Смотри душой

      Ночь стояла такая душная, что даже моль под потолком билась об люстру медленно, будто плыла в густом сахарном сиропе. Окно открыто настежь — хотя это точно опрометчиво, потому что москитную сетку поставить руки не доходили, — но на улице — не лучше, чем дома. Там воздух тоже спёртый и заставляющий отчаянно заявлять: «Я щас трусы вообще сниму нахуй». Где-то далеко проехала машина, и свет фар мазнул по потолку. Моль дёрнулась, но даже не сменила траекторию.       Алдар сидел на кровати в одних шортах и розовой футболке — вообще-то, надел только что, минут пять назад, ибо представать в таком виде перед Лёвой как-то неловко, даже если они сто раз видели друг друга (почти) голыми в тесных раздевалках и общих комнатах на сборах. Это другое, там раздетые они оба, а сейчас был бы только Алдар.       Он прижимал лежащую на приподнятой коленке гитару к себе ближе, наслаждаясь прохладной древесиной. Вентилятор не спасал тоже, поэтому Алдар хватался за инструмент, как за единственное спасение. По-хорошему отросшие волосы бы тоже как-то собрать, но это уж совсем глупо будет выглядеть. Кудрявые пряди лезли в лицо и щекотали нос.       Третья попытка записать Лёве песню, которую он недавно выучил, улетела коту под хвост. Да если бы коту: Алдар бы мог подойти к спящему пушистому и достать, не брезгуя. Так что, наверное, куда-то дальше и глубже.       Он перемотал в голове три попытки — и каждая отозвалась в пальцах фантомной болью. Первая даже не считается: он тогда только вернулся с тренировки, и руки были деревянные, как гриф лопаты. Пальцы левой не гнулись, а стояли колом — Алдар, морщась, попытался зажать аккорд, но струны впились в подушечки, будто в наказание за самоуверенность. Песня не прижилась вообще: перебор звучал так, словно кто-то перебирал не струны, а сухие макароны в кастрюле. Он даже слушать не стал — удалил сразу.       Во второй раз он собрался, даже пальцы размял, похрустел кистью, но на середине аккорд взял и вылетел из головы. Просто испарился. Алдар сидел и тупо смотрел на гриф, словно там было написано что-то на незнакомом языке, а потом выдохнул шумно, так что моль под люстрой качнулась на своей сиропной орбите. Удалил и этот кружок.       Третья попытка почти получилась. Почти — это самое паршивое слово, оно означает, что надежда была, а потом ей дали под дых. Перебор лёг ровно, пальцы правой пошли в темпе, и Алдар на секунду поверил. Но аккорд, зараза, ускользнул в последний момент — смазался, поплыл. Алдар оборвал запись так резко, что большой палец дёрнулся и стукнул по деке.       Пальцы болели. На левой, если посмотреть, уже краснели полосы от струн — завтра тренер спросит, не подрался ли он с гитарой, а он мог в самом деле.       Он бы мог забить. Третий час ночи, всё-таки, все порядочные люди уже досматривают пятый сон, а завтра — восстанавливать аксель, и тренер будет орать, если Алдар выйдет на лёд сонной мухой. Он повёл плечом, разминая шею, и вдруг поймал себя на том, что уши снова горят. Просто от мысли, что Лёва это увидит. Не песню — её он как раз хотел, чтобы Лёва услышал. А его самого: в старой розовой футболке с аниме-героями, ночью, с гитарой, с синяком на бедре, который проявился после тренировки и теперь нагло цвёл фиолетовым. Дурак дураком.       Но Лёва почему-то смотрел на него сегодня так, будто это не глупость, а что-то… Алдар не знал, как назвать. Тоже смотрел.       Алдар порядочным никогда не был. А ещё он очень хотел выполнить обещание, которое дал Лёве сегодня днём.       И на обещания у него, вообще-то, пунктика в голове не было: спокойно давал и спокойно забывал про них. Но это же Лёва.       Как можно забыть про слова, сказанные Лёве и Лёвой?       Алдар встряхнул кистью — боль прострелила от запястья до локтя, но хотя бы пальцы ожили. Он поднял гитару, устроил поудобнее на колене и глянул на себя во фронталку телефона. Чуть не взвыл. Экран показывал ему осунувшееся лицо, тени под глазами — не то чтобы синяки, но уже близко, — и кудрявые волосы, которые торчали в разные стороны так, будто он только что с драки (с гитарой) или с постели. С постели — вряд ли, с драки — ещё смешнее. Он попытался пригладить пряди, но они тут же встали обратно.       «Лёва скажет, что всё нормально, — подумал Алдар, криво усмехнувшись.» Лёва всегда так говорит, но хочется, чтобы было красиво. Хотя бы разок красиво.       Тишина в доме стояла такая, что слышно было, как на кухне капает кран, словно отсчитывая время до рассвета. Холодильник завёлся и загудел, и Алдар почему-то обрадовался этому звуку — всё не так одиноко. Собственное дыхание казалось слишком громким, и он на секунду задержал его, прислушиваясь к тишине за окном.       Алдар зашёл в Телеграм — сразу же в чат с Лёвой, — и взгляд упал на последние сообщения:

