Земля-17: Без обратного билета

Лекс Лютор узнал об их присутствии не из донесений службы безопасности и не из новостей — новости в этом городе печатали то, что он позволял печатать, и о людях в капюшонах там не было ни слова. Он узнал из аномалии в финансовых потоках: три небольших взлома местных банковских серверов за десять дней, настолько аккуратных, что любой другой аналитик списал бы их на стандартный промышленный шпионаж. Но Лекс не был любым другим аналитиком. Он сидел за стеклянным столом на верхнем этаже ЛекскорпТауэр, глядя на цифры на экране, и думал о том, что умный вор не оставляет следов, а очень умный вор оставляет именно такие следы, какие он только что нашёл: минимальные, функциональные, направленные не на обогащение, а на разведку. — Кто-то изучает город, — сказал он вслух, хотя в кабинете кроме него не было никого. Привычка думать голосом — единственная, которую он давно перестал считать слабостью. — Не один человек. Группа. Несколько независимых источников, действующих параллельно. Он открыл следующий файл — сводку инцидентов за последние три недели, которую его люди собирали по всему городу. Пожар на складе Реброва, списанный местной полицией на криминальные разборки. Несколько случаев, когда уличные преступления прерывались без объяснений — жертвы живы, нападавшие обездвижены, полиция прибывала к шапочному разбору. Одно наблюдение с камеры у северного дока: фигура в тёмном, двигавшаяся по крыше с точностью, несовместимой с любителем. Лекс сложил пальцы домиком и некоторое время смотрел на стеклянные башни города за окном. — Метрополис — не Готэм, — произнёс он в тишину кабинета тоном, каким люди других профессий произносят ключевые принципы своей работы. — Готэм позволяет себе тёмные углы. Здесь тёмных углов нет. Здесь есть только мои углы. Он нажал кнопку на столе. — Меррик, — сказал он, когда помощник отозвался немедленно, — мне нужны полные сводки по каждому нераскрытому инциденту за последние три недели. Всё, что не вписывается в стандартную статистику. — Он помолчал секунду. — И отдельно — всё, что касается портового района. Хочу знать, изменился ли там паттерн активности. — Слушаюсь. Он отпустил кнопку и снова посмотрел на город. Он не знал пока, кто они. Не знал, откуда пришли и чего хотят. Но знал одно с той же уверенностью, с какой знал всё остальное в этом городе: чужих фигур на его доске он не приглашал. И любая фигура, появившаяся без приглашения, рано или поздно должна была объяснить своё присутствие — либо ему лично, либо тем людям, которых он держал именно для таких разговоров. Он потянулся к следующему файлу, и уголок губ чуть поднялся — не улыбка, а предвкушение человека, которому нравится, когда задача оказывается сложнее, чем выглядит сначала. — Метрополис — мой город, — сказал он негромко, обращаясь к собственному отражению в тёмном стекле окна. — Добро пожаловать. Эобард Тоун нашёл информацию о Лилии Соколенко не из архивов и не от информаторов — он нашёл её так, как находил большинство по-настоящему полезных вещей в этом мире: стоя в стороне и наблюдая достаточно долго, чтобы картина сложилась сама. Он приходил к порту три ночи подряд — не как наблюдатель с позиции, а как прохожий, которого нет, тень на скорости, которую не замечают не потому что она прячется, а потому что человеческий глаз попросту не успевает. Он видел патрули, читал их логику, отслеживал точки контроля и приходил к тем же выводам, к которым пришёл бы любой аналитик с достаточным опытом: это не банда. Это система, выстроенная одним разумом с военной точностью. На третью ночь он увидел её саму. Не лицо — лицо в темноте портового района почти невозможно было разглядеть даже с его восприятием, заточенным на скорость, а не на детальность образа. Но движение — движение он считал за долю секунды, и это движение рассказало ему больше, чем рассказал бы любой документ. Короткая сцена на крыше склада — фигура в тёмном, двигавшаяся с холодной, инструментальной точностью к точке, откуда открывался обзор на погрузочную площадку. Без спешки, без лишнего. Цель — наблюдение, выводы — мгновенные, отход — чистый. Тоун стоял в тени за два квартала