна решила отступить. Но в голове у себя сделала жирную, бескомпромиссную пометку: «Сейчас мы снимем эту чёртову обложку, а потом я лично вытрясу из неё всё. Узнаю каждую причину её кошмаров и найду способ это исправить».
— Ладно, — Дженна примирительно подняла ладони и тепло улыбнулась, разряжая обстановку. — Раз уж ты всё равно у плиты… Приготовишь завтрак и на мою долю? Я жутко голодная. —Напряжение в плечах Эммы тут же спало. Она благодарно кивнула, оценив, что Дженна не стала ковыряться в её ранах. — Без проблем. Яичница с тостами устроит? — Идеально, — Дженна отошла к кухонному острову и запрыгнула на высокий барный стул.
Эмма уверенно занялась готовкой, и в этот момент на столе резко завибрировал смартфон Дженны. Ортега потянулась к экрану, пришло сообщение от её личного менеджера. Внутри была ссылка на закрытую галерею. — О, а вот и они, — пробормотала Дженна, листая экран. — Наш стилист прислал первые утверждённые наряды для фотосессии.
Она развернула экран телефона в сторону Эммы. На снимках были представлены образы от ведущего модного дома: дерзкие, невероятно откровенные, с острыми геометрическими вырезами, облегающим чёрным латексом, грубой кожей и массивными цепями. Это был вызов общественному вкусу, дикий, чувственный и абсолютно свободный от рамок образ. Дженна затаила дыхание, на секунду испугавшись, что для Эммы, привыкшей к более классической эстетике, это станет шоком или вызовет ступор. Но реакция Майерс оказалась совершенно иной.
Эмма застыла с лопаткой в руке, вглядываясь в экран. В её уставших глазах мгновенно вспыхнул тот самый профессиональный, чистый огонь, который Дженна так ценила. Никакого смущения, никакого страха, на лице Эммы расплылась широкая, искренняя и даже немного хищная радость. Творческий азарт полностью затмил усталость от бессонной ночи.
— Боже, Дженна… Это же просто отвал всего, — выдохнула Эмма, и её голос зазвучал живо и уверенно. Она повернулась к плите, ловко перевернула тост и снова посмотрела на Ортегу, сузив глаза. — Серьёзно, это гениально. Я уже вижу свет. Мы сделаем жёсткий контрапункт: глубокие тени, направленный неоновый свет и акцент на линиях тела. Я точно знаю, как тебя сфотографировать, чтобы это выглядело максимально открыто, дерзко и при этом чертовски дорого. Твои бренды локти искусают. —Дженна, глядя на эту преобразившуюся, горящую своим делом Эмму, почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Гордая и сильная Эмма Майерс возвращалась в свою стихию, и Ортега поняла: эта неделя перевернёт всё. Внешнее воодушевление Эммы было её лучшим профессиональным щитом. Годы работы в индустрии научили её мгновенно включать «режим творца», скрывая за маской уверенности любые личные сомнения. Но прямо сейчас, пока она аккуратно выкладывала румяные тосты и глазунью на тарелки, внутри неё бушевал настоящий шторм.
Смущение и подсознательный страх ледяной волной окатили её изнутри. Одно дело, теоретически понимать масштаб съёмки, и совсем другое, увидеть эти наряды. Латекс, глубокие вырезы, открытая кожа... Эмма, как опытный фотограф, мгновенно просчитала геометрию кадра. Чтобы такая одежда выглядела дорого и дерзко, а не пошло, ей придётся работать на предельно близком расстоянии. Ей придётся ловить малейшие изгибы тела Дженны, играть с контрастом света на её коже, буквально дышать с ней одним воздухом через объектив. Это было слишком интимно. Слишком близко.
Эмма до сих пор не могла разобраться, что именно она чувствует к этой невысокой девушке, которая так бесцеремонно ворвалась в её разрушенную жизнь и утянула за собой. Благодарность? Восхищение? Или что-то гораздо более глубокое и пугающее, что заставляло её сердце пропускать удары каждый раз, когда Дженна оказывалась рядом? Мысль о том, что ей придётся провести целый день, рассматривая Ортегу в столь откровенных образах через призму видоискателя, заставляла дыхание перехватывать. Но показать свой страх, значило проявить слабость, снова ударить по своей и без того уязвимой гордости. Поэтому Эмма лишь крепче сжала пальцами края тарелок, заставляя себя удерживать на лице уверенную, профессиональную улыбку.
— Держи, — Эмма мягко поставила тарелку перед Дженной, а затем села напротив, пододвинув к себе свою порцию. — Приятного аппетита.
— Спасибо, выглядит невероятно, — Дженна взяла вилку и с искренним удивлением посмотрела на Майерс.
Ортега и представить не могла, какая буря эмоций и смущения прямо сейчас разрывает Эмму изнутри. Для неё Майерс выглядела абсолютным монолитом, уверенным, собранным и невероятно увлечённым своим делом профессионалом. Дженну искренне поразило то, как эта девушка, не сомкнув глаз за всю ночь после пережитого, умудрялась излучать такую мощную творческую энергию и так резко, без раскачки, включилась в работу. Это вызывало огромное уважение. Эмма сделала глоток воды, стараясь выровнять дыхание, и сразу же перевела тему на безопасную, профессиональную территорию. — Итак, наряды. Если мы берём за основу этот чёрный латексный костюм с вырезами, нам нужно уйти от банального студийного глянца. Я думаю использовать жёсткий, направленный свет. Никаких мягких софтбоксов. Только резкие тени, которые подчеркнут силуэт. — Дженна отрезала кусочек тоста, не сводя с Эммы глаз, всё ещё поражаясь её стойкости и азарту. — Мне нравится этот ход, — согласилась Ортега, слегка подавшись вперёд. — Это добавит агрессии. Образ не должен выглядеть так, будто я пытаюсь кому-то понравиться. Это должен быть манифест. Опасный и недосягаемый. — Именно, — Эмма кивнула, активно жестикулируя, чтобы скрыть внутреннее напряжение. Каждое слово о «чувственности» и «теле» отзывалось глухим ударом в её груди. — Но учти, Дженна... Чтобы поймать правильный баланс, мне придётся работать очень близко к тебе. Портретный объектив, макро-детали. Мне нужно будет видеть текстуру кожи, капли пота, если мы добавим масляный финиш. Готова к тому, что я буду крутиться в полуметре от тебя весь день? — Эмма задала этот вопрос с лёгкой, почти шутливой полуулыбкой, но внутри неё всё сжалось от ожидания ответа. Она отчаянно пыталась прощупать границы, которые им предстояло нарушить. Дженна замерла с кружкой кофе у губ. Она поймала взгляд Эммы, глубокий, уставший, но горящий делом. Восхищаясь такой самоотдачей своего фотографа, Ортега посмотрела на неё со всей искренностью, на которую была способна.
— Эмма, — Дженна опустила кружку на стол. — Я доверяю тебе. Полностью. На съёмочной площадке нет никого, кроме тебя и меня. Делай всё, что нужно для идеального кадра. Если нужно подойти вплотную, подходи. Если нужно поправлять наряд на мне своими руками, поправляй. Я не буду закрываться. — Слова Дженны ложились на благодатную почву внутреннего хаоса Майерс, заставляя сердце биться ещё чаще. «Поправлять наряд своими руками». Внутренний голос Эммы кричал, что она не выдержит такой близости, но внешне она лишь понимающе кивнула.
— Хорошо, — тихо, стараясь сохранить рабочий тон, ответила Эмма. — Тогда... у нас получится что-то поистине историческое.
Они продолжили завтракать, обсуждать технические детали, порядок смены образов и локации. Но невидимая черта для Эммы уже была пересечена. Она продолжала воодушевлённо чертить схемы света на салфетке, пока Дженна с улыбкой за ней наблюдала, а внутри Майерс, под броней напускной уверенности, медленно плавился страх перед этой интимной близостью, уступая место предвкушению чего-то неизбежного.
_______________________________________________
После пережитого срыва мир Эммы сузился до размеров квартиры Дженны. Её былая броня, напускная независимость и убеждённость в том, что ей никто не нужен, медленно трещала под натиском мягкого, но упрямого присутствия Дженны. Подготовка к масштабной съёмке, которая должна была состояться всего через неделю, стала для них обеих не просто работой, а процессом болезненного и откровенного сближения.
Всё началось в полумраке гостиной, заваленной старыми мудбордами и журналами. Эмма, измученная бессонницей, поначалу уходила в глухую оборону, пытаясь навязать привычные, безопасные концепты с агрессивным светом и грубой кожей. Она злилась на свою слабость, на дрожь в руках и на то, что Дженна видит её такой разбитой. Однако Дженна раз за разом мягко ломала это сопротивление. Она настаивала на абсолютной, почти пугающей откровенности, такой, которая обнажила бы не просто тело, а саму душу. Постепенно их подготовка превратилась в интимный ритуал, где стирались профессиональные границы. Из-за изнуряющей депривации сна восприятие Эммы обострилось до предела: каждый звук казался громче, а тактильные ощущения, ярче. Дженна буквально заново учила её доверять своим рукам и камере, заставляя смотреть на себя без фильтров и глянцевой фальши. Они часами примеряли наряды, прозрачный шифон, грубые корсеты, тяжёлые мужские пиджаки на голое тело. В эти моменты, поправляя ткань на горячей коже Дженны, Эмма ловила себя на мысли, что её привычный контроль ускользает, уступая место чистому творческому и эмоциональному экстазу.
Они репетировали свет в пустой темноте студии, выстраивая рваные, контрастные тени. Дженна безропотно подчинялась любым командам Эммы, часами замирая под удушающим жаром софитов, чтобы вернуть подруге веру в её собственный талант.
В этой подготовке не осталось места фальши. Рождался концепт дерзкой, влажной и сырой съёмки, замешанной на контрасте уязвимости и невероятной силы. Дженна стала для Эммы не просто моделью, а настоящим якорем, позволившим закрытой и израненной девушке впервые за долгое время довериться другому человеку и шагнуть в эту съёмку без страха.
_______________________________________________
Перед самой съёмкой Эмма снова сорвалась в крутое пике, она не спала последние два дня. Хрупкий баланс сна, который они нащупали в середине недели, разбился о финальную панику. Дженна заметила это сразу: по слишком резким, рваным движениям Эммы, по тому, как она сжимала челюсти, и по тяжелому, затуманенному взгляду. Но Дженна ничего не сказала. Она понимала, что любые жалостливые расспросы сейчас только разозлят Эмму, заставив её снова включить режим глухой обороны.
Когда они приехали в студию, вокруг уже вовсю шла подготовка. Гудели осветительные приборы, ассистенты перетаскивали стойки, в воздухе стоял стойкий запах лака для волос и крепкого кофе. Эмма двигалась словно в полусне, пока её пальцы не коснулись холодного корпуса камеры. Стоило ей взять её в руки и повесить ремень на шею, как произошло то, что всегда казалось магией индустрии: тремор рук мгновенно прекратился. Пальцы легли на диск управления чётко и уверенно. Туман в голове рассеялся, уступая место звенящей, почти болезненной ясности. Взгляд Эммы стал хищным, она замечала каждую деталь, каждую пылинку в луче света, малейший изъян в геометрии кадра.
Вспыхнул пилотный свет, и из гримёрной вышла Дженна. Эмма на миг забыла, как дышать. Наряд Дженны был чистой провокацией, балансирующей на грани абсолютного бесстыдства и высокой моды. На ней был надет асимметричный, туго затянутый корсет из лакированной кожи угольно-чёрного цвета, который безжалостно подчеркивал тонкую талию и приподнимал грудь, оставляя ключицы полностью обнажёнными. Вместо привычного низа на ней были лишь ультракороткие шорты со шнуровкой по бокам, из-за чего её ноги казались бесконечными. Поверх всего этого великолепия Дженна накинула длинный, до самого пола, плащ из тончайшего, абсолютно прозрачного чёрного шифона. Он не скрывал ничего, но создавал иллюзию защищённости, которая исчезала при каждом движении. Влажные волосы были зачёсаны назад, а на губах темнела помада цвета спелой, почти чёрной вишни. Она выглядела опасно, дерзко и невероятно сексуально.
Внутри Эммы всё перевернулось. Сердце сделало глухой, тяжелый удар и затихло. Ей показалось, что эта неделя подготовки была лишь прелюдией к тому, чтобы увидеть Дженну такой, властной, манящей и полностью доверяющей ей своё тело. Эмме захотелось бросить камеру, подойти и укрыть её от чужих глаз, но одновременно в ней проснулся первобытный эгоизм художника: она хотела запечатлеть каждый миллиметр этой красоты.
Снаружи, однако, Эмма осталась абсолютно безразличной. Её лицо превратилось в каменную маску профессионала. Ни один мускул не дрогнул. Она лишь медленно поднесла камеру к лицу.
— Встань на циклораму, Дженн, — голос Эммы прозвучал на удивление ровно, даже холодно. — Свет на тебя. — Дженна шагнула под софиты. Лакированная кожа корсета хищно блеснула. Она посмотрела прямо в объектив, и в её глазах промелькнула едва заметная усмешка, она знала, какой эффект произвела, даже если Эмма пыталась это скрыть.
— Как работать? — тихо спросила Дженна, и её голос эхом разнёсся по притихшей студии. — Агрессивно. Забудь про позирование, просто живи в этом, — скомандовала Эмма, делая первый тестовый щелчок. Жёсткий, импульсный свет залил студию. — Плечо назад. Плащ сбрось с одной стороны. Да, вот так. — Вспышка. Ещё одна. Кадры ложились на карту памяти один за другим. Дженна двигалась плавно, как кошка, её мокрая кожа блестела под лампами, а шифон закручивался вокруг ног. Но Эмме этого было мало. Ей не хватало той самой глубины, которую они искали по ночам на кухне. — Стоп, — резко бросила Эмма. Она опустила камеру и пошла прямо к Дженне.
Нарушая все мыслимые правила личного пространства, Эмма подошла к ней вплотную. Между их лицами осталось не больше десяти сантиметров. Эмма чувствовала жар, исходящий от тела Дженны, и улавливала тонкий шлейф её парфюма, смешанный с запахом студийного дыма. Это было почти невыносимо, стоять так близко к девушке, которая вытащила её со дна, и видеть её полуобнажённой. Внутри у Эммы всё горело от напряжения, но взгляд оставался ледяным.
Эмма протянула руку и грубовато, но точно схватила край шифонового плаща, потянув его вниз, обнажая плечо Дженны ещё сильнее. Её пальцы случайно мазнули по горячей коже над корсетом. Дженна едва заметно вздохнула, её зрачки расширились, но она не отвела глаз.