лёв (не говорить про мотоциклы)

был(а) вчера в 23:37

Спокойной ночи родной 23:30 Не сиди долго 23:30

да я тоже спать щас

23:31

споки

23:31

Ну хорошо 23:36 Спи 23:36       Соврал. Лёва, конечно, это поймёт, ведь Алдар сам свою ложь планирует раскрыть (если ебучие пальцы поддадутся контролю и получится записать этот злосчастный кружочек).       Он выдохнул, потёр ладони о шорты — они вспотели, хотя, казалось бы, куда ещё потеть в такой духоте, — и снова пристроил гриф в левую руку, проверил настройку: басы чуть поплыли от жары, но терпимо. Попробовал первый аккорд — пальцы отозвались с задержкой, хотя бы попали куда надо.       Он поставил телефон на стол, оперев о жестяную банку от энергетика, в которой стояли ручки и карандаши. Алдар включил запись кружка, поправил волосы — бесполезно, — и сказал в камеру голосом, который, как он надеялся, звучал спокойнее, чем он себя чувствовал:       — Вот… про что я тебе на трене говорил. Ну, я не доучил ещё.       Алдар вдохнул, тронул струны и сразу же начал петь.       Первые ноты пошли осторожно. Левая рука чуть дрогнула на первом аккорде — палец соскользнул на полтона ниже, чем надо, — но Алдар тут же поправился, не останавливаясь. Правая вела перебор мягко, и ритм держался еле-еле. Он слышал, как басовая струна гудит чуть дольше, чем нужно, и это рождало странное, тягучее эхо, которое расползалось по комнате и терялось где-то в открытом окне.       На втором аккорде пальцы уже не дрожали. На третьем — пошли совсем ровно. Алдар почувствовал, как плечи, которые он до этого держал напряжёнными, сами собой опустились.       В голове мелькнула мысль: «Неужели, наконец-то, хоть с четвёртого раза получится?»       Алдар не позволял себе поверить до конца — боялся сглазить.       Алдар вёл мелодию к середине — туда, где в прошлый раз забыл аккорд, — и нарочно не думал о нём. Просто дал пальцам делать своё дело, и пальцы справились: переход вышел чистым, аккорд лёг куда надо, и Алдар от радости чуть не сбился с ритма, но вовремя одёрнул себя.       Он играл дальше — уже свободнее, уже почти не глядя на гриф, уже чувствуя, как музыка перестаёт быть задачей и становится просто музыкой, растекаясь по телу.       — …я буду в нём твои блики смотреть, твои искры рукой ловить..       Он даже почти забыл, что записывает. Ему вдруг представилось, что он сидит не на кровати в душной комнате, а где-то на лавке после тренировки — Лёва рядом, плечо к плечу, и можно просто играть, не думая о том, как это выглядит, как звучит. Просто играть, потому что хочется поделиться.       Шлеп.       Что-то мохнатое и шевелящееся упало Алдару на нос.       — Блять!       Сердце ушло в пятки. Рефлекс сработал быстрее мозга. Алдар не думал — тело само дёрнулось. Правая ладонь сорвалась со струн и звонко хлопнула по лицу. Голова безвольной куклой замоталась по сторонам. Гитара клюнула грифом вниз и загудела. Левым локтем задел телефон — упал на пол.       Моль увернулась. Конечно, увернулась — веса ноль, реакции больше, чем у вратаря на буллитах. Снялась с носа за долю секунды до удара и улетела в сторону, к шторе.       Алдар на автопилоте проводил её взглядом — и тут же, всё ещё на рефлексах, рванулся за ней. Босиком по кровати. Одна нога запуталась в одеяле. Он споткнулся. Взмахнул руками, чтобы удержать равновесие, — гитара в левой руке описала дугу и чуть не снесла настольную лампу. Та закачалась. Свет мазнул по стенам, по потолку, по моли — та метнулась в другую сторону. Алдар — за ней. Прыжок с кровати на пол. Приземлился мимо тапка. Больно.       — Пошла нахуй! — рявкнул он в потолок. — Тварь! Ты!       Моль висела под люстрой. Снова. На том же месте. Как ни в чём не бывало.       Алдар замер.       Алдар смотрит на моль. Моль смотрит на Алдара. Или не смотрит — хрен её разберёт. Но ощущение именно такое: она смотрит, и в её мохнатой башке — презрение.       Алдар перевёл дыхание сквозь зубы. Сердце колотилось бешено.       Он поднял телефон с пола и опустил взгляд на экран. Запись остановилась — видимо, при падении. Всё получалось так идеально, а закончилось падением, орами и дракой с молью.       Он посмотрел на кружок. Потом на моль. Потом снова на кружок.       И удалил.       Внутри медленно закипало противное чувство, но его можно сублимировать. Обычно он это делал на катке: вымещал ярость в прыжки, да так, что порой бывает перестарается и первым рейсом уедет в травмпункт на такси. Сейчас льда под ногами нет и коньков на них тоже, поэтому под раздачу попала и, вообще-то, очень нежная, тихая и лиричная песня.       — Да пошла ты, — сказал Алдар моли.       Он сел обратно удобно на кровать. Поставил телефон на стол, даже не проверяя ракурс. Гитару взял крепче, чем нужно, так что струны врезались в подушечки. Включил запись.       Пятый дубль. Плевать.       — Короче, э-э-э… — протянул Алдар, не зная, что сказать. — Короче, вот.       