Земля-17: Без обратного билета

Первое, что он понял — звук неправильный. Не машины, не сирены, не ветер с залива, к которому он привык за двадцать девять лет, прожитых в двух разных версиях себя. Где-то совсем близко гудела линия электропередач — низко, на одной ноте, будто город сам держал дыхание. Оливер открыл глаза не сразу. Сначала вернулась боль — в затылке, в правом плече, в местах, которые помнили слишком многое, чтобы реагировать на новое одинаково остро. Потом — холод бетона под щекой. Он лежал на боку в узком проходе между двумя складскими корпусами. Над головой — клочок неба, серого, без единой знакомой звезды, хотя звёзды, он знал, не меняются от того, что меняется земля под ногами. Меняется земля — буквально. Он сел. Медленно, проверяя тело так, как учили: пальцы, запястья, рёбра. Всё цело. Лук был при нём — закинут за спину ремнём, который он застегнул машинально ещё вчера вечером, когда выходил на обычный патруль с обычной крыши обычного Стар Сити. Колчан почти полон. Кожаная куртка порвана на локте, неглубокая царапина под ней уже подсохла. Он не помнил удара. Помнил свет — белый, режущий, будто кто-то одним движением разорвал воздух пополам, — и тишину после, абсолютную, в которой даже его собственное сердцебиение на секунду показалось чужим звуком. Поднявшись, он первым делом посмотрел на руки. Не дрожат. Хорошо. Потом — по сторонам. Склады были не его. Кирпич не той кладки, какой кладут в Стар Сити, ржавчина на пожарных лестницах ложится иначе — он слишком много лет провёл, изучая чужие крыши, чтобы не заметить разницы. На стене ближайшего здания — выцветшая реклама с логотипом, которого он никогда не видел. Где-то в квартале от него горел один-единственный фонарь, выхватывая из темноты табличку с названием улицы. Название было незнакомым. Не «где-то на окраине, где я ещё не патрулировал» — незнакомым полностью, до основания, как чужой язык. Он простоял неподвижно почти минуту. Это была привычка, которую он не выбирал — Лиан Юй научил его не двигаться, пока не поймёшь, во что попал. Бессмысленное движение в неизвестности убивает быстрее, чем выжидание. «Диггл», — подумал он первым. Потом — «Фелисити». Потом, с тем тупым, привычным холодом, который он научился не показывать никому: «Тея». Телефон не ловил сеть. Экран горел, но строка состояния была пустой — ни оператора, ни деления. Он сунул его обратно в карман и пошёл вперёд, держась тени. Город просыпался вокруг него медленно, по частям, как будто сам ещё не определился, существует он или нет. Через час Оливер вышел к перекрёстку пошире и увидел первую живую душу — мужчину в форме службы доставки, толкающего тележку с коробками. На борту фургона, припаркованного рядом, было выведено крупными буквами: МЕТРОПОЛИС. Слово ничего ему не сказало. Не город из тех, что он знал по картам, по новостным сводкам, по разговорам с Фелисити о расширении операций. Метрополис не значился нигде в его памяти как место, где он когда-либо мог оказаться. Он подождал, пока мужчина с тележкой отвернётся, и быстро пересёк дорогу, держась линии теней от карнизов. Глаза фиксировали всё: камеры на углах — старые, не той модели, что в Стар Сити; полицейская машина, проехавшая мимо, — другой цвет, другая эмблема на двери; биллборд над автомойкой с лицом человека, чьё имя гласило крупными белыми буквами — ЛЕКСКОРП. Лютор. Он знал это имя — отрывочно, по разведсводкам Фелисити двухлетней давности, когда она копала под одну сделку с оружием, всплывшую через подставную компанию в Метрополисе. Тогда он решил, что это слишком далеко и слишком чужое поле, чтобы лезть. Теперь поле само пришло к нему. К полудню он нашёл заброшенное здание — бывшую прачечную, судя по остаткам вывески, — и устроил в подвале временную точку. Не дом. Просто угол, где можно сесть спиной к стене и не ждать удара ниоткуда, кроме как спереди. Он не позволил себе думать о худшем варианте дольше нескольких секунд. Худший вариант — что он один, что портал, или что бы это ни было, разбросал их не просто по городу, а по разным городам, разным линиям