— Слишком много глянца, Дженн, — прошептала Эмма, глядя ей прямо в губы. — Мне не нужна модель из журнала. Мне нужна ты. Помнишь, о чём мы говорили? О боли. О том, как паршиво возвращаться. Покажи мне это. Наглость, за которой прячется шрам. — Дженна смотрела на неё в упор, её дыхание стало чуть чаще. Она видела тёмные круги под глазами Эммы, видела её напускное равнодушие, которое сейчас трещало от близости. — Я покажу, — так же тихо ответила Дженна, сделав едва заметное движение вперёд, отчего край её корсета почти коснулся куртки Эммы. — Если ты выдержишь этот взгляд. — Эмма резко отступила на два шага назад, снова вскидывая камеру к лицу. Сердце колотилось в ушах как сумасшедшее, но руки мёртвой хваткой держали аппарат. — Работаем, — выдохнула Эмма. Вспышка. Дженна резко изменилась. В её позе появилась опасная, надломленная грация. Она схватила себя за воротник плаща, словно пыталась разорвать его, её взгляд стал тяжёлым, обвиняющим и одновременно зовущим. Она смотрела в объектив так, словно смотрела в самую душу Эммы, сдирая с неё слой за слоем всю её мнимую независимость.
— Да! Отлично, Дженн! Не отпускай этот взгляд! — Эмма почти кричала, перемещаясь на коленях по полу, ловя невероятные ракурсы. В рваных тенях лакированный корсет казался жидким металлом, а прозрачный шифон, дымом. Это были первые кадры, но Эмма уже знала: это победа. Это было чертовски откровенно, грязно и гениально.
Когда в студии наконец погас пилотный свет, реальность обрушилась на Эмму лавиной. Эйфория, державшая её на ногах последние несколько часов, испарилась в секунду, оставив после себя лишь звенящую, серую пустоту. Объявили финал. Пока команда шумно обсуждала отснятый материал, а Дженна уходила в гримёрную, Эмма обессиленно упала в глубокое режиссёрское кресло в самом темном углу студии. Она бережно опустила камеру на колени, и в тот же миг иллюзия контроля рассыпалась. Без тяжёлого корпуса в ладонях её руки снова начали буквально ходить ходуном. Тремор вернулся с утроенной силой, пальцы крупно дрожали, и сдержать это было невозможно. Плечи были настолько напряжены, что шею ломило от тупой боли, а правая нога мелко и ритмично тряслась, выстукивая по полу безумный такт. Эмма изо всех сил зажмурилась и начала яростно потирать глаза кулаками, пытаясь смахнуть навязчивую пелену и жжение, вызванное сорокавосьмичасовым бодрствованием. Внутри неё росла глухая паника: тело отказывалось подчиняться, а разум увязал в липком тумане истощения.
— Эм? — тихий голос Дженны заставил её вздрогнуть.
Дженна уже переоделась в свою привычную одежду: свободные трикотажные брюки и мягкий оверсайз-худи, в котором она казалась домашней и уязвимой, совсем не той хищницей, что минуту назад блистала на циклораме. Она подошла ближе и замерла, вглядываясь в фигуру фотографа. От её взгляда не укрылось ничего: ни ходящие ходуном руки Эммы, ни бьющаяся в судороге нога, ни то, как тяжело и прерывисто та дышала. — Эмма, посмотри на меня, — Дженна сделала шаг вперёд, её голос прозвучал пугающе серьёзно. — Сколько ты не спала? — Эмма резко отняла руки от лица, стараясь спрятать дрожащие ладони в карманы куртки, но получилось неуклюже. Она попыталась небрежно усмехнуться, хотя губы её едва слушались.
— Кадры просто идеальные, Дженн, — хрипло заговорила Эмма, отмахиваясь от вопроса и кивая в сторону монитора, где ассистенты просматривали превью. — Свет лег как надо. Тот снимок, где ты держишь шифон... Это же чистая подписка на обложку. О нас снова заговорят, вот увидишь. Индустрия сожрёт это и попросит добавки. Мы...
— Майерс, замолчи, — перебила её Дженна. Она сделала ещё шаг, нарушая дистанцию, и наклонилась к креслу, заставляя Эмму смотреть себе в глаза. В темно-карих глазах Дженны не было профессионального интереса, там плескалось искреннее, глубокое переживание за подругу, граничащее с тихим ужасом. — Мне плевать на кадры. Мне плевать на обложку. Ответь мне прямо сейчас: сколько. Ты. Не спала? — Эта искренняя забота, эта попытка залезть под её кожу и содрать защитный слой подействовали на Эмму как красная тряпка. Внутри неё вспыхнула ярость, ярость упрямого, загнанного в угол зверя, который больше всего на свете боялся показаться слабым.
Эмма резко, одним слитным движением подскочила с кресла, едва не задев Дженну плечом. Её лицо исказилось от злости, а голос сорвался на глухой, яростный шёпот. — Два дня, ясно тебе?! Два чертовых дня я не смыкала глаз! — Выкрикнула она, тяжело дыша и глядя на Дженну сверху вниз. — Но это не твоё дело, Дженна! Тебя это вообще волновать не должно! Я отработала? Отработала. Съемка готова? Готова. Моя сломанная голова, это моя проблема, и мне не нужна твоя жалость! — Слова вылетели изо рта быстрее, чем Эмма успела их обдумать. Стоило эху её крика затихнуть в дальних углах студии, как до неё дошёл смысл собственного признания. Она выдала свою самую главную уязвимость. Эмма резко осеклась. Выражение её лица изменилось за долю секунды, ярость мгновенно испарилась, уступив место привычной, ледяной и безэмоциональной маске. Взгляд потух, став абсолютно стеклянным, словно перед Дженной снова стояла чужая, закрытая на все замки девушка из прошлой недели.
— Нам пора, — сухо и ровно произнесла Эмма, полностью проигнорировав шокированный взгляд подруги. Она резко отвернулась и начала лихорадочно, почти механически собирать технику. Её руки всё ещё тряслись, из-за чего объективы стучали друг о друга, когда она укладывала их в кофры. Она застёгивала замки на сумках с такой силой, словно пыталась запечатать в них весь свой сегодняшний срыв, все свои страхи и саму себя. Эмма двигалась быстро, грубо, всем своим видом показывая, что разговор окончен и стена между ними снова возведена.
Дженна осталась стоять на месте. Она молча наблюдала за этой хаотичной, болезненной суетой. Она видела, как Эмма прячется за своей мнимой силой, как судорожно пытается вернуть контроль, который уже давно потеряла. Дженна понимала: если сейчас надавить сильнее, Эмма просто сбежит, исчезнет в Лос-Анджелесе и окончательно погубит себя. В голове Дженны крутилась только одна мысль: «Как мне помочь тебе, если ты так отчаянно боишься быть спасённой?» Она знала, что Эмма заперта в собственной тюрьме независимости, и ключи от неё нельзя было забрать силой, Эмма должна была отдать их сама.
Когда они вышли из душного павильона студии на парковку, вечерний воздух Лос-Анджелеса показался Эмме обжигающе холодным. Неоновые вывески расплывались перед глазами цветными кляксами. Дженна шла на полшага впереди, и у самой машины она резко развернулась, преграждая Эмме путь к водительской двери. Её ладонь легла поверх ручки, а вторую руку она требовательно протянула вперёд. — Ключи, Эмма, — твёрдо произнесла Дженна. — Дай мне ключи. Я поведу. — Эмма замерла, уставившись на протянутую ладонь подруги. Внутри неё снова поднялась волна упрямого протеста. Отдать ключи, значило признать полную беспомощность, капитулировать перед собственной слабостью, а этого её эго вынести не могло.
— Я сама поведу, Дженн. Отойди от двери, — Эмма попыталась сделать голос жестче, но из-за сорванных на съёмке связок он прозвучал хрипло.
— Ты издеваешься? — Дженна сделала шаг навстречу, сужая и без того крошечное расстояние между ними. В её глазах горело искреннее возмущение. — Посмотри на свои руки, Майерс! Тебя трясет так, словно ты под током. Ты не спала двое суток. Ты разобьёшь нас на первом же перекрёстке. Перестань включать супергероя, это уже не смешно. — Я сказала: я в порядке! — Эмма резко сделала выпад вперёд, буквально вырывая пространство у Дженны. Её взгляд полыхнул опасным огнём. — Это моя машина. Я прекрасно контролирую ситуацию. Я доезжала до дома и в худшем состоянии, так что просто сядь на пассажирское сиденье и закрой рот!— Дженна задохнулась от возмущения, её губы сжались в тонкую линию. Секунд пять они просто смотрели друг на друга, упрямая, вымотанная до предела Эмма и Дженна, в которой боролись злость и дикий страх за жизнь этой невыносимой девушки. В конце концов, Дженна шумно выдохнула через нос и отступила, поняв, что если продолжить давить, Эмма просто уедет одна.
— Отлично. Но если мы врежемся в бетонное ограждение, я тебя с того света достану и убью лично, — процедила Дженна, обходя машину и с силой хлопая пассажирской дверью.
Эмма победно, но тяжело выдохнула. Она села за руль своего чёрного Мерседеса, и реальность тут же нанесла ответный удар. В салоне пахло кожей и старым парфюмом, этот запах обычно успокаивал её, но сейчас всё было иначе. Эмма достала ключи. Рука ходила ходуном. Она попыталась вставить ключ в замок зажигания, но промахнулась, глухо звякнув металлом о пластик панели. Вторая попытка, мимо. Внутри всё сжалось от стыда и злости на собственное предательское тело. Она чувствовала на себе тяжелый, проницательный взгляд Дженны, которая видела этот позор, но мудро молчала. Лишь с третьего раза, зажав ключ всей ладонью, Эмма попала в замок и повернула его. Мотор глухо зарычал. Эмма мёртвой хваткой вцепилась в руль, так что костяшки пальцев побелели, и резко, слишком агрессивно дала по газам. Мерседес с визгом шин сорвался с парковки, вылетая на ночное шоссе. Первые двадцать минут поездки прошли в гнетущей, звенящей тишине. Огни ночного города смазывались в длинные светящиеся полосы. Эмма концентрировала все остатки сознания на дороге, удерживая машину в полосе, хотя асфальт перед ней то и дело шёл волнами. Дженна сидела, отвернувшись к окну, подперев голову рукой. Атмосфера в салоне была наэлектризована до предела, пока Дженна медленно не повернула голову обратно.
— Когда это началось, Эм? — Тихо, без прежней злости спросила она. Её голос теперь звучал мягко, почти убаюкивающе, разрушая глухую оборону Эммы. — Бессонница. Это ведь не из-за отмены карьеры, верно? Она просто добила тебя. Расскажи мне. Почему ты не спишь? — Эмма судорожно сглотнула. Защитные барьеры её разума, истощённые двухдневным марафоном без сна, дали глубокую трещину. Ей было так тяжело держать всё в себе, что слова полились сами, прежде чем она успела включить привычный цинизм. — С самого детства, — глухо отозвалась Эмма, не отрывая взгляда от дороги. — Сколько себя помню, я всегда засыпала последней. Но по-настоящему тяжело стало лет в шестнадцать. Экзамены, вечный стресс, а потом я нашла первую подработку фотографом в местной газетенке. Снимала днём, училась вечером, обрабатывала кадры ночью. Спала по два-три часа. Думала, что я железная. А потом в какой-то момент организм просто… Сломался. Он отказался нормально засыпать. Мозг привык, что ночь, это время для работы и паники, и теперь он просто не умеет отключаться. — Эмма резко осеклась, осознав, что только что вывернула перед Дженной душу, показав корень своей многолетней боли. Внутри неё мгновенно вскипела ярость на саму себя. «Идиотка, зачем ты это рассказала? Ей не нужны твои детские травмы!» — пронеслось в голове.
Лицо Эммы снова окаменело, она сильнее сжала руль, так что ногти больно впились в ладони. Она резко перевела тему, меняя интонацию на холодную и деловую. — Короче, это неважно. Завтра утром нужно будет созвониться с бильд-редактором. Нам нужно утвердить цветокоррекцию для третьей серии снимков, пока они не пустили в печать сырые исходники. Ты проверила их технические требования к разрешению? — Дженна ничего не ответила на этот резкий выпад. Она лишь тихо вздохнула и снова отвернулась к окну, делая вид, что разглядывает пролетающие мимо пальмы и неоновые вывески. Но внутри неё всё переворачивалось от щемящей жалости и нежности к этой невыносимо упрямой девушке. Шестнадцать лет. Она уничтожала себя с шестнадцати лет, возведя эту разрушительную независимость в абсолют. Дженна мысленно зафиксировала этот момент. Она поняла, что её забота, тёплый чай и разговоры по душам здесь уже не помогут, проблема была слишком глубокой и старой. «Я запишу её к лучшему сомнологу в городе, — твердо решила Дженна, глядя на отражение бледного лица Эммы в стекле. — Силой утащу, если понадобится. Она может злиться, кричать, ненавидеть меня, но я не позволю ей сгореть дотла».
Когда чёрный Мерседес наконец замер на подземной парковке жилого комплекса Дженны, Эмма глухо выключила зажигание. В ту же секунду она бессильно откинулась на спину, утопая в кожаном сиденье. Её руки безжизненно упали на колени, а голова повернулась вбок. Она смотрела прямо перед собой, стеклянным, абсолютно пустым взглядом в одну точку на серой бетонной стене паркинга. В этом взгляде не было ничего, кроме безграничного, парализующего истощения. Мысли в её голове двигались как в густом сиропе, а перед глазами всё ещё вспыхивали фантомные белые круги от студийных софитов. Дженна не спешила выходить. Она сидела в полумраке салона, затаив дыхание, и молча наблюдала за подругой. Сердце Дженны сжималось от глухой боли. Эмма сейчас выглядела хрупкой, как никогда, её привычная маска сильной и независимой девушки дала трещину, обнажив израненную, до предела измученную душу.
— Эм… — Тихо, почти шёпотом позвала Дженна, мягко протягивая руку, но не решаясь коснуться. — Эмма, что с тобой происходит? Ты вообще меня слышишь? — От звука её голоса Эмма резко вздрогнула всем телом, словно её ударило током. Пространство вокруг неё на секунду обрело чёткость. Она тяжело сглотнула и лишь слабо отмахнулась дрожащей ладонью, даже не повернув головы в сторону Дженны.
— Всё нормально. Я просто… Устала, — выдавила она пересохшими губами.
Эмма с трудом толкнула тяжелую дверь машины и буквально вывалилась наружу. Каждое движение давалось ей с колоссальным трудом. Дженна вышла следом и шла чуть позади, готовая в любой момент подхватить её. Эмма шла, едва передвигая ноги, почти что ползла по длинному коридору до лифта, а затем и до двери квартиры, держась рукой за стену, чтобы не потерять равновесие. Её плечи были опущены, а дыхание было прерывистым. Смотря на эту картину, Дженна мысленно утвердилась в своей утренней мысли: «Ей точно нужен врач. Никакое упрямство здесь уже не поможет. Я найду лучшего специалиста в Лос-Анджелесе». Но сейчас она понимала, что давить нельзя, Эмма была на грани ментального взрыва.