Алдар заиграл громче, чем до этого. Пальцы били по струнам с силой, почти зло. Бас гудел сильнее. Мелодия та же, но в ней больше не было осторожности. Она звенела, расползалась по комнате, билась в стены и открытое окно. Алдар играл и не думал о том, как звучит. Он просто выплёскивал всё: злость на моль, на духоту, на пальцы, на себя. И под этой злостью, где-то глубоко, — нежность к Лёве. Которая никак не могла вместиться ни в один аккорд. Которая и заставляла его сидеть здесь в третьем часу ночи и убивать пальцы.       Он играл, чуть раскачиваясь вперёд-назад. Кудрявые пряди упали на глаза. Футболка прилипла к спине. Где-то на середине аккорд опять чуть не сорвался — но Алдар даже не заметил. Просто пошёл дальше.       — Алдар!       Дверь распахнулась резко, стукнувшись ручкой о стену, и от этого звука Алдар вздрогнул и остановился. Струны загудели и стихли.       — Совесть имей! Третий час ночи!       Мама стояла на пороге растрёпанная — пучок съехал набок, несколько прядей прилипли к щеке, — в старом махровом халате с розами, который она накинула явно второпях. Глаза припухшие, но не сонные — злые. Рот поджат в тонкую линию. Руки скрещены на груди так, что костяшки побелели.       — Я…       — Никаких «я»! — отрезала она. — Соседи стучат по батарее, у меня завтра смена с семи, я встаю через три часа, а ты тут концерты устраиваешь!       Мама говорила так громко и с той интонацией, из-за которой Алдару всю жизнь хотелось провалиться под землю.       Алдар открыл рот. Закрыл.       — Ты хоть понимаешь, что люди спят? — мама шагнула в комнату, обвела взглядом бардак: сдёрнутое одеяло, перекошенные книги, тапок посреди ковра, Алдара с гитарой в розовой футболке. — Что у тебя тут вообще происходит? Ты почему не спишь?       — Я песню записывал, — мяукнул Алдар.       — Песню, — мама выдохнула это слово с таким выражением, будто оно было ругательством. — В три часа ночи. Песню. А ничего, что завтра тренировка? А ничего, что весь дом не спит из-за твоей песни?       — Я Лёве обещал, — вырвалось у Алдара.       Мама замолчала всего на секунду. Только глаза сузились — и Алдар понял, что зря это сказал. Лучше бы молчал.       — Лёве он обещал, — повторила мама. — А матери, которая с семи утра на ногах, ты ничего не обещал? Спать не мешать, например?       Алдар молчал. Крыть было нечем.       — Угомонись, Трубадур, — отчеканила мама. — Быстро. Гитару убрал. Спать лёг. Если ещё хоть один звук — я у тебя эту гитару заберу. Пеняй на себя.       — Понял, — выдавил Алдар.       Мама постояла ещё секунду, глядя на него в упор, потом развернулась и вышла. Дверь на этот раз прикрыла громко — не хлопнула, но прикрыла так, что было ясно: ещё одно слово, и будет взрыв.       Отругали как маленького.       Алдар сидел на кровати, смотрел на закрытую дверь, и эта мысль билась в голове, как моль о люстру. Как будто в десять лет разбил мамину любимую чашку и пытался склеить её суперклеем, а мама застукала его на месте преступления. Такой же взгляд. Такой же голос. Только сейчас ему не десять. Ему почти семнадцать. И он не чашку разбил. Он просто хотел записать Лёве песню.       От этого было ещё обиднее.       Щёки горели. Унижение поднялось откуда-то из живота, растеклось по груди, по шее, подобралось к ушам — и те снова запылали так, будто он простоял час на морозе без шапки, только уже не от смущения, вызванного мыслями о Лёве.       Алдар сидел и прокручивал в голове мамины слова — «Ты вообще совесть имеешь?», «Лёве он обещал», — и от каждого внутри что-то сжималось. Она смотрела на него как на идиота. Как на ребёнка, который не понимает элементарных вещей: ночью люди спят, соседи стучат по батарее, мама встаёт в шесть. И ведь она была права. В том-то и дело, что права. Алдар ненавидел, когда на него кричали. Ещё больше он ненавидел, когда на него кричали по делу.       Обида свернулась где-то под рёбрами, и Алдар на секунду сжал челюсти так, что скрипнули зубы. Обида на маму — за то, что не поняла. За то, что не спросила. За то, что даже слушать не стала — просто отругала и ушла. Как с котёнком, который нассал мимо лотка. Обида на себя — за то, что не смог объяснить. За то, что сидел и хлопал глазами, как нашкодивший щенок.       Он хотел разозлиться. По-настоящему. Как на тренировках — до белого каления, до желания швырнуть что-нибудь об лёд. Но злость не пришла. Вместо неё навалилась усталость.       Алдар взял телефон со стола и сказал в камеру:       — Это пятая попытка была. Я… я не знаю.       Он психанул и отправил, потому что сил не было ни на что другое, да и пятый дубль всё равно был последним — мама ясно дала понять, что шестого не будет. Алдар пытался. Честно пытался. И если в этот раз получилось дерьмово — ну и пусть. Дерьмово так дерьмово.       Он отложил гитару на кровать, телефон заблокировал и кинул туда же. Стянул футболку и швырнул на пол. Упал лицом в подушку. Простыня была тёплая и немного влажная от духоты, но Алдару было всё равно. Вообще всё равно.       Глаза только начали закрываться от усталости, как вдруг телефон завибрировал. Алдар подскочил моментально, не успев проморгаться.       Сообщение от… Лёвы?