и думал. Тренирована кем-то серьёзным. Не Лигой — слишком индивидуальна, Лига учит растворяться в структуре, а эта фигура была структурой сама по себе. Не военными — военные двигаются иначе, с оглядкой на командира, которого здесь не было. Ближе всего было что-то из Готэма, и это наблюдение ему не понравилось по одной простой причине: люди из Готэма были привычны к уровню угроз, который делал их непредсказуемыми в ситуациях, где большинство других ломалось или отступало. Он не стал подходить ближе. Не сейчас. Тоун умел ждать, когда ожидание было выгоднее действия, — это был, пожалуй, единственный навык, которому научил его не скорость, а время, проведённое в нём. Он знал, что преимущество информации стоит дороже преимущества первого хода. И сейчас у него было то, чего не было ни у Дарка, ни у Малкольма: он знал, что в этом городе есть ещё одна самостоятельная сила, не подчинённая ни Лютору, ни случайно занесённым сюда героям. Сила, которую умный человек не стал бы торопиться трогать — ни как союзника, ни как врага, — пока не понял до конца, чего она хочет. Он развернулся и исчез в темноте, не оставив следа. Малкольм Мэрлин понял, что в городе есть что-то, о чём он пока не знает, не из наблюдений и не из анализа — он понял это из реакции. Он сжёг склад Реброва намеренно, с той же холодной расчётливостью, с какой делал всё: не ради денег, не ради территории, а ради информации. Пожар такого масштаба в такой точке города должен был вызвать определённую реакцию от тех, кто контролировал прилегающий район. Банда — вышла бы на войну немедленно, громко, предсказуемо. Полиция — приехала бы и уехала, списав на разборки. Лютор — прислал бы людей в штатском, которых Малкольм распознал бы с закрытыми глазами. Не произошло ни того, ни другого, ни третьего. Произошло тихое, почти незаметное перестроение патрулей в портовом районе на следующую ночь, которое он обнаружил случайно, проходя мимо. Маршруты изменились — не хаотично, а точечно, ровно в тех местах, где пожар мог ослабить наблюдение за смежными точками. Кто-то скорректировал схему раньше, чем любая стандартная структура успела бы провести совещание и принять решение. Малкольм остановился на улице и стоял неподвижно несколько секунд — привычка, оставшаяся с тех лет, когда неподвижность была важнее скорости. — Интересно, — сказал он тихо и продолжил идти. Он не знал, кто это был. Пока не знал. Но то, что в городе существовала структура, достаточно быстрая и достаточно умная, чтобы реагировать на его действия незаметно и без эмоций, меняло расклад достаточно серьёзно, чтобы занять его мысли на несколько следующих дней. Малкольм Мэрлин не любил неизвестных переменных. Он любил доски, где знал все фигуры. Эта доска, судя по всему, таила в себе как минимум одну фигуру, о которой он ещё не знал ничего — кроме того, что она уже знала о нём достаточно, чтобы ответить раньше, чем он задал вопрос. Это его одновременно раздражало и занимало. Обычно эти два чувства у него означали одно и то же: что впереди есть задача, достойная его внимания. Он начнёт искать. Методично, терпеливо, без лишнего шума. Как всегда. ... Малкольм нашёл её случайно — или то, что он впоследствии назвал бы случайностью, хотя давно перестал верить в подобные вещи. Он шёл через портовый квартал поздно ночью, не с целью — просто изучая город так, как изучал любую новую территорию: пешком, в темноте, без маршрута, позволяя интуиции выбирать направление. Именно так он однажды понял, что Стар Сити можно сломать изнутри. Именно так — что Лига была структурой, которую он хотел не просто использовать, а возглавить. Он услышал происходящее раньше, чем увидел: короткий, приглушённый звук удара, потом тишина, потом — снова удар, и снова тишина, ровные интервалы между ними, с той механической точностью, которая говорила опытному человеку больше, чем любой крик или грохот. Он остановился за углом склада и осторожно выглянул. Их было трое. Двое уже лежали — один неподвижно, второй пытался встать, безуспешно, — третий ещё держался, но она уже заходила на него сбоку, в движении настолько экономном и настолько знакомом, что у Малкольма на долю секунды