Когда они наконец переступили порог квартиры, Дженна ожидала, что Эмма сразу же рухнет на кровать в гостевой спальне. Но к её огромному удивлению, Эмма, даже не разуваясь, на автомате побрела в сторону кухни. Она открыла холодильник, тусклый свет которого озарил её бледное, осунувшееся лицо, и достала оттуда пластиковый контейнер с какой-то вчерашней холодной едой.
Дженна, застывшая в дверях кухни, лишь удивлённо приподняла брови. Внутри неё боролись желание отобрать контейнер, разогреть еду и силой уложить Эмму в постель, но, взглянув на каменную спину подруги, она приняла решение. «Ладно. На сегодня с неё хватит. Больше никаких споров. Пусть делает, что хочет, лишь бы дожила до утра», — подумала Дженна и, тихо развернувшись, ушла к себе, оставив Эмму в тишине.
Эмма осталась одна. Она стояла у кухонного острова, прямо в куртке, и механически, без всякого аппетита, ела холодную еду прямо из контейнера. Вкуса она практически не чувствовала. Её взгляд снова намертво залип в одну точку на стене. Еда была лишь предлогом, попыткой заземлиться, удержать ускользающее сознание в реальности. Но вместо этого её мысли вернулись к их разговору в машине.
Внутри Эммы разгорался привычный пожар самобичевания, смешанный со странным, пугающим чувством. «Почему?» — крутилось в её голове. — «Почему перед ней мне хочется вывернуться наизнанку? Почему я рассказала ей про шестнадцать лет, про бессонницу, про то, как мне паршиво? Я ведь никогда никому этого не говорила. Я сильная. Мне никто не нужен. Так почему с Дженной все мои чертовы замки ломаются?» Этот внутренний конфликт между её старой привычкой закрываться от мира и зарождающимся глубоким доверием к Дженне пугал её сильнее, чем карьерный крах.
Кое-как доев, Эмма бросила контейнер прямо на столе, даже не закрыв крышку. Сил на то, чтобы убрать за собой, просто не осталось. Она доковыляла до гостевой спальни и, как была, в уличных джинсах, тяжелых ботинках и плотной кофте, повалилась на кровать. Ей было плевать на комфорт. Она закрыла глаза, но сон не приходил сразу. Наоборот, её измученный мозг выдал последнюю, самую мощную вспышку активности. Мысли в её голове начали сменяться одна за другой с бешеной скоростью, превращаясь в безумный калейдоскоп. Лицо Дженны под софитами, щелчки затвора, холодный руль Мерседеса, страх, что завтра снимки никому не понравятся, тепло ладони Дженны на её щеке… Этот мысленный хаос кружил её в темноте бесконечные два часа. Эмма ворочалась, сжимая подушку, пока истощённый организм наконец не сдался, и она не провалилась в тяжелое, беззвучное забытье.
В начале седьмого утра тяжелый, зыбкий сон Дженны разрезали чужеродные звуки. Сквозь полудрёму она услышала приглушённый кухонный шум: тихий стук переставляемой посуды, шуршание открываемых ящиков и, наконец, заливистый, недовольный лай её собаки. Дженна натянула одеяло на голову, искренне пытаясь снова заснуть и проигнорировать этот утренний хаос, но окончательно в сознание её привёл резкий, звонкий звук разбившейся керамики. Секунду спустя из коридора донёсся тихий, но полный бессильной злости характерный мат Эммы.
Дженна вздохнула, сбросила одеяло и, накинув халат, спустилась на кухню.
Картина, открывшаяся её глазам, заставила её остановиться в дверном проёме. Свет утреннего солнца едва пробивался сквозь жалюзи, выхватывая клубы пыли. На полу у кухонного острова на корточках сидела Эмма, всё в тех же вчерашних джинсах и кофте, помятая, со спутанными светлыми волосами. Её руки буквально ходили ходуном от непрекращающегося тремора. Правой ладонью она судорожно, неуклюже пыталась собрать крупные осколки разбитой чашки, а левой то и дело отгоняла собаку, которая весело крутилась вокруг неё, воспринимая всё как игру, и норовила наступить лапами на острые края.
— Эмма, аккуратно, она же порежется, — негромко сказала Дженна.
Эмма резко вздрогнула и подняла глаза. В её взгляде, лишённом привычной суровости, плескалась дикая, детская растерянность вперемешку со стыдом. Она выглядела застигнутой врасплох. Дженна смотрела на неё сверху вниз, без злости, лишь с немым, бесконечным вопросом в глазах, безмолвно спрашивая: «Что ты с собой делаешь?»
Эмма сглотнула, опустила голову и, попытавшись вернуть лицу безэмоциональное выражение, тихо заговорила. — Я пошла спать, как ты и велела. Заснула около двух ночи. Но в шесть утра меня просто вышвырнуло из сна, и больше я не смогла закрыть глаза. Мозг заклинило. Я… я решила приготовить завтрак, чтобы хоть чем-то заняться. Пыталась найти сковороду, но в твоих шкафах чёрт ногу сломит. Ничего не нашла, задела эту дурацкую чашку. Извини. — Дженна молча подошла ближе, мягко взяла за ошейник собаку и увела её в сторону, давая Эмме пространство. Внутри неё поднялась новая волна беспокойства. Четыре часа сна после двух суток бодрствования, это была катастрофа. Эмма медленно убивала себя, и её напускная независимость сейчас выглядела как крик о помощи, завернутый в гордость. Дженна лишь тяжело, устало вздохнула. Она не стала читать нотации или расспрашивать дальше, понимая, что Эмма и так чувствует себя униженной из-за своей оплошности. Вместо этого она подошла к нижнему угловому шкафу, открыла его и достала тяжелую гранитную сковородку. Поставив её на плиту, Дженна повернулась к подруге, которая уже поднялась с пола и замерла, пряча трясущиеся руки за спину.
— Сковородка здесь, Майерс, — спокойно, с легкой теплой усмешкой произнесла Дженна. — Раз уж ты так рвёшься к плите, сделай одолжение — приготовь завтрак и для меня тоже. Я чертовски голодна. А осколки я уберу сама. — Эмма удивлённо моргнула. На секунду её ледяная маска дрогнула, уступая место искренней благодарности за то, что её не стали упрекать. Эмма зажгла конфорку. Яичница на сковороде весело зашкворчала, наполняя кухню ароматом бекона, но для самой Эммы это было очередным испытанием. Из-за жестокого дефицита сна восприятие реальности окончательно деформировалось: мир вокруг стал плоским, а фокус внимания сузился до крошечного пятна. Когда пришло время перемешать начинку, её взгляд намертво привязался к сковороде.
Она протянула руку в сторону, пытаясь найти лопатку. Её пальцы слепо пошарили по пустому краю столешницы. Эмма повернула голову. Силиконовая кухонная лопатка лежала прямо перед её глазами, на чистой глянцевой поверхности острова, буквально в десяти сантиметрах от её ладони. Но изнурённый мозг Эммы просто отказался считывать этот предмет. Глаза видели чёрный силуэт, но уставшее сознание не могло связать его с понятием «лопатка». Эмма начала хаотично оглядываться по сторонам, открывать уже проверенные ящики, её движения становились всё более рваными и паническими. Внутри неё нарастала глухая, бессильная злость на саму себя.
— Дженн, — сдерживая раздражение в хриплом голосе, позвала она. — Где у тебя эта чертова лопатка? Куда ты её переложила? — Дженна, которая всё это время сидела за барной стойкой, наблюдала за ней с нарастающей тревогой и неподдельным ужасом в глазах. Она видела, как Эмма смотрит прямо на лопатку и буквально не замечает её. Это было страшное зрелище, видеть, как сильный, талантливый человек ментально рассыпается на части от банального истощения. Дженна молча поднялась со стула. Она подошла к Эмме, протянула руку и спокойно взяла лопатку, лежащую прямо перед носом подруги. Затем она мягко, но уверенно вложила её в дрожащие, мертвенно-холодные пальцы Эммы. Майерс на секунду замерла. Внутри неё всё сжалось от жгучего стыда. Чтобы скрыть эту неловкость, она резко отмахнулась, убирая лопатку к сковороде и фальшиво усмехнувшись:
— Ой, да ладно тебе. Просто не заметила. Бывает. — Но Дженну эта отговорка больше не могла обмануть. В этот момент она окончательно поняла: это критическая точка. Это больше не упрямство и не «просто усталость». Мозг Эммы отключался наяву, у неё начинались провалы в восприятии. Если не вмешаться сейчас, дальше будет только хуже.
Кое-как доготовив, Эмма разложила завтрак по двум тарелкам. Они сели за стол. Эмма уткнулась взглядом в свою тарелку, механически ковыряя вилкой еду. Но есть она не могла. Каждую секунду она кожей чувствовала на себе тяжелый, прожигающий взгляд Дженны. Дженна не смотрела ей в лицо, её глаза были прикованы к рукам Эммы. Вилка в левой руке Эммы мелко, но непрерывно вибрировала, то и дело со звоном ударяясь о край керамической тарелки. Пытаясь скрыть этот предательский тремор, Эмма сжимала пальцы сильнее, отчего её предплечья свело судорогой. Этот звон вилки в тишине кухни звучал как тиканье часовой бомбы. Едва Дженна доела свой кусок, она решительно отодвинула тарелку. В её глазах больше не было сомнений, только твёрдая, непреклонная решимость. Она достала из кармана телефон.
— Извини, Эм, но я больше не могу на это смотреть, — тихо, но с пугающей твёрдостью произнесла Дженна. —
Она разблокировала экран и набрала номер частной клиники, в которой сама когда-то наблюдалась после затяжных съёмок. Эмма застыла с вилкой в руке, недоверчиво уставившись на неё.
— Здравствуйте, это Дженна Ортега, — быстро заговорила Дженна в трубку, проигнорировав округлившиеся глаза подруги. — Мне нужно срочно записать человека на приём к вашему ведущему сомнологу. Ситуация экстренная. Депривация сна. Пациентка не спит нормально уже несколько недель, за последние трое суток спала от силы часа четыре. Наблюдаются сильный тремор конечностей, потеря концентрации, когнитивные нарушения, она не видит предметы прямо перед собой. Да, сегодня. Какое время свободно? Три часа дня? Запишите нас. Спасибо. — Дженна сбросила вызов и опустила телефон на стол. В ту же секунду Эмма буквально взорвалась. Внутри неё вспыхнула бешеная, накопленная за все эти дни ярость. Она с силой бросила вилку на стол, так что та со звоном отскочила на пол.
— Ты что творишь?! — Выкрикнула Эмма, подскакивая со стула. Её лицо пошло красными пятнами от гнева. — Кто дал тебе право распоряжаться моей жизнью?! Я сказала тебе: я в порядке! Какое право ты имеешь звонить врачам за моей спиной и выставлять меня сумасшедшей?! Это моя жизнь, Дженна! Моё тело! И если я сдохну от бессонницы, это будет мой чертов выбор! Не смей лезть туда, куда тебя не просят! — Эмма тяжело дышала, её грудь высоко вздымалась, а руки ходили ходуном сильнее прежнего. Она была готова крушить всё вокруг, защищая свою иллюзорную независимость. Дженна даже не вздрогнула от её крика. Она осталась сидеть на стуле, медленно подняла голову и посмотрела на Эмму ледяным, абсолютно спокойным взглядом.
— Ты лопатку на столе не видела, Эмма, — тихо, но веско произнесла Дженна, обрывая её истерику на полуслове. — Ты стояла и орала на меня, требуя лопатку, которая лежала прямо перед твоим носом. Ты не контролируешь ничего. Твой мозг умирает. — Эти слова ударили Эмму под дых. Весь её запал, вся её ярость мгновенно испарились, оставив после себя лишь звенящую пустоту. Этот копеечный момент с лопаткой, который она так отчаянно пыталась замять, сейчас стал неопровержимым доказательством её полного краха. Ей нечего было возразить. Факт её беспомощности был раздавлен этим коротким напоминанием. Эмма медленно опустила голову, её плечи поникли. Она молча опустилась обратно на стул, спрятав лицо в ладонях. Кухню снова поглотила тишина. Эмма молчала, мысленно признавая, что этот раунд она проиграла. Проиграла своей бессоннице, своему телу и этой упрямой девушке, которая сидела напротив и, несмотря на всё её сопротивление, продолжала спасать её жизнь.
Время до трёх часов дня тянулось для Эммы как бесконечная, вязкая серая лента. Она заперлась в гостевой спальне, тупо глядя в экран телефона, но не воспринимая ни строчки из сыплющихся уведомлений о вчерашней съёмке. Когда пришло время собираться, у неё не осталось сил даже на то, чтобы переодеться. Ей было глубоко плевать на свой внешний вид. Эмма подошла к зеркалу, поморщилась от вида собственных бледных щёк и глубоких теней под глазами, и механически, резкими движениями расчесала спутанные светлые волосы. Кое-как перехватив их резинкой, чтобы они приняли более-менее нормальный вид, она осталась всё в тех же вчерашних джинсах и помятой кофте. Натянув ботинки, она побрела в коридор, где её уже ждала Дженна, полностью готовая к выходу. В прихожей царил полумрак. На деревянной тумбочке у двери, прямо по центру, лежал увесистый металлический брелок с ключами от Мерседеса. Эмма подошла к тумбочке, намереваясь забрать их. Её стеклянный, замыленный взгляд скользнул по гладкой поверхности дерева, но израненный бессонницей мозг снова сыграл с ней злую шутку. Ключи лежали на самом видном месте, тускло поблескивая в тени, но для Эммы тумбочка была абсолютно пуста. Её сознание просто стёрло этот предмет, посчитав его частью интерьера. Она дважды провела ладонью чуть правее ключей, нащупывая лишь пустоту, и внутри неё мгновенно вспыхнула искра раздражения. Она была уверена, что Дженна сделала это нарочно.
Эмма резко развернулась к подруге, её голос прозвучал резко и срывался от злости:
— Дженна, это уже не смешно! Где мои ключи? Ты опять забрала их без спроса? Хватит контролировать каждый мой шаг, я не твой ребенок! —Дженна, стоявшая у самой двери в своей кожаной куртке, даже не изменилась в лице. В её глазах не было злости, только бесконечная, звенящая тоска и жалость, от которой Эмме хотелось выть. Дженна молча сделала два шага вперед, протянула руку и прямо перед носом Эммы подняла ключи с тумбочки. Металл негромко звякнул в тишине прихожей.