лёв (не говорить про мотоциклы)

в сети

Видеосообщение

02:59

Нифига 03:01 Это Мильковскго песня? 03:01 Мильковского* 03:01

да

03:01

ты чего не спишь?

03:01

бляяя, не смотри полностью кружок, мне там по жопе дали

03:03

Только ради этого смотрю 03:03 Не знаю, проснулся, когда ты написал 03:03 Это очень классно, Алдар 03:04       Алдар не смог сдержать улыбку.

тебе нравится?

03:04

Конечно 03:04 Как мне может не нравиться пхахаха 03:04

ну ладно тогда хорошо

03:05

а то я переживал

03:05

Почему 03:06

не знаю

03:06

тебе же показываю

03:06

И что 03:07

ну в смысле и что лёв

03:07

Дурак что ли 03:07

да

03:08

Я не сомневался 03:09 Ну красивый зато 03:10       Алдар едва сдержался, чтобы не откинуть телефон куда-то в другой конец кровати-на другой край света и не завизжать.

Стикер

03:10

Да что ты мне котов кидаешь 03:10 Что это значит 03:10

не знаю

03:10

Ладно 03:11 Спокойной ночи ещё раз 03:11 Ложись спать, пожалуйста 03:11       И… всё. Лёва ничего больше не написал, не вымолвил ни слова, а просто бросил Алдара одного в ночи.       Алдар смотрел на экран и ждал. Чего — он сам не знал. Может, ещё одного сообщения. Может, чего-то другого. Но Лёва попрощался. Не попросил ещё что-нибудь сыграть (даже если Алдар не смог бы), не намекнул, что хочет увидеться. Просто пожелал спокойной ночи. Как всегда.       И от этого внутри сердце сжалось.       Алдар перечитал сообщения. «Спокойной ночи». Потом выключил телефон и сунул его под подушку. Закрыл глаза — и тут же открыл. Сон не шёл. Мысль о том, что Лёва сейчас где-то там, у себя, тоже не спит — или уже спит, — не выходила из головы. Алдар представил, как Лёва откладывает телефон, переворачивается на бок, закрывает глаза. И всё. Ночь закончилась. Завтра будет тренировка, они увидятся, Лёва скажет что-то про кружок, Алдар отмахнётся, и всё будет как всегда.       Но Алдар не хотел как всегда.       Он хотел сейчас. Он хотел, чтобы Лёва не спал. Чтобы Лёва ждал. Чтобы Лёва попросил. Но Лёва не просил никогда. Он просто принимал — и именно поэтому Алдар сейчас лежал и пялился в потолок, и чувствовал, как внутри поднимается что-то горячее, неудобное, совершенно незнакомое.       «Спокойной ночи». Ну уж нет.       Алдар рывком сел на кровати. Гитара, лежавшая рядом, подпрыгнула и жалобно звякнула струнами. Моль под люстрой дёрнулась — кажется, она уже спала, если моли вообще спят.       Он поднял ещё сильнее смявшуюся футболку, нацепил на себя. Телефон — в карман шорт. Сигареты — туда же. Обувь? Шлёпанцы сойдут. Футболка? Да плевать уже на футболку, розовая так розовая, Лёва видел его и в более дурацком виде.       Стоп. А куда он, собственно, собирался?       К Лёве.       