времени, разным версиям реальности, где никого из них не существует вовсе. Он отбросил эту мысль так же, как отбрасывал любую мысль, которая не вела к действию. Сидеть с ней — роскошь, которую он не мог себе позволить ни на Лиан Юй, ни в Гонконге, ни сейчас. Действие было простым: искать. Подниматься выше, смотреть дальше, запоминать ориентиры. К вечеру он нашёл крышу достаточно высокую, чтобы увидеть город целиком — не весь, но достаточно. Метрополис расстилался внизу неровными частями: стеклянные башни в центре, тянущиеся к небу с самоуверенностью, какой не было даже у Стар Сити; и за ними, ближе к воде, — совсем другой пейзаж. Низкие крыши, ржавые краны портовых складов, тёмные кварталы без единого работающего фонаря на три квартала вперёд. Он смотрел на эту тёмную полосу дольше, чем на блеск центра. Профессиональная привычка: свет показывает, где власть. Темнота показывает, где власть не нуждается в свете, чтобы её боялись. Где-то там, в этой темноте, он почувствовал — не увидел, не услышал, просто почувствовал — что на него смотрят. Это было ощущение, знакомое слишком хорошо за годы на острове и после: лёгкое, почти невесомое давление между лопаток, будто прицел держат не на спуске, а просто — держат. Не угроза. Пока не угроза. Скорее наблюдение того, кто умеет ждать дольше, чем умеет бить. Он развернулся резко, лук уже наполовину снят с плеча. Крыша за спиной была пуста. Соседние крыши — пусты. Улица внизу — пуста, если не считать одинокой фигуры, быстро свернувшей за угол так, что он не успел разглядеть ничего, кроме тёмного силуэта и того, как уверенно, без единого лишнего движения, эта фигура исчезла. Он простоял ещё минуту, не опуская лук. Потом медленно опустил. «Может, показалось», — подумал он. Но не поверил себе. Ночь застала его на той же крыше. Он не спал — спал он редко и неглубоко даже в лучшие времена, а эта ночь не была временем ни для сна, ни для иллюзии безопасности. Вместо этого он считал. Считал часы с момента, как очнулся. Считал шансы, что Диггл уже ищет периметр методично, как учили в армии. Считал — без особого желания, но и не в силах остановиться, — сколько раз за последний год он засыпал один, просыпался один, патрулировал в одиночку, потому что команда, которую он строил годами, стала командой, которую он больше не возглавлял безраздельно. Лорел не стало. Тея отошла от костюма. Рой — где-то на полпути между прошлым и будущим, которое сам ещё не выбрал. Он привык быть один даже посреди людей, которых любил. Это была не новость. Новостью было то, что теперь одиночество стало буквальным — географическим, не только эмоциональным, — и впервые за долгое время это пугало его меньше, чем должно было. Под утро, когда небо над портовыми кварталами начало сереть, он спустился вниз и пошёл в сторону воды — туда, где темнота держалась дольше всего, потому что инстинкт подсказывал: то, что прячется от света, обычно знает о городе больше, чем то, что выставляет себя на показ. Он не нашёл никого. Но на стене одного из заброшенных складов, мимо которого он проходил, увидел свежую метку — не граффити, не банда, отметившая территорию ради бравады, а что-то другое: простой, почти каллиграфический символ, нанесённый явно одной уверенной рукой, без спешки и без страха быть застигнутым. Он не знал, что это значит. Но запомнил форму так же тщательно, как запоминал всё, что могло однажды спасти ему жизнь. Кто-то уже здесь хозяин. И этот кто-то знал о его присутствии раньше, чем он узнал о существовании этого города ... Он понял, что бежит, раньше, чем понял, где. Тело знало это состояние лучше, чем разум — переход в скорость всегда начинался так: сначала растворяется звук, потом цвет становится текучим, потом мир перестаёт быть последовательностью кадров и превращается в одну сплошную полосу. Барри привык доверять телу в эти секунды. Сейчас тело подвело впервые за два года. Полоса оборвалась резко, без перехода — будто кто-то выдернул шнур из розетки. Он по инерции пролетел ещё метров десять и упал на колено, ладонью затормозив о бетон. Асфальт