— Они лежали прямо здесь, Эмма, — тихо, почти шёпотом произнесла Дженна, показывая их на ладони. — Это снова произошло. Ты опять их не увидела. Поэтому сегодня поведу я. Без обсуждений. — Увидев ключи в руке Дженны, Эмма на секунду опешила. Ощущение собственного безумия и беспомощности накрыло её с головой, но признать это вслух означало окончательно сдаться. Защитные механизмы сработали мгновенно, превращая стыд в агрессию. Эмма шагнула вперед, пытаясь вырвать брелок. — Отдай! — выкрикнула она, её лицо перекосило от ярости. — Я просто задумалась! У меня в голове куча мыслей по поводу цветокоррекции, я имею право отвлечься! Я прекрасно себя чувствую и поведу свою машину сама! Ты не имеешь права отбирать у меня ключи! — Имею, потому что я хочу, чтобы мы доехали до этой чертовой клиники живыми! — Дженна резко перехватила её запястье. Её пальцы были теплыми и на удивление крепкими, они сжали холодную, дрожащую руку Эммы, останавливая её. — Посмотри на себя, Эм! Ты едва стоишь на ногах! Ты не видишь вещи, которые лежат у тебя перед носом! Какой, к черту, руль?! Хватит со мной воевать, я пытаюсь тебе помочь! — Мне не нужна твоя помощь! — Эмма попыталась вырвать руку, но из-за слабости её движение вышло жалким и неловким. — Я сильная, Дженна! Я всегда со всем справлялась сама!
— Да, ты сильная, — Дженна выдержала её яростный взгляд, не отпуская руки. — Но сейчас ты больна. И если ты не сядешь на пассажирское сиденье, я вызову скорую прямо сюда, и тебя увезут насильно. Выбирай. — Эмма тяжело дышала, глядя в решительные глаза Дженны. Она поняла, что этот спор проигран окончательно. Сил бороться дальше просто не оставалось, упрямство разбилось о железную волю подруги. Эмма резко вырвала руку, когда Дженна сама ослабила хватку, глухо рыкнула и первая вылетела из квартиры, с силой хлопнув дверью.
Уже в машине атмосфера была настолько наэлектризованной, что казалось, протяни руку, и посыплются искры. Эмма злая, скрестив руки на груди, сидела на пассажирском сиденье своей машины. Она демонстративно отвернулась к боковому окну, уставившись на пролетающие мимо бетонные джунгли Лос-Анджелеса. Дженна уверенно и плавно вела машину, мягко вписываясь в повороты, что злило Эмму ещё сильнее, её машина слушалась чужих рук идеально.
По мере того, как они приближались к медицинскому центру, паника внутри Эммы начала вытеснять гнев. Идея пойти к врачу казалась ей признанием собственного поражения перед всем миром. Она не выдержала тишины и снова пошла в атаку, но теперь её голос звучал тише, с явными нотками отчаяния. — Дженн… Послушай, может, всё-таки не надо? — Эмма повернулась к ней, судорожно сжимая ткань собственных джинсов на коленях. — Давай развернемся. Ну правда, это глупо. Съемка ведь прошла отлично. Сейчас я приеду домой, заставлю себя выпить снотворное, лягу и усну. Зачем мне эти мозгоправы? Они накачают меня антидепрессантами, я стану овощем и вообще не смогу снимать. Пожалуйста, давай вернемся. — Дженна даже не повернула головы. Её взгляд был прикован к дороге, а губы сжаты в тонкую, непреклонную линию. Она включила поворотник и плавно перестроилась в крайний ряд, съезжая к высокому стеклянному зданию клиники. На все отговорки и жалобные полупросьбы Эммы она не ответила ни единым словом. Это молчание Дженны было красноречивее любого крика, она не собиралась отступать ни на шаг. Она знала, что если сейчас проявит хоть каплю слабости, Эмма ускользнет.
Когда Мерседес заехал на парковку клиники и замер, Дженна заглушила мотор, вытащила ключи и наконец повернулась к Эмме. — Мы приехали, — спокойно и ровно сказала она. — Выходи. Нас уже ждут. — Эмма посмотрела на массивные стеклянные двери клиники, чувствуя, как внутри всё сжимается от глухого, первобытного страха, но, взглянув на решительное лицо Дженны, поняла: бежать больше некуда.
В холле частной клиники пахло стерильной чистотой, дорогим парфюмом и чем-то неуловимо тревожным. Мягкий свет скрытых ламп сглаживал углы, а тихая музыка на фоне должна была успокаивать, но на Эмму это действовало с точностью до наоборот. Они сели на глубокий кожаный диван в зоне ожидания. Эмма сжалась в комок, намертво скрестив пальцы и уперев их в колени. Дженна сидела чуть наискось и ни на секунду не отрывала взгляда от подруги. Её сердце обливалось кровью от этой картины. Эмма была натянута как гитарная струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Её бледные пальцы судорожно впивались в ткань вчерашних джинсов, а руки продолжали мелко, но непрерывно ходить ходуном. Правая нога Эммы жила своей отдельной, безумной жизнью, она ритмично и быстро ходила ходуном, выстукивая по дорогому паркету беззвучный, панический ритм. Эмма пыталась прижать подошву ботинка к полу сильнее, чтобы остановить эту пляску, но стоило ей ослабить контроль на секунду, как тряска возвращалась. Внутри неё бушевал ураган из стыда и злости: она ненавидела эту клинику, ненавидела своё предавшее её тело и больше всего, то, что Дженна видит этот позор.
— Эмма Майерс? Проходите, пожалуйста, доктор Линдси ждёт вас, — мягко произнесла вышедшая из кабинета медсестра.
Эмма тяжело поднялась, но стоило ей сделать шаг, как Дженна решительно встала рядом. Когда они переступили порог просторного, светлого кабинета, Эмма обернулась и увидела, что Дженна не собирается уходить. Она бесцеремонно встала прямо возле закрытой двери, скрестив руки на груди и всем своим видом показывая, что останется здесь до конца. Эмма лишь раздражённо закатила глаза, мысленно выругалась, но устраивать сцену не стала, сил просто не было. Она тяжело опустилась в кожаное кресло напротив массивного стола врача.
Доктор Линдси, мужчина средних лет с умными, проницательными глазами, доброжелательно улыбнулся и перевёл взгляд с медицинской карты на Эмму.
— Здравствуйте, Эмма. Мне передали краткую информацию от вашей подруги, но я бы хотел услышать всё из первых уст. Расскажите, как давно у вас начались трудности со сном и как они проявляются сейчас? — Эмма сглотнула вязкую слюну, покрепче сжала трясущиеся колени и глухо заговорила, стараясь, чтобы её голос звучал как можно безразличнее.
— Трудности со сном у меня с самого детства. Сколько себя помню, засыпала тяжело. Но по-настоящему всё ухудшилось лет в шестнадцать. Была жесткая подготовка к выпускным экзаменам, плюс я нашла первую подработку фотографом. График поплыл: утром учёба, вечером съёмки, ночью обработка кадров. Времени на сон почти не оставалось. А когда этот сон был позарез нужен, мозг просто отказывался выключаться. — Доктор Линдси внимательно слушал, делая пометки в планшете. Дженна у двери затаила дыхание, ловя каждое слово, она впервые слышала такие подробности.
— И что вы делали, когда не получалось уснуть? — Мягко спросил врач.
— Пила снотворное, — безучастно пожала плечами Эмма. — Всё подряд, что продавали в аптеках без рецепта. Поначалу помогало, а потом организм привык, и они просто перестали на меня действовать. Чем старше я становилась, тем хуже всё продвигалось. Сейчас мой сон больше похож на какую-то рваную полудрёму. Больше шести часов поспать в принципе не получается, это мой максимум за последние годы. Мой рекорд около трёх дней без сна. При этом я постоянно просыпаюсь среди ночи. Просто открываю глаза и всё, обратно уже не лечь. Могу часами тупо пялиться в одну точку на потолке, внутри звенящая пустота, тело ломит от усталости, но мозг не засыпает. —Дженна, стоявшая у двери, крепче сжала собственные плечи. Её лицо побледнело. «Шесть часов — максимум? Годами? Три дня без сна?» — пронеслось у неё в голове. Она понимала, что ситуация паршивая, но не думала, что Эмма разрушает себя настолько долго.
Доктор Линдси отложил ручку и серьёзно посмотрел на Эмму. Его тон стал предельно деловым и строгим.
— Эмма, то, что вы описываете, это хроническая инсомния тяжелой степени, усугублённая многолетней депривацией. Наш мозг, это не вечный двигатель. Из-за такого режима у вас истощены запасы нейромедиаторов. Если продолжать в том же духе, это приведет к необратимым органическим повреждениям нервной системы. Начнутся затяжные панические атаки, тяжелая клиническая депрессия, галлюцинации наяву, а в перспективе, микроинсульты из-за постоянного спазма сосудов. Ваше тело уже кричит о помощи через этот тремор. — Эмма вздрогнула от его слов, но упрямо поджала губы. — Сейчас мы назначим вам развернутый комплекс анализов крови на гормоны и микроэлементы, — продолжил врач, поднимаясь из-за стола. — Но прямо сейчас мне нужно оценить ваш текущий уровень когнитивных функций. Проведём несколько базовых тестов на внимательность, концентрацию и координацию. Встаньте, пожалуйста, вот сюда. — Эмма нехотя поднялась. Врач встал напротив неё.
— Первый тест на координацию. Поставьте ноги вместе, закройте глаза, вытяните руки вперед и попытайтесь указательным пальцем правой руки коснуться кончика своего носа.
Эмма закрыла глаза. Мир тут же качнулся. Стоило ей потерять зрительный ориентир, как её тело повело в сторону. Она судорожно выставила ногу, чтобы не упасть. Когда она попыталась поднести дрожащую руку к лицу, её палец мазнул где-то в районе левой щеки. Она попробовала ещё раз, и попала пальцем себе в глаз. Эмма резко открыла глаза, тяжело дыша от подступившего стыда. Дженна у двери судорожно сглотнула, едва сдерживая желание подойти и обнять её.
— Хорошо, присядьте, — спокойно сказал доктор, возвращаясь к столу. Он положил перед ней лист бумаги, где вразнобой были напечатаны цифры и буквы. — Теперь тест на концентрацию и внимательность. Вам нужно как можно быстрее находить и вычеркивать чередующиеся пары: сначала цифру 4, затем букву «Б», потом снова 4. Время пошло. — Эмма взяла карандаш. Её пальцы тряслись так, что грифель выводил рваные линии. Она уставилась в лист. Буквы и цифры начали плыть, сливаясь в сплошное серое пятно. Она нашла первую четверку, затем её взгляд заметался по строчкам. Мозг отказывался обрабатывать информацию. Она пропустила три нужные буквы, затем дважды вычеркнула не ту цифру, а в конце просто замерла, бессильно опустив руку.
— Достаточно, — мягко произнес доктор Линдси, забирая лист. Он бегло взглянул на результаты. — Как я и думал. Вы провалили тесты. Концентрация практически на нуле, реакция замедлена в три раза. Ваша нервная система работает в аварийном режиме. Врач быстро застучал по клавиатуре и через минуту распечатал несколько листов. — Вот направления на анализы. И вот рецепты на три препарата. Первые два, для восстановления нервных клеток и снятия мышечного тонуса, пить строго по часам. Третий, сильное рецептурное снотворное нового поколения. Принимать ровно за 20 минут до сна. Самостоятельно дозировку не менять, это опасно. — Доктор протянул бланки рецептов Эмме. Но не успела та даже протянуть свою дрожащую руку, как Дженна быстрым, бесцеремонным движением шагнула вперед и буквально выхватила листки прямо из-под носа врача. — Спасибо, доктор, — твёрдо сказала Дженна, аккуратно складывая рецепты и пряча их в карман своей куртки. — Я сама заберу лекарства в аптеке и буду лично контролировать каждый приём. Каждую таблетку по часам. Под мою ответственность. — Эмма резко повернула к ней голову, её взгляд полыхнул такой дикой, обжигающей злостью, что, казалось, она сейчас бросится на подругу с кулаками. Её губы задрожали от подступивших ругательств. Ей хотелось устроить грандиозный скандал, закричать, что никто не имеет права контролировать её таблетки. Но, бросив короткий взгляд на внимательно наблюдающего за ними доктора Линдси, Эмма сдержалась. Она не хотела выглядеть жалкой сумасшедшей еще и перед чужим человеком. Она лишь сжала зубы так, что на скулах заиграли желваки, и наградила Дженну испепеляющим взглядом, безмолвно обещающим устроить ей персональный ад, как только они выйдут за порог этой клиники. Дженна этот взгляд выдержала абсолютно спокойно. Раунд снова был за ней.
Когда они вышли из стеклянных дверей клиники, солнце Лос-Анджелеса уже клонилось к закату, окрашивая парковку в багровые, тревожные тона. Дженна молча сняла Мерседес с сигнализации, обошла капот и села за руль. Эмма с силой захлопнула пассажирскую дверь, отчего салон глухо вздрогнул. Машина тронулась, мягко вливаясь в вечерний поток машин на шоссе. Атмосфера внутри была настолько наэлектризована, что тишина казалась осязаемой, тяжелой, как перед грозой. Эмма сидела, намертво скрестив руки на груди, и демонстративно отвернулась к боковому окну. Её плечи были каменными от напряжения, а зубы сжаты так, что сводило челюсть. Внутри неё всё клокотало от ярости. Тот бесцеремонный жест, с которым Дженна выхватила рецепты у врача, до сих пор стоял у неё перед глазами. Это было прямым, грубым нарушением её личных границ, вторжением на территорию, которую она годами защищала от посторонних. «Кто она такая, чтобы решать за меня? Контролировать мои таблетки? Я не немощная, я не сумасшедшая!» — бешено крутилось в её голове. Дженна бросила быстрый взгляд на её окаменевший профиль, крепче сжала руль и тихо вздохнула. Она понимала, что Эмма сейчас ненавидит её всем сердцем, и решила попытаться сгладить углы, пока этот гнев не сжёг их обеих.