перехватило дыхание. Он смотрел и не двигался. Смещение веса — именно так, левая нога чуть впереди, центр тяжести опущен ниже, чем делают большинство людей с её комплекцией, потому что так ниже и точка уязвимости, и силуэт. Удар — не вперёд, а по дуге, с использованием инерции противника, а не собственной силы, потому что собственную силу надо беречь для следующего. Отход — мгновенный, на полшага назад, и снова смещение, и снова заход с другого угла. Он видел этот рисунок столько раз, что мог бы воспроизвести его с закрытыми глазами. Видел его в тренировочных залах Лиги, где Рас отбирал тех, кому доверял больше остальных. Видел его у молодых всадников, которые прошли первый год и начинали понимать, что сила — не главное. Видел его у себя самого в зеркале, на заре его собственного обучения, когда он ещё не знал, что то, чему его учат, называется именно так и именно этой школой, а не просто «правильно». Третий упал. Она постояла над ним секунду, убеждаясь, что он не встанет в ближайшее время, потом коротко огляделась — взгляд профессионала, проверяющего периметр, — и ушла в темноту так же тихо, как появилась. Малкольм остался стоять за углом ещё несколько минут, не двигаясь. Это было невозможно. Он знал это с той же уверенностью, с какой знал расписание звёзд над Нандой Парбат: человек с таким рисунком боя мог прийти только из одного места, и это место знало о нём достаточно, чтобы её присутствие здесь, в чужом городе, на чужой земле, без единого объяснения, было именно тем, чем выглядело, — невозможным. И тем не менее. Он разжал кулак — он не заметил, когда успел его сжать, — и медленно пошёл прочь, противоположным от неё направлением. Он не был человеком, который легко признавал, что что-то его задело. Но всю дорогу обратно перед ним стояло одно лицо — лицо, которое он не видел много лет и не ожидал увидеть снова ни при каких обстоятельствах, потому что обстоятельства сложились именно так, как сложились, и прошлое оставалось прошлым. Он думал: это невозможно. И думал следом: но я видел это своими глазами. И не знал, что с этим делать — чувство, которое он испытывал крайне редко, и каждый раз находил особенно неприятным. Тоун выбрал момент намеренно. Он наблюдал за ней ещё четыре ночи после первого раза, прежде чем решить, что знает достаточно — не всё, никогда не всё, но достаточно, чтобы первый контакт не стал ошибкой. Ошибки в разговорах с людьми, подготовленными так, как была подготовлена она, стоили дорого — не обязательно жизнью, но репутацией, а репутация в таких кругах была валютой, которую он ценил выше большинства других. Он появился в её поле зрения так, чтобы она его видела — не прятался, не заходил сзади, просто вышел из тени на краю погрузочной площадки и остановился, держа руки открытыми и пустыми. Жест, который на её языке, языке людей, привыкших читать намерения по телу раньше слов, означал одно: я пришёл говорить, не драться. Она не двинулась с места. Смотрела на него — спокойно, оценивающе, без спешки — и он почувствовал, что оценка идёт по тем же критериям, по которым он сам привык оценивать противников: не что он делает, а как держится. — Эобард Тоун, — сказал он, потому что начинать с чужим именем было бы неуважением, а неуважение здесь обошлось бы дороже открытости. — Можешь проверить. Хотя подозреваю, что уже проверила. — Проверила, — ответила она ровно. — Путешественник во времени. Союзник Малкольма Мэрлина и Дэмиена Дарка. — Короткая пауза. — Зачем пришёл? — Поговорить. — Он чуть наклонил голову. — Ты контролируешь самый стратегически ценный район города. Я нахожусь в городе, который не планировал посещать, с людьми, которых не планировал снова видеть. В таких ситуациях полезно знать, кто ещё находится на доске. — Я знаю, кто на доске. — Знаю, что знаешь. — Он улыбнулся — не широко, почти незаметно, — и это была улыбка человека, которому нравится разговор, идущий именно так, как он и рассчитывал. — Архив Бэтмена — хороший источник. Хотя, разумеется, неполный. Что-то изменилось в её лице — почти незаметно, самый лёгкий сдвиг, который большинство людей не поймали бы. Он поймал — потому что именно этого и ждал. — Я не называл