под рукой ободрал кожу до крови — мелочь, заживёт за минуту, если Спидфорс вообще ещё с ним. Он остался стоять на одном колене дольше, чем нужно для проверки царапины. Слушал. Тишина была неправильной. Не тишина пустой улицы в три часа ночи — он знал эту тишину, провёл в ней половину взрослой жизни, выбегая патрулировать Централ Сити, пока город спал. Эта тишина была тишиной места, которое не знало его шагов. Город без памяти о Флэше. Он встал, отряхнул ладонь о куртку и побежал — потому что стоять на месте было физически больнее, чем бежать в неизвестность. Это была не храбрость. Это было единственное, что он умел делать с паникой: превращать её в скорость. Через квартал он остановился сам — заставил себя — и медленно прошёл оставшиеся пятьдесят метров пешком, разглядывая вывески. Незнакомые названия аптек. Незнакомый шрифт на табличках с номерами домов. Воздух пах иначе — больше металла, меньше реки. «Сосредоточься», — сказал он себе тем же тоном, каким когда-то говорил Циско в наушник во время особенно плохих ночей. Сейчас в ухе было пусто. Наушник остался на месте, но линия молчала — ни помех, ни голоса. Он попробовал ещё раз — рвануть до конца квартала и обратно за долю секунды, просто чтобы убедиться, что связь со Спидфорсом цела. Связь была. Но глуше, чем обычно, будто сигнал шёл сквозь стену на этаж ниже. Он не знал, что это значит, и решил, что не будет думать об этом прямо сейчас, потому что первой мыслью, которая попыталась пробиться следом, была: «Это снова я сломал». Он давил эту мысль на автомате — рефлекс, выработанный за месяцы после Флэшпоинта. Любая трещина в реальности, любая аномалия — и часть его, привычная часть, сразу поднимала руку и говорила: виноват. Он заставил себя остановить эту цепочку на середине. Сейчас не время. Айрис. Первая мысль, которая имела право остаться. Он попытался вспомнить последнюю секунду перед тем, как всё оборвалось — она была рядом, на КорCity бридж, они оба бежали к чему-то, что он сейчас не мог восстановить в памяти целиком, только вспышку света и звук, будто кто-то одним ударом разорвал лист бумаги пополам. Удар. Не взрыв, не сингулярность — удар, направленный, как кулак. Он зажмурился, открыл глаза. Айрис не было рядом. Уолли не было. Джо. Циско. Кэйтлин. Никого. К рассвету он успел обежать почти треть города — медленно, по человеческим меркам, потому что заставлял себя смотреть, а не просто фиксировать. Город назывался Метрополис — он увидел это на борту автобуса, на табличках, на афише у заброшенного кинотеатра. Название ничего ему не говорило, кроме смутного ощущения, что где-то на периферии его памяти, в разговорах Циско о параллельных частотах вселенной, это имя всплывало — не как место, а как гипотеза. Он остановился у моста через канал, отделяющий стеклянный центр от районов попроще, и впервые за несколько часов позволил себе не двигаться. Отсюда был виден небоскрёб — самый высокий в городе, с логотипом, который он прежде не видел, но узнал тип шрифта сразу: корпоративный, холодный, рассчитанный внушать доверие людям, которые не задают вопросов. ЛЕКСКОРП. Он не знал, кто такой Лекс Лютор в этом мире. Но что-то в форме здания, в том, как оно нависало над остальным городом, вызвало у него ту же реакцию, что вызывал когда-то «Меркури Лабс» до того, как он узнал её настоящую цену. Он подумал о Циско — как тот сейчас бы хмыкнул и сказал что-то вроде «о, отлично, очередной богатый придурок с амбициями бога», и от этой мысли стало одновременно легче и хуже: легче, потому что на секунду показалось, что Циско рядом; хуже, потому что его не было. Под утро, обходя по широкой дуге портовый район — потому что инстинкт подсказывал держаться подальше от темноты, которая выглядела слишком организованной для случайной темноты, — он услышал голоса. Двое мужчин стояли у погрузочной рампы склада, оба напряжённые, оба говорили тихо, хотя рядом не было никого, кто мог бы услышать — кроме него, на скорости, на которой человеческое ухо не успевает заметить, что кто-то стоит в десяти метрах и слушает. — …после