— Эм… — мягко начала Дженна, нарушая тишину. Её голос прозвучал спокойно, без тени торжества или упрёка. — Я знаю, что ты сейчас злишься. Понимаю, что перегнула палку там, в кабинете. Но я сделала это не для того, чтобы показать свою власть или унизить тебя. — Эмма резко обернулась. В её воспалённых глазах вспыхнул опасный огонь. — Не для того?! — Выплюнула она, её голос сорвался на яростный шёпот. — А для чего, Дженна? Ты устроила цирк перед врачом! Ты вела себя так, будто я недееспособный овощ, который не в состоянии донести бумажку до аптеки! Это моя жизнь! Моя личная жизнь, понимаешь ты это своим глянцевым мозгом или нет? Ты ворвалась в неё, притащила меня сюда силой, а теперь забираешь мои лекарства! Мне не три года, Ортега! — Да, тебе не три года, но ты ведешь себя как самоубийца! — Дженна на секунду повысила голос, но тут же взяла себя в руки, продолжая следить за дорогой. — Восемьдесят часов без сна, Эмма. Трое суток. Когда ты это сказала, у меня чуть сердце не остановилось. Ты хоть понимаешь, что ты была на грани? Если бы я не вмешалась, ты бы просто угробила себя. Твоё упрямство и эта дурацкая гордость тебя погубят. Ты не умеешь просить о помощи, даже когда тонешь. Поэтому я взяла эти рецепты. Потому что если я оставлю их тебе, ты выбросишь их в первый же мусорный бак на заправке, лишь бы доказать мне свою мифическую «независимость». — И это моё право! — Эмма сорвалась на крик, её трясущаяся правая рука с силой ударила по приборной панели. — Моё право сдохнуть так, как я хочу! Я годами справлялась сама! Я построила карьеру сама, я выживала сама! И мне не нужен был надзиратель, который будет выдавать мне таблетки по расписанию! Ты просто перешла все чертовы границы! — Дженна замолчала. Она сжала губы, сдерживая ответную волну гнева. Она понимала, что Эмма сейчас кричит не на неё, а от собственного бессилия и страха перед тем, что её броня окончательно разрушена.
Эмма снова резко отвернулась к окну, тяжело и прерывисто дыша. Сердце колотилось в груди как сумасшедшее. Она ждала, что Дженна начнёт орать в ответ, начнёт припоминать ей разбитую чашку или лопатку на столе, но в салоне снова повисла тишина. И в этой тишине, сквозь пелену угасающей ярости, до Эммы вдруг донёсся истинный смысл слов Дженны.
«У меня чуть сердце не остановилось…»
Внутри Эммы, где-то под толстым слоем многолетней обиды, злости и закрытости, вдруг шевельнулось странное, пугающее, но невероятно тёплое чувство. О ней позаботились. Впервые за столько лет кто-то не просто высказал дежурное сочувствие, а пошёл напролом, наплевав на её крики и гордость, просто чтобы спасти её. Дженне было не плевать. Она сидела рядом, бледная, уставшая после тяжелейшей съёмки, и вела её машину, думая только о том, как заставить её мозг наконец отдохнуть. Это осознание обожгло Эмму изнутри сладкой, непривычной болью. Ей было приятно. Чертовски приятно чувствовать, что она больше не одна в этом сером мареве бессонницы. Но показать это Дженне прямо сейчас? Признать, что она была права? Это было выше сил Эммы. Её эго судорожно цеплялось за остатки обороны. Она ни за что на свете не выдала бы эту внезапную внутреннюю уязвимость. Поэтому снаружи Эмма осталась прежней, холодной, колючей и злой. Она лишь сильнее вжалась в пассажирское сиденье, демонстративно кусая губы и пряча дрожащие руки глубоко в карманы кофты, чтобы Дженна не дай бог не заметила, как её гнев медленно тает, уступая место глухому, робкому доверию. Машина плавно свернула на улицу, ведущую к дому Дженны, разрезая фарами сгущающиеся сумерки. Разговор был окончен, но оба персонажа знали: правила их игры изменились навсегда.
Когда Мерседес замер на подземной парковке, Эмма не стала ждать, пока Дженна заглушит мотор. Она резко дернула ручку, со злостью вылетела из машины и, громко хлопнув дверью, быстрыми, размашистыми шагами направилась к лифту. Ей хотелось сбежать, скрыться от проницательного взгляда подруги. Поднимаясь на этаж, Эмма упорно смотрела на цифровое табло, максимально игнорируя стоящую рядом Дженну, от которой по-прежнему исходило ощутимое, давящее спокойствие. Придя в квартиру, Эмма, даже не потрудившись снять верхнюю кофту, сразу же направилась на кухню. Ей нужно было занять руки, заземлить себя хоть чем-то, чтобы заглушить бушующий внутри вихрь из остатков злости и этого нового, пугающего чувства защищенности. Она снова достала контейнер, швырнула его на кухонный остров и принялась механически есть. Она едва жевала, глядя в одну точку, когда боковым зрением заметила Дженну.
Дженна подошла к ней бесшумно. Она уже успела зайти в аптеку у дома, пока Эмма поднималась, и теперь в её руке был стакан воды и две небольшие капсулы из утреннего рецепта.
— Выпей это, — спокойно сказала Дженна, мягко подтолкнув стакан и таблетки по гладкой поверхности стола прямо к руке Эммы. — Доктор сказал принимать первую порцию сразу после клиники, во время еды. — Эмма застыла с вилкой в руке. Внутри неё по привычке вскипело упрямство. Она снова начала спорить, её голос прозвучал раздраженно и устало. — Я же сказала, я сама разберусь со своими лекарствами, Дженна. Хватит совать их мне под нос. Я доем и выпью, если посчитаю нужным. Хватит нянчиться со мной! — Но Дженна не стала вступать в эту полемику. Она не проронила ни слова, не начала оправдываться или злиться в ответ. Она просто осталась стоять рядом, скрестив руки на груди, и молча, непреклонно смотрела Эмме прямо в глаза. В этом взгляде была такая глубокая, железобетонная решимость, что Эмма поняла: Дженна не сдвинется с этого места, пока таблетки не окажутся у неё во рту. Пытаться переупрямить её сейчас было бесполезно. Глухо рыкнув, Эмма сдалась. Она резко схватила капсулы, забросила их в рот и в два глотка осушила стакан воды, со стуком опустив его на столешницу.
— Довольна? — огрызнулась она.
Аппетит пропал окончательно. Эмма бросила вилку, так и не доев, оставила полуоткрытый контейнер с едой прямо на столе и, круто развернувшись, быстрыми шагами отправилась в гостевую комнату, с силой закрыв за собой дверь. Оставшись одна в звенящей тишине кухни, Дженна устало выдохнула. Она убрала стакан, закрыла контейнер и на автомате прошла в гостиную. Бессильно опустившись на глубокий диван, она подтянула колени к груди. Рядом тут же устроилась её собака, положив тяжелую голову ей на бедро. Дженна механически перебирала шерсть питомца, пока в её голове по кругу прокручивались мысли о том, что она услышала сегодня в кабинете врача.
«Трое суток без сна», — эта фраза Эммы эхом отзывалась в её мыслях, заставляя сердце сжиматься от подсознательного ужаса. Дженна понимала, что Эмма скрывала масштаб своей катастрофы за маской сильной и независимой женщины, но реальность оказалась куда страшнее. Она думала о многолетней инсомнии Эммы, о том, как та с шестнадцати лет разрушала себя работой, экзаменами и обработкой кадров по ночам. Дженне было невыносимо больно осознавать, сколько одиночества и скрытого страдания пряталось за этим колючим, агрессивным поведением фотографа. Она дала себе мысленное обещание, что доведёт это лечение до конца, чего бы ей это ни стоило.
Спустя два часа Эмме в своей комнате стало невыносимо скучно. Спать от таблеток ещё не хотелось, а тупое созерцание потолка только нагоняло тоску. Её былая злость на Дженну полностью прошла, оставив после себя лишь легкую ментальную усталость. Теперь, в тишине, внутри неё снова разрослось то самое приятное, щемящее чувство от того, что о ней так отчаянно и бесцеремонно позаботились. Ей давно не было так спокойно от осознания, что кто-то готов выдержать её крики ради её же спасения. Эмма максимально отрицала это внутри себя, мысленно твердя: «Это просто потому, что ей нужна обложка, это просто деловые отношения», но сердце уже знало правду. Не выдержав одиночества, Эмма тихо приоткрыла дверь и спустилась в гостиную. Её шаги по мягкому ковру были абсолютно бесшумными. На диване в полумраке горел только экран телевизора, шёл какой-то старый фильм. Дженна сидела, обняв собаку, погруженная в свои мысли. Эмма аккуратно, стараясь не издавать ни звука, прошла через комнату и молча села на другой, самый крайний конец большого дивана. Дженна действительно не замечала её присутствия до тех пор, пока матрас под ними слегка не просел. Дженна вздрогнула от неожиданности и повернула голову. Увидев Эмму, которая сидела, подтянув к себе подушку и глядя на экран, Дженну мгновенно охватило такое мощное, лавинообразное облегчение, что с её плеч словно спал огромный груз. Эмма больше не была той разъяренной, закрытой фурией, что кричала в машине. Её поза была расслабленной, а взгляд, умиротворенным. В этой уютной тишине гостиной стена между ними наконец-то начала медленно осыпаться.
Собака Дженны по имени Твигс мгновенно уловила появление человека на другом конце дивана. Приподняв уши, она бросила короткий взгляд на свою хозяйку, а затем, тихо перебирая лапами по обивке, решительно перебралась к Эмме. Без тени сомнения собака свернулась калачиком и доверчиво положила свою пушистую тёплую голову прямо на бедро фотографа, тихонько вздохнув от удовольствия. Эмма замерла, опустив взгляд вниз. Её лицо по привычке попыталось принять выражение холодного раздражения, но в полумраке гостиной это выглядело скорее растерянно.
— Твигс, ну и что ты делаешь? — Негромко, стараясь говорить строго, прошептала Эмма, хотя её голос прозвучал неожиданно мягко. — Иди обратно. Твоя хозяйка сидит там, видишь? Иди к ней. — Однако собака даже не шелохнулась. Она лишь сильнее прижалась к её ноге, полностью игнорируя команду и демонстрируя абсолютную безопасность рядом с этой закрытой девушкой. Эмма вздохнула, признавая поражение перед этим пушистым созданием. Её левая рука, всё ещё слегка подрагивающая от усталости, медленно опустилась на голову собаки. Тонкие пальцы зарылись в густую шерсть, осторожно поглаживая собаку за ухом. Этот ритуал подействовал на Эмму странно: монотонные движения и чужое ровное тепло убаюкивали её, окончательно вымывая из головы остатки дневного напряжения. Внутри Дженны в этот момент разлилось невероятное, щемящее тепло. Она сидела замерев, боясь шевельнуться и разрушить это хрупкое мгновение. Дженна знала характер своей любимицы, Твигс была крайне избирательна и обычно полностью игнорировала любых гостей, предпочитая держаться от чужих людей на расстоянии. То, что она так искренне и быстро полюбила Эмму, значило очень много. Животные не умели врать, Твигс чувствовала, что за колючей броней этой надломленной девушки скрывается доброе и глубоко израненное сердце. Дженна слегка улыбнулась, чувствуя, как нежность к Эмме затапливает её с головой, вытесняя весь страх, который она испытала в кабинете врача. Они продолжили смотреть фильм молча. Неоновые отсветы экрана лениво скользили по стенам гостиной, а тихий звук фильма заполнял пространство между ними, делая тишину уютной и совершенно безопасной.
Через некоторое время, когда на экране поползли финальные титры и комната погрузилась в мягкий полумрак, Дженна медленно повернула голову. То, что она увидела, заставило её сердце забиться чуть медленнее от нахлынувшего умиления.
Эмма спала. Дневные лекарства, тепло домашнего уюта и полное эмоциональное истощение наконец взяли своё. Она уснула прямо так, в одежде, сильно развалившись на диване и закинув голову на мягкую спинку. Её бледное лицо в полумраке казалось удивительно спокойным, а черты, мягкими, без привычной суровой гримасы защитной обороны. Правая рука Эммы так и осталась лежать на Твигс, которая точно так же крепко спала рядом с ней, уткнувшись носом в её ладонь. Они спали вместе, дыша в один глубокий, размеренный такт. Дженна затаила дыхание. Это зрелище было настолько чистым и кинематографичным, что она просто не смогла сдержаться. Она осторожно, стараясь не издать ни звука, потянулась к журнальному столику, взяла свой телефон и сделала быстрый снимок. На экране отобразился кадр: мягкий свет от телевизора, уставшая, но наконец-то отдыхающая Эмма и пушистая Твигс на её бедре. Дженна сохранила фото, пообещав себе показать его Эмме, когда та будет готова посмеяться над своей «независимостью».
Посмотрев на часы, Дженна поняла, что уже глубокая ночь. Она осторожно поднялась с дивана и подошла к Эмме ближе, вглядываясь в её спящее лицо. По глубокому, ровному дыханию подруги было ясно: Эмма ушла в глубокий, целительный сон и вряд ли проснётся от шороха. Дженна здраво оценила свои силы, на себе она измождённую, но всё же высокую Эмму до гостевой спальни точно не дотащит, а будить её сейчас было бы настоящим преступлением против её здоровья. Решив оставить их так, Дженна аккуратно взяла лежащий на кресле большой плед и накрыла им Эмму до самого подбородка, бережно подоткнув края. Твигс лишь лениво приоткрыла один глаз и тут же снова заснула. — Спи, Майерс, — едва слышно прошептала Дженна, бросив на неё последний, полный нежности взгляд.
Она выключила телевизор, погружая гостиную в полную темноту, и тихо, на цыпочках, ушла спать к себе в комнату, чувствуя, что эта неделя подготовки и сегодняшний тяжелый день наконец-то принесли свои первые, самые важные плоды.
В начале восьмого утра Эмма резко открыла глаза, мгновенно выныривая из глубокого сна. Первые несколько секунд она дезориентированно моргала, тупо глядя на высокий потолок незнакомой гостиной. Реальность возвращалась со скрипом: она поняла, что лежит на диване, укрытая мягким пледом до самого подбородка, а её тело сковано непривычной тяжестью. Эмма опустила взгляд и искренне удивилась, прямо на её животе и бедрах, свернувшись уютным калачиком, спала Твигс. Внутри Эммы тут же проснулась привычная, колючая настороженность. Защитные барьеры заставили её поспешно отпихнуть от себя собаку, бережно, но настойчиво сдвигая её на диван.
— Так, ну-ка слезай, — хрипло пробормотала она. Эмма поднялась и зашипела от боли, мышцы, затекшие после сна в неудобной позе и в уличной одежде, нещадно ломило. Она попыталась вытянуть руки вперед, но с досадой обнаружила, что тремор всё ещё сильный. Пальцы мелко дрожали, а в предплечьях сохранялось тянущее, неприятное напряжение. Вздохнув, она побрела на кухню, твёрдо намеренная приготовить себе завтрак и доказать, что вчерашний провал с лопаткой был лишь досадной случайностью. Эмма подошла к плите, её движения были скованными, а в голове упрямо стучала одна мысль: «Я справлюсь. Сама».