имён, — добавил он мягко. — Просто отметил, что узнаю школу. Готэм оставляет след, который трудно спутать с чем-то другим, если знаешь, куда смотреть. — И что ты хочешь с этим знанием делать? — Пока — ничего. — Он развёл руками, небрежно, без театральности. — Я не пришёл угрожать. Угроза была бы глупостью, а я редко позволяю себе глупости. Я пришёл сказать, что вижу тебя. Что уважаю то, что ты выстроила. И что если наши интересы когда-нибудь совпадут — а в городе такого размера, с таким количеством движущихся частей, это, скорее всего, произойдёт, — я предпочитаю знать заранее, с кем имею дело. Молчание длилось достаточно долго, чтобы стать разговором само по себе. — И Малкольм тоже знает? — спросила она наконец. — Малкольм, — ответил Тоун с тем же лёгким намёком на улыбку, — знает значительно меньше, чем думает. И пока меня это устраивает. Она смотрела на него ещё несколько секунд — тем же спокойным взглядом, который он уже успел научиться читать за эти несколько минут как нечто среднее между «я тебя слышу» и «я тебе не доверяю», — а потом произнесла: — Граница остаётся границей. Даже для путешественников во времени. — Разумеется, — согласился он, почти с удовольствием. — Я бы не ожидал иного. Он повернулся и пошёл прочь — не торопясь, не оглядываясь, потому что оглядываться было бы признанием того, что он нервничает, а нервничать в её присутствии было бы ошибкой даже сейчас, когда разговор закончился именно так, как он и планировал. Он узнал главное: она умна, дисциплинирована, и упоминание Готэма задело её ровно настолько, чтобы подтвердить его догадку, — но недостаточно, чтобы выбить из равновесия. Значит, прошлое живёт в ней не как рана, а как броня. Это делало её интереснее, чем большинство людей, которых он встречал. И значительно сложнее, чем большинство проблем, которые он планировал решить в ближайшее время. Он занёс это в ту часть своего разума, где хранил вещи, требующие долгосрочного внимания, и продолжил идти в сторону города, где его ждали Малкольм с Дарком и очередной разговор о стратегии, в котором он скажет ровно столько, сколько сочтёт нужным. ... Нанда Парбат, тогда Она увидела его случайно. Конец третьей недели, поздний вечер, она возвращалась с патруля через квартал у рынка — не свой район, но смежный, достаточно близкий, чтобы держать в поле зрения. Он шёл по противоположной стороне улицы, не торопясь, в тёмном пальто, с той осанкой, которую она узнала бы из тысячи — прямой, чуть надменной, с ощущением постоянного контроля над пространством вокруг, будто воздух в радиусе нескольких метров принадлежал ему по праву, а не по случаю. Малкольм Мэрлин. Она остановилась в тени подворотни и не двинулась с места несколько секунд — дольше, чем позволял себе её обычный профессионализм. Потом что-то, живущее глубже профессионализма, тихо и очень неожиданно дало о себе знать — не боль, не гнев, что-то значительно менее удобное. Что-то похожее на узнавание человека, которого не видел слишком долго, и понимание при этом, что слишком долго — не то же самое, что забыл. Она смотрела, пока он не скрылся за углом. Потом прислонилась спиной к холодной стене и позволила памяти сделать то, что она обычно не позволяла ей делать без крайней необходимости: вернуться туда. Нанда Парбат. Три года назад. Холод здесь был другим, чем тот холод, который она знала до. Готэмский холод был влажным, городским, пропитанным выхлопными газами и запахом реки. Горный холод был сухим и абсолютным — он не проникал под кожу постепенно, он просто был везде сразу, как факт, с которым не спорят. Она сидела на краю тренировочной площадки под открытым небом, завернувшись в одеяло поверх тренировочного костюма, и смотрела на хребет напротив — он светлел к рассвету медленно, будто нехотя. Три месяца на Нанда Парбат. Три месяца с того дня, как Яма вернула её оттуда, откуда не возвращаются, и она проснулась на каменном полу с памятью, порванной в нескольких местах, как старая ткань, и с руками, которые помнили убивать раньше, чем голова успевала спросить зачем. Рас аль Гул не объяснял. Рас никогда не объяснял — он просто давал задания, и молчание вокруг задания означало, что