полуночи через этот квартал никто не ходит, я тебе говорю, — сказал один. — Со вторника здесь её территория. Хочешь, чтобы тебя нашли с перерезанным горлом — иди, я не пойду. — Да кто она вообще такая, — ответил второй, но Барри уловил в голосе не насмешку, а страх, плохо прикрытый бравадой. Первый не ответил. Просто покачал головой и быстро пошёл прочь, а второй потащился следом, оглядываясь на тёмную полосу зданий за рампой так, будто там могло быть что угодно. Барри остался стоять ещё несколько секунд, глядя туда же. Он не видел ничего, кроме обычной темноты обычного заброшенного квартала. Но тишина за рампой была той же тишиной, что встретила его в первую секунду на этой земле — тишиной места, которое уже кому-то принадлежит. Он развернулся и побежал искать своих — потому что стоять и думать о городских легендах было роскошью, которую он не мог себе позволить, пока не знал, жива ли Айрис. Но мысль осталась с ним всю дорогу, лёгкая и холодная, как утренний воздух: кем бы она ни была, город боялся её больше, чем боялся бы человека. ... Первое, что он сделал, придя в себя, — закрыл разум. Это был рефлекс старше, чем человеческое тело, которое он носил последние годы как вторую кожу. На Марсе детей учили закрываться раньше, чем учили ходить, потому что открытый разум в момент паники — это крик, который слышит весь город. Привычка осталась даже здесь, на планете, где он был единственным, кто умел кричать вот так — и единственным, кто умел заставить себя замолчать. Он лежал на спине, в переулке, под небом, которое не было его небом — но не было и небом Земли, которую он знал тридцать с лишним лет. Разница была тонкой, неуловимой для человеческого глаза. Не для его. Дж'онн сел, провёл рукой по затылку — кровь, уже сворачивающаяся, — и позволил телу вернуть себе человеческие очертания, которые сбились при ударе. Форма Хэнка Хеншоу легла обратно на него, как привычная одежда: широкие плечи, тёмная кожа, лицо, которое научилось не выдавать ничего, даже когда внутри было разрушение. Он встал. Прислушался — не ушами. Тишина. Не отсутствие звука — отсутствие голосов. За годы на Земле он научился держать фоновый эфир человеческих мыслей приглушённым, как радио, играющее в соседней комнате: достаточно тихо, чтобы не сводить с ума, достаточно слышно, чтобы знать — вокруг живые. Сейчас эфир был пуст там, где должен был шуметь. Несколько слабых, далёких всплесков — спящий город, разрозненные сны незнакомых людей. И ничего знакомого. Ни Алекс. Ни Кары. Ни Уинна с его вечным мысленным бормотанием, которое Дж'онн никогда не подслушивал нарочно, но иногда улавливал краем — как улавливают чужой смех через стену. Он стоял посреди переулка и впервые за много лет почувствовал то, что не позволял себе называть по имени: одиночество настолько полное, что тело вспомнило его раньше, чем разум успел подобрать слово. Так было после Марса. Когда он остался последним — или думал, что остался, — и эфир вокруг него был таким же пустым, как сейчас. Он сделал то, что делал тогда: не позволил себе остаться в этом ощущении дольше одного вдоха. Поднял голову. Огляделся уже не телепатически, а просто глазами. Город был другим. Архитектура — смесь знакомого и неправильного, будто кто-то построил его по памяти о земных городах, но упустил детали. Он прошёл квартал, потом другой, осторожно держа человеческий облик и человеческую осанку — устал, потрёпан, но не более странен, чем любой другой случайный прохожий в четыре утра. К рассвету он нашёл достаточно высокую крышу и позволил себе на секунду снова стать собой — не ради полёта, просто чтобы тело перестало держать чужую форму хотя бы несколько минут. Город назывался Метрополис. Название он прочитал на борту патрульной машины, медленно проехавшей внизу. Имя ничего ему не говорило, кроме смутного узнавания — где-то на периферии человеческой памяти, которую он годами впитывал вместе с языком и культурой этой планеты, всплывало нечто связанное с этим словом. Сталь. Пресса. Человек, способный летать без посторонней помощи. Это не имело значения