Ровно в пол-восьмого утра Дженну разбудили смутно знакомые глухие звуки, доносившиеся снизу. С кухни доносился жалобный скулеж собаки, грохот дверцы какого-то шкафа и раздраженный, сонный голос Эммы, которая настойчиво повторяла:
— Твигс, отстань от меня. Иди на место. Прекрати это.
Дженна взглянула на экран телефона, увидела время и слегка улыбнулась. Накинув шелковый халат, она быстро спустилась по лестнице. Ей открылась картина: Твигс преданно крутилась вокруг ног Эммы, то и дело вставая на неё передними лапами и пытаясь привлечь внимание, а Эмма, со спутанными волосами и в той же вчерашней кофте, хмуро лазала по верхним ящикам, пытаясь что-то найти.
— Что, дубль три, Майерс? — Тихо пошутила Дженна, оперевшись плечом о дверной косяк. В её глазах плясали теплые смешинки. — Что ты ищешь на этот раз? — Эмма резко обернулась, её лицо мгновенно приняло привычное недовольное выражение. — Мне нужна кастрюля, — буркнула она, пряча дрожащую руку за спину. — Хочу сварить овсянку. И у тебя снова ничего не найти. — Дженна лишь покачала головой. Она подошла к плите, открыла один из нижних выдвижных ящиков, тот самый, мимо которого Эмма только что прошла, и достала небольшую ковшик-кастрюлю с антипригарным покрытием. Поставив её перед фотографом, Дженна заглянула ей в лицо. — Раз уж ты у нас снова шеф-повар, приготовь завтрак и на меня, ладно? Я бы не отказалась от каши. — Затем Дженна развернулась, подошла к своей сумке, лежащей на тумбочке, и достала оттуда блистер с утренними таблетками, которые они вчера привезли из клиники. Вернувшись к кухонному острову, она набрала стакан фильтрованной воды и протянула капсулы Эмме.
Эмма замерла. Её взгляд заметался: она с нескрываемым раздражением посмотрела сначала на Дженну, затем на протянутые таблетки, а потом снова в проницательные темно-карие глаза подруги. Внутри неё опять вскипело упрямство сильной и независимой девушки, которой претила сама мысль о том, что её лечат по расписанию.
— Ты сейчас серьезно? — Резко спросила Эмма, скрестив руки на груди. — Семь утра, Дженна. Я спала. Я нормально себя чувствую. Хватит пичкать меня этой дрянью. — Абсолютно серьезно, — ровно ответила Дженна, не убирая руки. Её взгляд был мягким, но в нём читалась та самая железная, непреклонная воля, об которую Эмма вчера уже разбила свою гордость. — Врач сказал: утром и вечером. Пей, Эм. Не заставляй меня стоять здесь весь день. — Эмма тяжело, шумно вздохнула. Поняв, что Дженна снова не отступит, а устраивать скандал на голодный желудок нет никаких сил, она закатила глаза так, что, казалось, ещё секунда, и они не вернутся назад. Нехотя протянув руку, она выхватила таблетки. Пальцы при этом заметно тряслись, металлическая фольга блистера тихо зашуршала. Эмма забросила капсулы в рот и в несколько быстрых глотков запила их водой, со стуком поставив стакан на столешницу.
— Всё? Ты довольна, няня? — язвительно бросила она. — Вполне, — Дженна проигнорировала её тон, тепло улыбнувшись, и села на барный стул напротив.
Эмма отвернулась к плите и принялась за приготовление завтрака. Она насыпала овсянку, налила молоко, её движения были угловатыми и резкими. Дженна молча сидела сзади и внимательно наблюдала за ней. От её взгляда не укрылось то, какими каменными, напряжёнными до предела оставались плечи Эммы, та держалась так, словно ежесекундно ждала удара в спину. Но больше всего Дженну тревожили руки подруги. Когда Эмма взяла ложку, чтобы размешать кашу, столовый прибор в её пальцах снова мелко задрожал, издавая тихий, едва слышный стук о края кастрюли.
Внутри Дженны снова болезненно сжалось сердце. Она понимала, что многолетняя бессонница не пройдет за одну ночь, и этот тремор, лишь напоминание о том, как долго Эмма уничтожала себя. Ей отчаянно хотелось подойти, положить ладони на эти напряженные плечи и заставить Эмму расслабиться, но она сдержалась, зная, что сейчас это лишь спровоцирует новую вспышку защитной агрессии. Она просто сидела и ждала, давая Эмме возможность вернуть себе хотя бы иллюзию контроля над своей жизнью через этот простой утренний ритуал.
Эмма закончила возиться у плиты и с глухим стуком поставила перед Дженной тарелку с дымящейся овсянкой. Себе же она, помимо каши, насыпала еще и целую глубокую миску кукурузных хлопьев с молоком, словно пыталась компенсировать организму все те калории, которые он сжёг за двое суток безумного бодрствования. Она села напротив, по-прежнему держа спину неестественно прямой, и принялась молча, сосредоточенно есть.
Они сидели в уютной утренней тишине, нарушаемой лишь тихим похрустыванием хлопьев. Дженна неторопливо помешивала кашу, и вдруг на её губах заиграла хитрая, задорная улыбка. Вспомнив про ночной снимок, она достала из кармана халата телефон, разблокировала экран и, повернув его к Эмме, пододвинула поближе к её тарелке.
— Взгляни-ка, Майерс. По-моему, это твой лучший кадр за неделю. — Эмма лениво подняла глаза, ожидая увидеть какие-нибудь рабочие превью со вчерашней съёмки, но в следующую секунду буквально обалдела. С экрана телефона на неё смотрела она сама: растрёпанная, спящая без задних ног в уличной одежде, а на её животе, свернувшись уютным комком, сопела Твигс. От неожиданности Эмма едва не подавилась хлопьями. Густая краска смущения мгновенно залила её бледные щёки, доходя до самых мочек ушей. Внутри неё с грохотом рухнула вся тщательно выстроенная броня «холодной и независимой одиночки».
— Ты… ты когда это сделала?! — Эмма резко выпрямилась, её голос сорвался на возмущённый шёпот. Она попыталась выхватить телефон, но Дженна ловко перехватила аппарат, прижав его к груди. — Удали это немедленно! Дженна, я серьезно, удали эту чушь! Я выгляжу как бездомная, которую приютили из жалости!
— Ну уж нет, — Дженна весело и звонко рассмеялась, искренне наслаждаясь редким зрелищем — смущённой Эммой Майерс. — Этот шедевр останется в моей галерее навсегда. Буду показывать его редакторам журналов, когда они начнут жаловаться на твой скверный характер в студии. Смотрите, мол, на самом деле она милая и любит собачек. — Эмма злобно прищурилась, изо всех сил стараясь вернуть лицу суровое выражение, хотя горящие щёки полностью её выдавали. — Ах так? Ладно, Ортега. Играй в свои игры. Но учти: я профессиональный фотограф. Я нарою на тебя такой компромат в этом доме, что ты сама будешь умолять меня об удалении. Я засниму, как ты спишь с открытым ртом или путаешься в собственных волосах по утрам. Ты объявила мне войну. — Жду с нетерпением, Майерс, — Дженна подмигнула ей и преспокойно вернулась к своей каше.
Эмма доела свой завтрак гораздо быстрее Дженны. Отодвинув пустую миску, она упрямо откинулась на высокую спинку стула. В этот момент она почувствовала, как под столом к её ноге снова кто-то деликатно подкрался. Твигс, совершенно не обращая внимания на утреннее «выдворение», опять доверчиво положила свою тёплую пушистую голову прямо на бедро Эммы. Эмма раздраженно, с наигранным мученичеством закатила глаза, но прогонять собаку не стала. Вместо этого её пальцы на автомате опустились на мягкую шерсть, а сама она уставилась на Дженну долгим, задумчивым и непривычно серьезным взглядом. В голове Эммы за эти несколько минут созрел план. Ей до смерти надоело чувствовать себя беспомощной пациенткой, надоел этот вечный контроль со стороны Дженны, но и спорить из-за каждой таблетки, тратя остатки сил, ей тоже не хотелось. Фотограф внутри неё требовал реванша, вернуть себе власть хотя бы через объектив.
— Ладно, — нарушила тишину Эмма, продолжая пристально смотреть на Дженну. — У меня есть идея, как всем нам существенно упростить жизнь. И избавить тебя от роли моей няньки. —
Дженна отложила ложку и с любопытством приподняла бровь. — И какая же? Я вся в внимании. — Сделка, — Эмма подалась чуть вперёд, её взгляд стал хищным, профессиональным. — Ты даёшь мне полное право фотографировать тебя. Так, как я хочу, и где я хочу. Без стилистов, без цензуры, без продюсеров. Ты будешь беспрекословно исполнять абсолютно всё, что я скажу тебе в кадре. Ты станешь моей личной моделью на моих условиях. — Дженна на секунду нахмурилась, улавливая подвох.
— А что взамен, Эм?
— Взамен я даю тебе слово, — Эмма сглотнула, словно это обещание давалось ей с колоссальным трудом. — Я обещаю, что буду без криков, без споров и без этого идиотского закатывания глаз пить все твои чертовы таблетки по часам. Тогда, когда ты мне их протянешь. Идёт? —
Услышав это обещание, Дженна глубоко задумалась. Предложение было заманчивым. Больше всего на свете она хотела, чтобы Эмма лечилась и не уничтожала свой мозг бессонницей. Если ради этого нужно было встать перед её камерой, Дженна была готова. Она посмотрела на Эмму, взвешивая все «за» и «против», и наконец кивнула.
— Хорошо. Я согласна. Это честный обмен. Мы начнем эту съёмку тогда, когда я посчитаю нужным. Например, на следующей неделе, когда ты немного восстановишься и сдашь анализы… — Нет, — резко перебила её Эмма, и в её глазах зажглись упрямые, фанатичные искры. — Никаких «следующих недель». Фотосессия будет сегодня. Вечером. — Дженне это мгновенно не понравилось. Лицо её помрачнело, а в голосе послышались строгие нотки. — Эмма, ты с ума сошла? Ты проспала всего несколько часов на диване после двух суток ада! У тебя руки до сих пор ходят ходуном. Какая съёмка сегодня вечером? Врач сказал отдыхать! — Эмма лишь победно, едва заметно улыбнулась уголками губ. Она откинулась назад, продолжая лениво поглаживать собаку, и напомнила Дженне условия их только что заключённого пакта:
— Напоминаю, Ортега: ты согласилась исполнять всё, что я скажу, и где я скажу. Про время мы не спорили. Если ты хочешь, чтобы в обед и вечером я послушно выпила лекарства из твоих рук, и слушала тебя, сегодня на закате ты будешь работать со мной в этой квартире. Ну так что? Ты держишь своё слово или твоя забота обо мне заканчивается там, где начинается твой личный комфорт? — Этот приём был запрещённым, но чертовски действенным. Дженна уставилась на неё, понимая, что Эмма поймала её в собственную ловушку. С одной стороны, нагружать Эмму работой сейчас было безумием. С другой, это был единственный способ заставить эту невыносимую девушку лечиться добровольно. Дженна шумно, выдохнула через нос и отвела взгляд.
— Ладно, Майерс. Твоя взяла. Сегодня вечером. Но учти: если ты хоть на секунду пошатнешься или у тебя закружится голова, я прекращаю этот фарс, и ты отправляешься в кровать. По рукам? — По рукам, — выдохнула Эмма, чувствуя, как внутри неё впервые за долгое время разливается чистый, ничем не разбавленный азарт предвкушения.
Едва Дженна озвучила своё неохотное согласие, как Эмма, словно получив мощный заряд адреналина, резко вскочила со стула. Вся её недавняя заторможенность испарилась. Одним слитным, неожиданно быстрым движением она подхватила Твигс с пола на руки. Собака даже пикнуть не успела, лишь удивлённо захлопала глазами, прижимаясь к кофте фотографа. — Где её поводок? — выпалила Эмма, оглядывая прихожую хищным, ищущим взглядом. Её глаза лихорадочно блестели, а голос звучал звонко и требовательно. Дженна, всё ещё сидевшая за столом с ложкой в руке, просто лишилась дара речи от такой резкой перемены энергии. Она удивлённо округлила глаза, переводя взгляд с Эммы на ошарашенную собаку.
— Майерс, ты с ума сошла? Куда ты собралась в восемь утра? — Дженна поднялась со стула, недоуменно всплеснув руками. — И куда ты тащишь мою собаку? На улицу посмотри, там едва солнце встало! — Эмма полностью проигнорировала её вопросы, словно Дженна говорила на иностранном языке. Она сделала шаг к выходу и снова настойчиво повторила, чеканя каждое слово:
— Дженна. Где. Поводок.
— На крючке у двери… — растерянно, чисто на автомате ответила Дженна, совершенно сбитая с толку этим напором. Эмма тут же метнулась к двери, взяла длинный кожаный поводок-рулетку и ловко, несмотря на всё ещё заметный тремор в пальцах, пристегнула его к ошейнику собаки. Опустив собаку на пол, Эмма накинула куртку и повернулась к ошеломлённой хозяйке квартиры. На её лице блуждала какая-то странная, упрямая решимость.
— Нам нужно проветриться. Врач сказал, что свежий воздух полезен для нервной системы, вот я и выполняю предписания, — бросила Эмма, даже не пытаясь скрыть иронию. — Не скучай, Ортега. — Прежде чем Дженна успела вымолвить хоть слово протеста или напомнить, что гулять с собакой, вообще-то её обязанность, Эмма решительно толкнула входную дверь и вышла из квартиры. Щелчок замка прозвучал в утренней тишине особенно громко. Дженна осталась стоять посреди кухни в полном, абсолютном недоумении. Внутри неё боролись паника, глухое раздражение и странное восхищение тем, сколько упрямой, неукротимой жизни было в этой девчонке, даже когда её организм находился на грани истощения.
Чтобы как-то занять себя и заглушить тревожные мысли, Дженна решила устроить генеральную уборку. Она включила музыку на фоне, вооружилась тряпками, моющими средствами и принялась яростно отмывать и без того чистые поверхности кухонного острова, зеркала в гостиной и разбирать вещи. Время тянулось невыносимо медленно. Прошёл час, затем второй, третий… Мобильный Эммы был недоступен, и Дженна уже всерьёз начала паниковать, проклиная себя за то, что отпустила её одну в таком состоянии.
Спустя долгие четыре часа в прихожей наконец раздался заветный, тяжелый звук поворачивающегося в замке ключа. Дженна тут же бросила швабру и буквально полетела в коридор. Внутри неё кипело законное возмущение. Она уже мысленно приготовила целую тираду о том, как безответственно пропадать на полдня после нервного срыва, не отвечая на звонки. Но стоило ей переступить порог прихожей, как все заготовленные слова намертво застряли у неё в горле. Дженна замерла, её челюсть буквально поползла вниз от шока.
Картина в коридоре была неописуемой.