объяснений не предполагается. Шаги она услышала раньше, чем увидела силуэт — лёгкие, уверенные, человек, знающий эту площадку наизусть. — Ты всегда встаёшь до рассвета, — сказал Малкольм, остановившись в нескольких метрах, — или сегодня особый случай? — Не сплю, — ответила она. — Разница есть. Он помолчал, потом сел рядом на холодный камень с той же лёгкостью, с какой садился на удобное кресло, — человек, давно научившийся не требовать от окружения комфорта. Малкольм Мэрлин появился на Нанда Парбат за месяц до неё — она узнала это из разговоров других всадников, которые говорили о нём с той смесью уважения и осторожности, какую обычно вызывают люди, пришедшие сюда не просить, а брать. Рас принял его так, как принимал немногих: как равного в намерениях, если не в положении. Она поначалу держалась от него на дистанции — привычка, въевшаяся ещё до Ямы, усиленная после. Но дистанция требовала усилий, когда их ставили в пару на тренировках, а Рас ставил их в пару намеренно, она была почти уверена, — он умел создавать ситуации, в которых люди раскрывались раньше, чем успевали решить, хотят ли они этого. — Ты опять думаешь о том, что было до, — сказал Малкольм. Не вопрос. — Откуда знаешь? — Потому что у тебя такое лицо. — Он смотрел на хребет, не на неё. — Я видел его у себя в зеркале первые полгода здесь. Потом научился не смотреть в зеркало с таким лицом. — Это не решение. — Нет. Но это первый шаг. Она не ответила. За месяц совместных тренировок она научилась, что Малкольм говорил мало, но почти никогда — просто так. Каждая его фраза была точной настолько, что ощущалась почти некомфортно, как инструмент, поднесённый слишком близко к коже. — Ты помнишь, кем был до? — спросила она наконец, потому что темнота перед рассветом располагала к вопросам, которые она не задала бы при свете. Он помолчал достаточно долго, чтобы она поняла: вопрос задел что-то настоящее. — Помню, — сказал он. — Иногда жалею об этом. — Почему? — Потому что память о том, кем был, мешает стать тем, кем нужно. — Он наконец повернул голову, посмотрел на неё прямо — взгляд, который она уже научилась читать: оценивающий, но без холода, скорее с тем вниманием, которое он уделял вещам, казавшимся ему важными. — У тебя та же проблема. Ты слишком хорошо помнишь себя прежнюю. — Это плохо? — Здесь — да. — Он снова посмотрел на хребет. — Рас не любит людей, которые оглядываются. Но, — добавил он тише, почти без паузы, — я думаю, что люди, которые совсем не оглядываются, теряют что-то, что потом невозможно вернуть. Она не ответила. Смотрела на светлеющее небо и думала о том, что человек рядом с ней был одновременно самым понятным и самым опасным из всех, кого она встретила на Нанда Парбат — не потому что хотел ей навредить, а потому что понимал её достаточно хорошо, чтобы она не могла притворяться перед ним так же легко, как притворялась перед остальными. — Ты пришёл сюда за властью, — сказала она. Не обвинение — просто наблюдение. — Да. — Без паузы, без извинений. — А ты? — Я пришла, потому что больше некуда было. Он кивнул, будто это был вполне достаточный ответ. Возможно, здесь — на горе, где мотивы измерялись иначе, чем в любом другом месте, которое она знала, — он и правда был достаточным. Они просидели так до рассвета — молча, рядом, на холодном камне над спящей горой. Это не было дружбой. Лилия слишком хорошо понимала, где находится и чем обычно заканчиваются привязанности в местах, подобных этому, чтобы называть это дружбой. Но это было чем-то, что она в тот момент не умела назвать точнее — присутствием человека, который видел её достаточно ясно, чтобы не требовать объяснений. Позже, когда её память начнёт разрушаться под руками Лиги — медленно, целенаправленно, как разбирают механизм, чтобы заменить детали на более удобные, — этот рассвет останется одним из последних, что она будет помнить отчётливо. Не потому что он был особенным. Просто потому что в нём ещё была она сама — та часть, которую Лига ещё не успела тронуть. Лилия вернулась в настоящее так же тихо, как уходила. Улица была пустой. Малкольм давно скрылся за углом. Фонарь над подворотней мигнул и погас. Она постояла ещё