сейчас. Имело значение то, что Кары не было рядом, а её разум — единственный в этом мире, который он распознал бы мгновенно, даже сквозь стены, даже сквозь страх, — молчал так же, как молчали все остальные. Он позволил себе один осторожный импульс — не зов, не крик, просто лёгкое касание эфира, направленное как можно шире и как можно мягче, чтобы не задеть случайные спящие умы резче, чем разбудить лёгким стуком в дверь. «Кара. Алекс. Если вы здесь — я ищу». Ответа не было. Зато был — на самой границе восприятия, там, где обычно остаются только смазанные контуры далёких мыслей, — один разум, который он заметил не потому, что тот был громким, а потому, что был неестественно тихим. Не спящим. Не закрытым полностью, как закрывался бы человек, не подозревающий о существовании телепатии. Закрытым осознанно — выстроенным, как стена, сложенная кирпич к кирпичу годами тренировки, с дисциплиной, которую Дж'онн узнал бы где угодно, потому что сам владел ею. Он не стал подходить ближе мысленно. Это было бы вторжением, а вторжение в чужой выстроенный разум — одна из немногих вещей, которые он действительно считал непростительными, даже сейчас, даже здесь, на чужой земле, где правила, возможно, уже не действовали так, как раньше. Но он запомнил направление — юго-восток, к воде, туда, где город темнел плотнее, чем где-либо ещё. То немногое, что просочилось сквозь стену прежде, чем он успел отстраниться, было не мыслью и не образом. Просто фоном — тем, что остаётся под любой дисциплиной, как бы тщательно она ни была выстроена: усталость, въевшаяся настолько глубоко, что перестала ощущаться как усталость. Дж'онн знал этот фон. Он сам носил такой же годами. Он опустился обратно на крышу, вернул себе человеческие черты и медленно выдохнул — привычка, перенятая у вида, которому не нужно было дышать, чтобы жить, но которому нужно было дышать, чтобы оставаться похожим на тех, среди кого он жил. «Не сегодня», — подумал он о юго-востоке, о стене из чужой дисциплины, о разуме, который умел молчать лучше, чем умел молчать даже он сам. Сегодня нужно было найти своих. Кару — в первую очередь, потому что из всех людей, которых он называл семьёй на этой планете, она была той, чьё отсутствие отдавалось в нём как отсутствие части тела. Он поднялся в воздух — осторожно, невысоко, держась в тени облаков, — и полетел на запад, туда, где густота стеклянных башен подсказывала: если здесь есть центр власти, контролирующий весь город, его стоит увидеть с воздуха раньше, чем стать заметным с земли. Пустой эфир провожал его всю дорогу. И где-то на юго-востоке, как заноза, которую он решил пока не вынимать, оставался тот единственный разум, что умел закрываться так же надёжно, как закрывался последний марсианин этой вселенной. ... Он очнулся с сигаретой во рту, всё ещё дымящейся, и решил, что это, пожалуй, лучшая новость за последние десять минут его жизни — раз уж она не выпала, значит, падение было не настолько долгим, насколько ощущалось. Константин сел, сплюнул пыль, затянулся и только потом начал оценивать масштаб катастрофы. Переулок. Бетон, мусорные баки, ни одной живой души — обычные декорации для обычного похмельного утра, если бы не одна деталь, которую тело почувствовало раньше, чем разум успел сформулировать: воздух был неправильным. Не химически, не на вкус, который различил бы человек без особой подготовки. На вкус, который различает тот, кто провёл достаточно лет, нюхая места, где реальность была тоньше, чем хотелось бы. — Ну здравствуй, — сказал он вслух, ни к кому конкретно не обращаясь, и встал, отряхивая пальто. Первым делом он проверил карманы — не из жадности, а по привычке: колода Таро на месте, мел в кармане куртки цел, фляга, по счастью, тоже. Он опустился на корточки, начертил мелом на асфальте простой круг — не ради защиты, просто чтобы у магии было, за что зацепиться, — и бросил внутрь щепотку пепла со своей же сигареты. Пепел не лёг ровно. Закрутился, будто его тянуло куда-то — слабо, но настойчиво, в одном направлении, и это было первым, что Константин по-настоящему не