Твигс, когда-то пушистая и чистая, сейчас представляла собой сплошной движущийся комок серо-коричневой грязи. Собака была с ног до головы облеплена мокрыми листьями, какой-то травой и тиной, словно она только что самозабвенно искупалась в самом глубоком болоте Лос-Анджелеса. При этом хвост счастливого животного ходил ходуном из стороны в сторону, пачкая жидкой грязью светлые обои.
Рядом стояла Эмма. В одной руке она держала поводок и большой, плотный бумажный пакет из дорогого винтажного магазина, из которого пренебрежительно торчал кусок какой-то ткани. В другой руке у неё был пластиковый пакет поменьше, из которого доносился отчетливый запах свежих круассанов и ягод. Но её собственный вид шокировал Дженну ничуть не меньше. Синие джинсы Эммы почти по самое колено были покрыты толстым слоем густой, засохшей грязи. На её светлом оверсайз-худи и прямо в районе бёдер красовались чёткие, грязные отпечатки маленьких собачьих лап, очевидно, Твигс неоднократно прыгала на неё от радости. Ткань на рукавах в районе предплечий тоже была испачкана болотной жижей. Эмма стояла посреди этого хаоса, тяжело дыша, её щеки горели здоровым, ярким румянцем от долгой ходьбы, а в глазах впервые за неделю не было той стеклянной, мертвенной пустоты. Она посмотрела на застывшую в немом шоке Дженну и неловко, почти виновато улыбнулась, обнажая ровные зубы. Она покрепче перехватила тяжелый пакет с одеждой для их вечерней фотосессии.
— Ну… — Эмма поскребла пальцем испачканный в грязи рукав и приподняла пакет с выпечкой. — Мы немного увлеклись. Оказалось, что Твигс очень любит гонять уток у пруда в парке. А я… Я просто не успела её перехватить. Зато я заскочила в один шоурум за вещами для кадра и купила нам кофе с круассанами. — Дженна продолжала переводить взгляд со счастливой, грязной собаки на неловко улыбающуюся, чумазую Эмму, нагруженную пакетами. Внутри неё поднялась огромная, теплая волна, смесь шока, смеха и какого-то невероятного, глубокого облегчения. Напряжение последних дней окончательно лопнуло. Тишина прихожей, скованная немым шоком Дженны, продержалась еще секунду, а затем Ортега просто не выдержала. Она прикрыла рот ладонью, но звонкий, искренний смех всё равно вырвался наружу. Дженна смеялась до слез, глядя на эту нелепую и умилительную картину. Глядя на неё, Эмма сначала попыталась нахмуриться, но её губы дрогнули, и она тоже тихо, хрипло рассмеялась, роняя плечи. Весь этот накопленный за неделю тяжелый, удушливый панцирь из взаимных обид и недомолвок окончательно разбился.
— Ладно, ходячая катастрофа, — сквозь смех выдохнула Дженна, утирая слезу в уголке глаза. — Марш в ванную. Оба. Я отмывать Твигс, а сама снимай эти грязные шмотки. Я принесу тебе что-нибудь чистое. — Эмма посмотрела на виляющую грязным хвостом собаку и почувствовала укол совести. В конце концов, это она не уследила за чужим питомцем у пруда, увлекшись своими мыслями. — Нет, я сама её помою, — упрямо буркнула Эмма. — Это моя вина.
Она наклонилась и, ловко подхватив мокрую от болотной жижи Твигс на руки, потащила её по коридору. Собака весила прилично, и Дженна, округлив глаза, пошла следом. — Майерс, ты с ума сошла? — Удивилась Дженна. — Поставь её! У неё вообще-то есть команда «мыться», она сама дойдет до коврика в ванной. Тебе нельзя сейчас тяжести таскать после двух дней без сна! — У меня есть сила для этого, Ортега. Не придумывай, — бросила через плечо Эмма, даже не обернувшись. Она толкнула бедром дверь ванной комнаты и осторожно опустила грязное животное в белоснежную чашу ванны. Твигс тут же отряхнулась, обдав стены мелкими серыми брызгами. Эмма выпрямилась и взглянула на себя в огромное зеркало. Светлое оверсайз-худи было безнадежно испорчено грязными отпечатками лап и болотной тиной. Поняв, что работать в этом невозможно, Эмма без лишних раздумий перекрестила руки, потянула ткань вверх и одним уверенным движением скинула с себя тяжелую толстовку, небрежно бросив её в плетёную корзину для белья.
Она осталась в одном лишь черном спортивном топе на лямках.
Дженна, которая как раз заходила в ванную с намерением дать вещи, застыла на самом пороге, словно наткнувшись на невидимую стену. Слова застряли у неё в горле, а взгляд намертво пригвоздило к фигуре подруги. Из-за сильного истощения Эммы, её бледности и вечных проблем со здоровьем, Дженна подсознательно ожидала увидеть под мешковатой одеждой хрупкое, болезненно худое тело с выпирающими ребрами и острыми ключицами. Но реальность оказалась совершенно иной. Большие, объемные вещи Эммы скрывали потрясающую, рельефную фигуру.
Тело Майерс не было перекаченным, как у бодибилдеров, но в нём чувствовалась сухая, породистая атлетичность. Под матовой кожей четко прорисовывался рельеф подтянутого живота с аккуратными кубиками пресса. Широкие, развернутые плечи и прямая спина выдавали в ней человека, который привык часами носить на себе тяжелое съемочное оборудование. Особенно сильно взгляд Дженны притягивали её руки, сильные, с красивым очертанием трицепсов и бицепсов. На предплечьях, прямо под кожей, переплетались тонкие, отчетливо видные вены, доходящие до самых запястий. В этом теле не было ни капли слабости: оно выглядело собранным, сильным и дико притягательным.
Дженна буквально впилась в неё глазами, чувствуя, как внутри разливается странное, обжигающее оцепенение. Её дыхание перехватило. Она никогда не видела Эмму такой обнаженной и настоящей, без её вечной бесформенной брони. Эмма же, совершенно не обращая внимания на этот прожигающий, гипнотический взгляд, уже включила теплую воду. Она настроила напор душа и опустилась на колени перед краем ванны. Её сильные руки уверенно удерживали Твигс, пока она тщательно смывала болотную грязь с шерсти. Тонкие струи воды стекали по предплечьям Эмы, заставляя вены проступать еще отчетливее. Она действовала спокойно и сосредоточенно, полностью погруженная в процесс и игнорируя то электричество, которое прямо сейчас осязаемо сгустилось в воздухе маленькой комнаты. Шум тёплой воды, бьющей о фаянс ванны, создавал плотную звуковую завесу. Эмма бережно перебирала пальцами мокрую шёрстку Твигс, смывая последние серо-коричневые разводы. Её сильные, рельефные руки были полностью мокрыми, капли воды стекали по предплечьям, очерчивая напряжённые вены и перекатывающиеся мышцы. В какой-то момент, устав нагибаться, Эмма шумно выдохнула, смахнула тыльной стороной ладони прядь волос с лица и наконец повернула голову к дверям. Она собиралась попросить шампунь для собак, но слова застыли у неё на губах. Эмма наткнулась на пристальный, гипнотический взгляд Дженны. Ортега стояла на пороге, буквально впившись глазами в её обнажённый торс, в четкие линии пресса и сильные плечи. Этот взгляд не был просто удивлённым, он был обжигающим, глубоким и пугающе долгим. Между ними в тесном пространстве ванной, окутанной влажным паром, мгновенно вспыхнуло такое мощное электричество, что у Эммы перехватило дыхание. Внутри неё всё перевернулось. Годами она прятала своё тело за безразмерными оверсайз-вещами, используя их как ментальный щит, защиту от чужого внимания. Видеть, как Дженна разглядывает её скрытый рельеф, было до безумия непривычно. Эмма почувствовала, как к горлу подступает волна смущения, но вместе с тем где-то глубоко в груди отозвалось дикое, доселе незнакомое торжество. Ей впервые не захотелось закрыться. Ей захотелось выпрямить спину ещё сильнее. Однако снаружи она заставила себя остаться невозмутимой, лишь слегка приподняла бровь, прерывая затянувшееся молчание.
— Ортега? — хрипло, с лёгкой хрипотцой произнесла Эмма, не отводя глаз от лица подруги. — Ты так смотришь, будто призрака увидела. Или я настолько грязная? — Звук голоса Эммы подействовал на Дженну как пощёчина. Она резко вздрогнула, выходя из оцепенения, и краска стыда мгновенно залила её лицо, доходя до скул. Дженна чертовски испугалась, что её поймали с поличным. Пытаясь судорожно скрыть своё смущение и сделать вид, что ничего не произошло, она засуетилась. Её взгляд заметался по полкам, пока не зацепился за висящее на крючке большое махровое полотенце.
— Я… нет, я просто задумалась, — быстро, слишком поспешно заговорила Дженна, путаясь в словах. Её сердце колотилось в ушах. Она сорвала полотенце с петли и шагнула вперёд, протягивая его Эмме, стараясь смотреть исключительно на мокрую Твигс, а не на рельефный живот фотографа. — Вот, держи. Для собаки. Чтобы она не залила весь коридор, когда ты закончишь. — Эмма молча протянула руку и взяла полотенце. Их пальцы на секунду соприкоснулись, горячая ладонь Дженны мазнула по влажной, прохладной коже Эммы, отчего обеих словно ударило током.
— Спасибо, — тихо ответила Эмма, внимательно отслеживая каждое мимолётное движение подруги. Её взгляд стал мягче, колючая защита окончательно растаяла. — Да, не за что. Я… Я пойду на кухню. Разберу круассаны. Поторопись, а то кофе остынет, — пробормотала Дженна, пятясь назад к выходу.
Она буквально вылетела из ванной комнаты, прижавшись спиной к закрытой двери коридора, и сделала глубокий, судорожный вдох. Её сердце никак не хотело успокаиваться, а перед глазами всё ещё стоял этот невероятный образ: сильная, рельефная Эмма в чёрном топе, залитая мягким светом и каплями воды. Дженна поняла, что эта домашняя фотосессия, которую они запланировали на вечер, станет для них обеих чем-то куда более личным и опасным, чем всё, что они делали до этого.
Спустя долгие два часа Эмма наконец закончила со всеми водными процедурами. Она тщательно высушила Твигс, убрала за собой ванную и помылась сама, с огромным облегчением смыв с кожи болотную тину и липкий студийный пот. Старые, испачканные джинсы и толстовка отправились в стирку, а вместо них Эмма надела свежие, чистые и аккуратно выглаженные вещи. Из зеркала на неё теперь смотрел человек, который хотя бы внешне возвращался к нормальной жизни.
Выйдя в коридор, Эмма прямиком направилась к Дженне. В руках она уверенно держала тот самый плотный бумажный пакет из винтажного шоурума. Вся былая неловкость после недавней сцены в ванной испарилась, сейчас в Эмме снова проснулся дотошный, бескомпромиссный режиссер кадра. Она протянула пакет Дженне, и её голос прозвучал как прямой, не терпящий возражений приказ:
— Надень то, что там лежит. И сделай макияж в готическом стиле. Мрачные смоки, четкие линии. Нам нужен сильный контраст. — Дженна удивленно приняла пакет, заглядывая внутрь, и приподняла бровь. — Готика? Эм, мы ведь договаривались на домашнюю съемку в гостиной, разве нет? — Планы изменились, — Эмма качнула головой, и в её глазах зажглись упрямые искры. — Мы едем на пляж Малибу. На то самое место у скал, где мы в первый раз остались вдвоем за разговорами после нашей второй съемки. Помнишь? Там сейчас будет идеальный, рваный закатный свет. Утесы, черные камни и бушующий океан, идеальная декорация для того, что я задумала. — Дженна пару секунд молча всматривалась в лицо подруги, пытаясь отыскать там признаки вчерашнего безумия или слабости, но увидела лишь чистую творческую страсть. — Ладно, Майерс, — мягко улыбнулась Дженна, отступая к своей комнате. — Договор есть договор. Я буду готова через полчаса.
Пока Дженна собиралась, Эмма времени зря не теряла. Она буквально на ходу сделала несколько больших глотков уже остывшего, но всё ещё крепкого кофе и быстро съела круассан, наконец-то почувствовав нормальный человеческий голод. Организм под действием утренних лекарств постепенно расслаблялся, хотя пальцы всё ещё мелко подрагивали. Эмма двигалась по квартире выверенно и четко: она бережно укладывала объективы в мягкие пазы кофра, проверяла заряд аккумуляторов и протирала оптику специальной салфеткой. Закончив с техникой, она накинула на себя объемное черное зип-худи, застегнув молнию до самой шеи, словно снова пряча свое рельефное тело от внешнего мира, и закинула тяжелую сумку на плечо. Когда Эмма вышла в гостиную, она резко замерла посреди комнаты. Из её легких словно вышибло весь воздух.
Дженна стояла спиной к ней возле большого зеркала. На ней было то самое платье из пакета, безупречно белое, сделанное из тяжелого, обтягивающего трикотажа, которое сидело на её фигуре как вторая кожа, подчеркивая каждый изгиб бедер и тонкую талию. Белизна ткани создавала оглушительный, почти гипнотический контраст с её смуглой кожей и темными волосами. Дженна как раз подносила к губам помаду чёрного цвета, аккуратно очерчивая контур. От звука шагов Эммы она плавно повернулась, слегка приподняв подбородок. Мрачные, глубокие смоки-айс делали её взгляд кошачьим, опасным и невероятно глубоким.
— Ну как? — Тихо спросила Дженна. На её губах заиграла легкая, дразнящая улыбка. — Соответствует твоим стандартам? — Внутри Эммы в этот момент поселилась одна-единственная, оглушительная мысль, которая заставила её сердце сделать тяжелый, болезненный удар: «Я никогда в жизни не видела никого красивее». — Это было не просто восхищение фотографа удачной моделью. Это было чистое, личное, граничащее с одержимостью чувство, которое напрочь смыло все её ментальные барьеры. Дженна в этом наряде выглядела как падший ангел, сошедший с её лучших снов. Эмме стоило огромных усилий, чтобы сохранить контроль над собственным лицом. Снаружи она осталась абсолютно бесстрастной. Её лицо превратилось в маску профессионального равнодушия, и лишь слегка побелевшие костяшки пальцев, сжимающих ремень сумки, выдавали её внутреннюю бурю.