несколько секунд, потом оттолкнулась от стены и пошла в сторону порта, не оглядываясь. То, что она чувствовала, не было ностальгией — она давно запретила себе это слово применительно к Нанда Парбат, потому что скучать по горе, которая тебя уничтожила, было бы слишком сложным чувством, чтобы носить его рядом с рабочим расписанием и ежедневными патрулями. Это было просто узнавание — тихое, почти физическое, как узнают запах места, в котором провёл слишком много времени. Малкольм Мэрлин был в её городе. Той версии его она больше не знала — той, что сидел рядом на холодном камне и говорил правду в темноте перед рассветом. Эта версия осталась на горе, как осталась там и та часть её самой, о которой она старалась думать как можно реже. Но узнавание никуда не ушло. И это было достаточно неудобно, чтобы она не позволила себе думать об этом дольше необходимого. У неё был патруль. Была граница. Были люди, которые платили тариф и люди, которые не платили. ... Ава обнаружила это первой — потому что Ава всегда обнаруживала несоответствия первой, это было её профессиональным заболеванием, от которого она не собиралась лечиться. Три дня она собирала данные — разговоры, даты, случайные детали, которые каждый из собравшихся героев упоминал вскользь, не придавая значения. К вечеру третьего дня она разложила их на сцене старого театра и смотрела на результат с тем выражением человека, который надеялся ошибиться в своих расчётах и не ошибся. — Нам нужно поговорить, — сказала она, когда Сара вернулась с патруля. Сара посмотрела на её лицо, потом на разложенные записи. — Плохие новости? — Сложные. Они собрались вшестером — Сара, Ава, Константин, Рэй, Зари, Нейт — и Ава объяснила методично, без лишних слов, с той точностью, которая была её естественным языком даже в моменты, когда сама была не уверена в том, что говорила. Портал вытащил их не просто с разных Земель. Он вытащил их из разных точек их собственных таймлайнов. Барри упоминал события, которые для Флэша происходили три месяца назад — но для Сары те же события были почти двухлетней давностью. Кара говорила о Мон-Эле как о недавней потере — а Легенды знали версию этой истории, которая по их ощущению времени случилась раньше. Оливер упоминал детали операций и потери, которые в хронологии Сары были закрытыми делами давно. — Это объясняет разницу в реакциях, — сказала Ава, глядя на записи. — Почему некоторые из нас казались более... обработанными. Чем другие. Слово «обработанными» она выбрала намеренно, как слово достаточно нейтральное, чтобы не ранить раньше времени. Нейт смотрел на схему и молчал. Рэй потёр переносицу. Зари тихо произнесла что-то на фарси — скорее всего не для ушей остальных. Константин закурил, не спрашивая разрешения, и выдохнул дым в сторону прохудившегося потолка театра. — Значит, мы все — из разных моментов, — сказал он. — Один и тот же год, разные месяцы. Один и тот же мир, разные версии того, что уже произошло. — Да, — подтвердила Ава. — И это означает, — продолжил он медленно, — что некоторые из нас знают о потерях других то, чего те ещё не пережили. Или, наоборот, не знают о том, что другие уже пережили давно. Пауза. Сара подняла голову от схемы и посмотрела на Аву. — Оливер, — сказала она тихо. Не вопрос. Ава кивнула, один раз, коротко. Она нашла его на следующий день — не в типографии, где обычно собиралась команда Стрелы, а на крыше, где он часто оказывался в одиночестве поздними вечерами. Она знала эту привычку — слишком много лет они с Оливером Куином существовали в одной орбите, слишком много раз она видела, как он уходит туда, где нет людей, которым нужно что-то объяснять. Она поднялась следом. Он не обернулся, но по тому, как чуть изменилась его поза, она поняла — услышал. — Ава нашла несоответствие в хронологии, — сказала Сара, останавливаясь рядом. — Нас вытащили из разных точек времени. Я — из своей. Ты — из своей. Молчание. — Это объясняет кое-что, что я не мог понять, — сказал он наконец, ровно, не оборачиваясь. — Разные реакции на одни события. Разный уровень... дистанции. — Да. Она смотрела на город внизу, давая ему время. Она умела это — умела молчать рядом с