любил в это утро. Пепел не должен ничего хотеть. Пепел должен просто падать. — Так, — пробормотал он, разгоняя дым ладонью. — Значит, не просто другой район Лондона с паршивым освещением. Он не был наивен. Он слышал о мультивселенной достаточно от людей вроде Рипа Хантера, чтобы не удивляться самому факту параллельных земель. Но обычно переход между ними не пах так, как пахло здесь — серой, не в библейском смысле, а в самом буквальном, едкой, почти лабораторной, будто кто-то ударил по ткани мира не магией, а грубой силой, и шов так и не зажил до конца. «Кто-то пробил дыру кулаком», — подумал он, и эта мысль ему совсем не понравилась, потому что означала: дело не в ритуале, не в демоне, не в ком-то, с кем можно договориться или кого можно изгнать заклинанием. Дело в силе, которая не спрашивает разрешения у законов магии, потому что они её попросту не касаются. Он затушил сигарету о подошву, спрятал окурок в карман — привычка, оставшаяся с тех времён, когда лишняя улика могла стоить ему куда больше, чем штраф за мусор, — и пошёл вперёд, ориентируясь не глазами, а тем самым тянущим ощущением, как будто где-то в этом городе было что-то, что упорно не давало о себе забыть. К середине дня он успел выяснить три вещи. Первое: город назывался Метрополис, и, судя по вывескам, реклама пользовалась этим именем с той же самоуверенностью, с какой Лондон пользовался Биг-Беном. Второе: его команда — кем бы они сейчас ни были, разбросанные по этому же городу, — не отзывалась ни на одно простое заклинание поиска, которое он попробовал в относительно безопасном переулке, используя вместо положенных компонентов то, что нашлось в карманах. Либо они были слишком далеко. Либо что-то в этом мире глушило магию так же исправно, как глушило обычную радиосвязь. Третье — и это волновало его больше двух предыдущих, — тянущее ощущение не пропадало. Оно усиливалось, медленно, но неуклонно, по мере того как он, сам того не желая, забредал всё южнее, к воде, туда, где город переставал блестеть и начинал выглядеть как место, которое забыли покрасить лет двадцать назад. Он остановился на углу, у входа в квартал, где даже фонари, кажется, решили не утруждать себя работой, и закурил снова, потому что руки хотели занятие, а мысли — повод не торопиться. Запах серы здесь был не фоном. Он был адресом. Константин знал этот запах под другим углом — не как след разрыва между мирами, а как нечто более старое, более личное: смесь серы, минералов и чего-то почти сладкого, что годами преследовало его в кошмарах после Ньюкасла, потому что именно так пахла яма. Не метафорическая. Настоящая, зелёная, кипящая яма, в которую опускают тех, кого хотят вернуть с той стороны границы, не спрашивая, хотят ли они возвращаться. Он знал три легенды о подобных ямах. Знал двух людей, которые через них прошли, и ни один не вышел оттуда прежним. — Так-так, — сказал он тихо, обращаясь уже не к себе, а к городу в целом, — и кого же из вас сюда окунали. Он не пошёл дальше. Не сегодня. Что бы ни тянуло его в этот квартал, оно явно умело терпеть — а Константин слишком много лет учился отличать любопытство от глупости, чтобы лезть в логово чего-то, пахнущего Лазарем, без подкрепления, без защитного круга, выстроенного как следует, и без хотя бы одного человека рядом, который мог бы вытащить его, если он ошибётся в расчётах. Он развернулся и пошёл назад, в сторону центра, туда, где стеклянные башни хотя бы притворялись, что в этом городе правит порядок, а не что-то, оставляющее за собой запах ямы. «Сначала найти своих, — подумал он, в последний раз затягиваясь и щёлчком отправляя окурок в канаву. — Потом разбираться, кто здесь воскрес и насколько ему — или ей — это понравилось». Привычное чувство — то самое, которое он давно перестал называть одиночеством, предпочитая слово «независимость», — шло с ним рядом всю дорогу, не настойчивее обычного, но и не тише. Он давно решил, что так безопаснее для всех вокруг. Просто сегодня, впервые за долгое время, ему было бы спокойнее, если бы кто-то шёл рядом и имел право не согласиться.