— Выглядишь в точности так, как и было задумано, — ровно, даже немного прохладно бросила Эмма, разворачиваясь к выходу. — Не задерживайся, свет уходит. — Они вышли в прихожую. Эмма сделала шаг к тумбочке, где по-прежнему лежал металлический брелок от её Мерседеса. Её рука уже потянулась к металлу, но в следующую секунду она резко замерла. В голове вспыхнуло утреннее обещание: быть послушной и не спорить, если Дженна берет контроль на себя. Эмма сглотнула подступивший к горлу ком гордости, медленно опустила руку и, не глядя на подругу, тихо спросила:
— Ну… и кто сегодня поведет? — Дженна, стоявшая рядом, внимательно посмотрела на её опущенные плечи и на то, как Эмма борется со своим вечным желанием всё контролировать. Дженна вовсе не хотела полностью подчинять Эмму себе или ломать её характер, ей важно было лишь её здоровье. Видя, что Эмма искренне пытается сдержать слово, Дженна приняла решение. Она мягко подошла к тумбочке, сама взяла тяжелый металлический брелок и, перехватив ладонь Эммы, аккуратно вложила ключи прямо в её дрожащие, прохладные пальцы. — Ты поведешь, Майерс, — тихо и невероятно тепло произнесла Дженна, слегка сжав её руку своей ладонью, утихомиривая тремор. — Я доверяю тебе. И я знаю, как для тебя важна эта машина. Поехали на наш пляж. — Эмма удивленно подняла на неё глаза, чувствуя, как от этого простого жеста доверия внутри неё окончательно рушатся последние остатки глухой, колючей обороны. Она крепко сжала ключи, кивнула и первая открыла дверь, готовая сотворить этим вечером свой главный шедевр.
Дорога до Малибу тонула в багровых закатных сумерках. Мерседес уверенно рассекал полумрак шоссе Pacific Coast, унося их прочь от шума Лос-Анджелеса. Эмма молча вела машину, крепко сжимая руль. Её руки всё ещё подрагивали, но ощущение контроля над собственным автомобилем и присутствие Дженны рядом возвращали ей крупицы прежней уверенности. Дженна сидела на пассажирском сиденье, повернув голову к Эмме. В полумраке салона её белое платье казалось призрачным саваном, а тёмный макияж делал взгляд бездонным. Она долго всматривалась в сосредоточенный профиль подруги, пока наконец не нарушила тишину. — Эм? Расскажи мне про концепт, — тихо попросила она. — Что это за стиль? Что именно мы снимаем на этом пляже? — Эмма не сразу ответила. Она перестроилась в правый ряд, сбавляя скорость перед поворотом к дикому побережью, и заговорила тихим, глубоким голосом, в котором сквозили интонации не то сказочника, не то безумца:
— Это метафора, Дженн. Представь себе модель, в само существование которой невозможно поверить из-за её нереальной, пугающей красоты. Она, призрак, заполнивший все мысли измученного, сошедшего со ума фотографа. Иллюзия, рождённая его бессонницей и одиночеством. Ты сегодня будешь этой моделью. Этим самым призраком. — Дженна затаила дыхание, вслушиваясь в рваный ритм её слов. — Как давно ты это придумала? — Спросила она, не сводя с неё глаз. — Этот концепт сидит во мне уже очень давно, — Эмма повернула руль, съезжая на грунтовую парковку у тёмных утесов. Машина мягко замерла. Эмма заглушила мотор и наконец повернулась к Дженне. — Я годами носила эту идею в голове, но не могла найти подходящую модель. Никто не мог передать эту правильную грань между живым человеком и галлюцинацией. Пока я не разглядела это в тебе. — Дженна молча кивнула, заворожённая её словами, но внутри неё что-то дрогнуло.
На самом же деле эта мрачная, поэтичная метафора отражала их самих. Эмма была тем самым измученным, сломленным фотографом, чей мир рухнул, а Дженна, прекрасным, нереальным призраком, который ворвался в её серую, удушливую реальность и вытащил со дна. Дженна стала единственным ярким пятном в её безумной бессоннице. Но Эмма была слишком упрямой, слишком закрытой и гордой, чтобы признаться в этом даже самой себе. Для неё было безопаснее завернуть свои зарождающиеся чувства в обёртку рабочего концепта.
Они вышли из машины. Холодный океанский бриз тут же ударил в лицо, донося гул бьющихся о черные скалы волн. Эмма быстро, стараясь не терять уходящий свет, достала из багажника штатив и портативный софтбокс. Они спустились на безлюдный берег. Небо уже потемнело, окрасившись в глубокий чернильно-синий цвет с полосой догорающего золота на горизонте.
Эмма установила рваный, контрастный свет и сделала первые несколько тестовых кадров. Щелчки затвора эхом отдавались в шуме прибоя. Она опустила камеру, вглядываясь в дисплей, и нахмурилась. Что-то было не так. Кадр казался слишком чистым. Слишком идеальным. Глянцевым.
— Стоп, — резко бросила Эмма.
Она отложила камеру на штатив, достала из кармана куртки мягкий карандаш для глаз и скошенную кисть, которые прихватила из дома, и быстрыми шагами подошла к Дженне, стоявшей у кромки воды. Нарушив все границы личного пространства, Эмма остановилась вплотную. Её правая рука, державшая кисть, заметно ходила ходуном от непрекращающегося тремора. Но стоило Эмме аккуратно прикоснуться подушечками пальцев к левой щеке Дженны, чтобы зафиксировать её лицо, как произошло то, что заставило Дженну внутренне вздрогнуть. Тремор рук Эммы мгновенно, резко прекратился. Её пальцы стали твердыми и точными, как у хирурга. Дженна удивленно распахнула глаза, глядя на неё в упор. Она видела, как близко находится лицо Эммы, чувствовала её прерывистое дыхание. И самое главное, Дженна ясно увидела, как в полумраке пляжа расширились зрачки Эммы, когда её взгляд опустился на губы Дженны, а затем снова поднялся к глазам. В этом взгляде было столько затаённой, дикой страсти и уязвимости, что у Дженны перехватило дыхание. Эмма молча, сосредоточенно провела кистью по нижнему веку Дженны, добавляя плотного черного пигмента, а затем бесцеремонно, грубовато смазала его пальцем вниз по щеке. Она сделала то же самое со вторым глазом, размазывая тушь рваными линиями, уходящими к подбородку.
— Этот призрак существовал ранее, — прошептала Эмма, её голос вибрировал от напряжения, пока её пальцы всё еще касались горячей кожи Дженны. — Но она трагично лишилась жизни. Эти следы… Это следы её вечных, застывших слёз. Ты не должна быть красивой куклой, Дженн. Ты должна быть призраком, который причиняет боль своим видом. — Дженна не шевелилась. Она лишь молча смотрела на Эмму, видя, как та борется с собственной слабостью, и позволяя ей делать со своим лицом всё, что угодно. Эмма резко отступила назад, возвращаясь к камере, и тремор тут же вернулся в её пальцы.
Началась магия. Эмма поймала кураж. Вспышка импульсного света выхватывала Дженну из темноты потемневшего неба, создавая невероятную, мистическую картину. Белое обтягивающее платье Дженны в свете вспышки казалось люминесцентным, светящимся изнутри. На фоне грозных черных скал и набегающих пенных волн Малибу она действительно выглядела как призрак, рождённый в воспаленной голове измученного бессонницей фотографа. Мрачные смоки и размазанные по щекам «слезы» из туши придавали её образу пугающую, надломленную грацию. Свет играл на её ключицах, на влажных волосах, растрёпанных ветром. Казалось, её не существует. Будто она, лишь прекрасная, опасная галлюцинация, которая растает, стоит Эмме закрыть глаза.
— Да, Дженн! Смотри прямо в объектив! Как будто ты хочешь забрать мою душу! — Почти кричала Эмма, перемещаясь по мокрому песку, ловя невероятные ракурсы.
Вспышка. Ещё одна. И в какой-то короткий промежуток времени между щелчками затвора, глядя на Дженну через видоискатель, Эмма словно со всего размаху врезалась в бетонную стену. Реальность протрезвила её мозг сильнее любых лекарств. Эмма поймала себя на четкой, кристально ясной и оглушительной мысли: «Я влюблена. Я полностью, до безумия влюблена в эту девушку».
В этот момент её собственная метафора про фотографа и призрака обрела пугающую точность. Дженна заполонила все её мысли, разрушила её одиночество, сломала все замки на её сердце. Эмма по-настоящему, до глубокого ужаса испугалась этого осознания. Всю жизнь она верила, что сильная, независимая и ей никто не нужен. Любовь для неё была равносильна полной сдаче позиций, потере контроля, абсолютной уязвимости перед другим человеком. А уязвимой она быть панически боялась.
Внутри неё всё кричало о том, что нужно бросить камеру и сбежать, скрыться на другом конце мира. Но снаружи Эмма осталась безупречным профессионалом. Её лицо превратилось в ледяную, бесстрастную маску. Ни один мускул не дрогнул на её бледном лице. Она лишь крепче сжала корпус камеры, унимая внутреннюю дрожь, и продолжила фотосессию так, словно внутри неё только что не взорвалась целая вселенная.
— Отлично, Дженн. Последняя серия кадров. Повернись спиной к океану, — ровно скомандовала Эмма, загоняя свой страх и свою внезапную любовь поглубже в темноту своего измученного сознания.
— Стоп. Снято, — глухо произнесла Эмма, опуская камеру. Финальный щелчок затвора растворился в рокоте набегающих на берег волн. Свет окончательно ушёл, оставив пляж Малибу во власти густых, сине-чёрных сумерек. Эмма механически начала складывать штатив и убирать портативный софтбокс в сумку. Её движения были нарочито медленными, ей нужно было выиграть время, чтобы унять бешено колотящееся сердце и взять под контроль накатившую панику после внезапного осознания своей влюблённости.
Они пошли к машине в полном, звенящем молчании. Свежий океанский бриз сменился пронизывающим ночным ветром. Дженна, шедшая чуть впереди, внезапно обхватила себя руками за плечи. Тонкий трикотаж обтягивающего белого платья совершенно не защищал от холода, и её тело начало мелко дрожать. Эмма, шедшая сзади под грузом тяжелого кофра, заметила это сразу. Не говоря ни слова, она на ходу расстегнула молнию своего объемного черного зип-худи, скинула его с плеч и протянула Дженне. Сама Эмма осталась в одной чёрной футболке, подставив себя под холодный ветер, но ей сейчас было абсолютно всё равно, внутренний пожар согревал её сильнее любого солнца. Дженна остановилась, удивлённо взглянув на протянутую кофту, а затем на Эмму.
— Спасибо, — тихо произнесла она, кутаясь в теплую ткань, которая пахла кофе и едва уловимым шлейфом духов Эммы. Кофта была ей велика, скрывая её до самых бедер, и от этого Дженна вдруг показалась себе маленькой и защищенной. — А ты сама? Не замёрзнешь? — Мне нормально, — коротко и отрывисто бросила Эмма, проходя мимо неё к багажнику. — Садись в машину.
Обратный путь до Лос-Анджелеса прошёл в той же удушающей тишине. Эмма вела машину молча, её взгляд был прикован к ночному шоссе, а внутри неё шёл ожесточённый бой. Она до смерти боялась того, что раскопала в собственной душе там, на пляже. Любить Дженну означало полностью доверить ей себя, стать уязвимой, разрушить ту независимость, которую она строила как крепость. Это пугало её до дрожи.
Когда они наконец вернулись домой и зашли в тёплую прихожую, Дженна включила мягкий свет и внимательно посмотрела на подругу. Эмма разулась, аккуратно поставила сумку с техникой и замерла, уставившись в пол. Её подозрительное, глухое молчание стало слишком осязаемым. Дженна сделала шаг к ней, заглядывая в уставшее лицо фотографа. — Эм, что произошло? — Мягко спросила Дженна, улавливая исходящую от неё волну отчуждения. — Ты стала подозрительно молчаливой на обратном пути. Что-то не так с кадрами? Или ты снова плохо себя чувствуешь? — Эмма даже не подняла головы, лишь слабо отмахнулась рукой, изо всех сил стараясь, чтобы её голос звучал максимально повседневно и безразлично:
— Всё в порядке с кадрами. Я просто устала, Дженн. Очень сильно устала. День был длинным. — Дженна понимающе вздохнула. Она прошла на кухню, достала из сумки вечерние таблетки, набрала стакан воды и вернулась в коридор. Она протянула капсулы Эмме, готовая к тому, что та снова начнёт упрямиться или спорить из-за контроля. Но к её удивлению, Эмма не проронила ни слова. Помня об их утреннем уговоре, она спокойно взяла таблетки из рук Дженны, мимолётом коснувшись её тёплых пальцев, быстро запила их водой и вернула пустой стакан. — Спокойной ночи, — тихо сказала Эмма и, развернувшись, ушла в свою гостевую комнату, плотно закрыв за собой дверь.
Дженна осталась стоять в коридоре, чувствуя, что за этой покорностью Эммы прячется что-то глубокое и тайное, но решила не лезть к ней душу. Ей тоже нужно было смыть с лица размазанную тушь и отдохнуть.
Но Эмма спать не собиралась. Сильное снотворное нового поколения уже должно было начать действовать, но творческий экстаз и внутренний хаос оказались сильнее медицинских препаратов. Эмма достала ноутбук, подключила карту памяти и импортировала снимки. Комната погрузилась в темноту, и лишь яркий экран монитора озарял её бледное лицо.
Когда на экране открылись первые готовые кадры в высоком разрешении, Эмма почувствовала, как её рассудок окончательно ускользает. Она начала обрабатывать эти снимки, и с каждым новым кадром буквально сходила со ума. С монитора на неё смотрела Дженна. Ночное небо Малибу, контрастные рваные тени от софита и это обтягивающее белое платье, которое казалось призрачным саваном. Эмма приближала кадры, регулируя контраст и цветокоррекцию, и её взгляд намертво привязывался к деталям. Вот темная помада на её пухлых губах. Вот влажные пряди волос, прилипшие к шее. Но больше всего Эмму уничтожали её глаза. Эти глубокие, бездонные смоки, из-под которых уходили рваные, трагичные дорожки размазанной туши, те самые «застывшие слёзы», которые Эмма сама нарисовала на её лице своими руками. Дженна смотрела с экрана прямо на неё. Этот взгляд был настолько живым, пронизывающим и уязвимым, что Эмме казалось, будто подруга находится прямо здесь, в этой темной комнате, и заглядывает в самую её душу, сдирая слой за слоем всю её мнимую гордость. Эмма судорожно сжимала мышку, её пальцы снова мелко дрожали, но уже не от депривации сна, а от дикого, удушающего напряжения. Она крутила ползунки экспозиции, меняла оттенки, но на самом деле она просто не могла оторваться от лица Дженны. Метафора воплотилась в жизнь на сто процентов: Дженна стала её персональным призраком, галлюцинацией, которая заполонила весь её разум и от которой не было спасения. Эмма смотрела на экран компьютера до боли в глазах, понимая, что этот шедевр навсегда заберёт её сердце. Она была полностью, безвозвратно побеждена.