людьми, которым нужно было пространство вокруг больного места, прежде чем они могли позволить к нему приблизиться. — Сколько? — спросил он. Она поняла вопрос без уточнений. — Два года, — сказала она. — Для меня — два года. Он наконец обернулся. Посмотрел на неё — и она увидела в его лице то, что умела читать у него лучше, чем он сам, наверное, догадывался: не показное горе, не та его версия, которую он позволял видеть другим, а настоящее — сырое, ещё не успевшее стать рубцом. — Для меня — несколько месяцев, — сказал он. Она кивнула. Она уже знала. Они стояли молча какое-то время, и в этом молчании было что-то странное — не тяжёлое, а скорее непривычное, как бывает, когда две версии одного горя оказываются рядом и понимают, что не совпадают по форме, хотя у них один и тот же источник. — Как это? — спросил он наконец. — Два года. Сара подумала, прежде чем ответить. Не потому что не знала — потому что хотела ответить честно, а честный ответ на этот вопрос требовал точности. — В первый год — плохо, — сказала она. — Во второй — по-другому. Не легче. Просто по-другому. — Она помолчала. — Она перестаёт быть тем, о чём думаешь каждый день. Начинает быть тем, кем она была. Не тем, что с ней случилось. Он смотрел на неё — внимательно, так, как смотрел на информацию, которую хотел запомнить точно. — Я пока не там. — Я знаю. — Я не уверен, что хочу быть там, — сказал он, и в этом была такая прямая честность, что Сара на секунду забыла, что именно с Оливером Куином честность такого рода всегда была неожиданностью. — Пока она — то, что болит, она... настоящая. Если перестанет болеть... — Она останется настоящей, — сказала Сара тихо. — Это не работает так. Я думала, что работает. Первые полгода думала, что если перестану горевать — предам её. — Она чуть качнула головой. — Не предаёшь. Просто... находишь место, куда положить. Туда, откуда она никуда не девается. Оливер молчал. Смотрел на город. — Ты злишься на меня? — спросил он неожиданно. — За то, что я не был там. Когда это случилось — для тебя. Сара не ответила сразу. — Я злилась, — сказала она честно. — Не на тебя конкретно. На всё. Это нормально — злиться на всё подряд, когда теряешь человека. Потом злость куда-то уходит. — Она повернула голову, посмотрела на него напрямую. — Ты не мог быть там. Ты не знал. Ты живёшь в другом месте своего же времени. Это не твоя вина. — Это редко меня останавливало, — сказал он тихо, почти к себе. — Знаю, — ответила она. — Поэтому и говорю. Они простояли на крыше ещё около часа — говорили меньше, чем молчали, и в этом молчании было что-то, чего Сара не ожидала найти здесь, в чужом городе, в неправильном году: что-то похожее на облегчение. Не потому что стало легче. Потому что рядом был человек, который нёс то же самое — только в другой стадии, — и это делало ношу не легче, но менее одинокой. — Она была бы рада, что ты здесь, — сказала Сара перед тем, как уйти. — Не в смысле — рада тому, что произошло. Рада, что ты не один. Оливер не ответил словами. Но что-то в его лице чуть изменилось — едва заметно, в сторону чего-то менее закрытого, чем обычно. Этого было достаточно. Когда Сара вернулась в театр и Ава вопросительно посмотрела на неё, она только покачала головой — жест, означавший «всё нормально» и «не спрашивай» одновременно. Ава умела читать оба значения и не стала спрашивать. Константин затушил очередную сигарету и поднял взгляд. — Значит, мы из разных точек, — сказал он. — Это означает, что если мы когда-нибудь найдём способ вернуться, возвращаться придётся тоже в разные точки. Не вместе. Никто не ответил, потому что это была правда, которую все уже понимали, но никто пока не произносил вслух. — Значит, пока мы здесь, — сказала наконец Зари, — мы живём так, как будто это не временно. — А это и не временно, — сказал Рэй тихо, и в его голосе была та особая серьёзность, которая у него появлялась редко, но всегда по делу. — Пока мы здесь — это наша жизнь. Другой нет. Тишина. Потом Нейт кивнул, медленно, как человек, принимающий условия договора, который ему не предлагали подписывать. — Тогда давайте жить, — сказал он просто. Ничего более точного в ту ночь никто не добавил.