Эта мысль прошибла его только сейчас — не когда решал, а когда уже действовал. Он идёт к Лёве. Ночью. В три часа. В полчетвёртого. В шлёпанцах. Без предупреждения. Как дурак. Как полный, абсолютный дурак.       Почему «как»? Он дураком и является, Лёва сам так сказал.       Алдар замер посреди комнаты и на секунду представил, как это будет выглядеть со стороны. Лёва откроет дверь и увидит его: Алдара, запыхавшегося, с безумными глазами, в розовой футболке и шлёпанцах на босу ногу. И скажет что-то вроде: «Ты что, пешком через весь район?» А Алдар не найдёт, что ответить.       Ну и пусть.       Он подошёл к подоконнику и высунулся наружу. Ночь встретила его тёплым воздухом, запахом тополей и стрекотом цикад. Дверь — это через коридор, мимо маминой спальни, через скрипучую половицу. Окно — тише. Первый этаж. Невысоко.       Алдар перекинул одну ногу через подоконник. Потом вторую. Спрыгнул — земля под шлёпанцами была тёплая, дневное тепло ещё не ушло из асфальта. Шлёпанец тут же набрал мелких камушков.       Алдар отошёл от окна на пару шагов и остановился. Сердце колотилось — то ли от прыжка, то ли от того, что он только что сделал. Он сбежал из дома. Ночью.       Рука сама потянулась к карману шорт — и достала оттуда не телефон, а помятую пачку сигарет. Алдар вообще-то не курил. То есть курил, но редко. Только когда нервничал. Или когда думал. Или когда ночью шёл через весь район к Лёве.       Он прикурил, затянулся и выпустил дым в сторону фонаря. Дым был сизый и медленный — как моль в сиропе, — и он поплыл вверх, туда, где в открытом окне всё ещё горел свет. Алдар проводил его взглядом, развернулся и пошёл со двора.       Дорогу он знал наизусть: через детскую площадку, мимо гаражей, через мостик над теплотрассой. Пятнадцать минут пешком. Может, десять, если бежать. Он не бежал — просто шёл быстро, почти летел, и тёплый ветер трепал кудрявые волосы. Сигарета тлела в пальцах, и Алдар думал о том, что Лёва, наверное, уже спит.       Но всё равно шёл.       Дом Лёвы вырос из темноты — старая панельная девятиэтажка с облупленными балконами и чахлыми берёзками у подъезда. Алдар подошёл ближе, замедлил шаг и остановился под окнами. Второй этаж. Четвёртое окно слева.       Окно было тёмным. Или нет? Алдар прищурился. Кажется, за шторой горел слабый свет — ночник или экран телефона. Он не был уверен, но внутри что-то ёкнуло.       Он затушил сигарету о подошву шлёпанца, выбросил в урну у подъезда и достал телефон. Открыл чат.

лёв (не говорить про мотоциклы)

был(а) в 03:11

выгляни в окно

03:41

      Отправил. Замер. Поднял голову.       Секунда. Две. Пять.       Штора дёрнулась.       Свет за ней стал ярче, потом его заслонил силуэт. Щеколда щёлкнула — тихо, но в ночной тишине было слышно всё. Створка открылась, и Лёва высунулся наружу.       Он был сонный, взлохмаченный — волосы торчали в разные стороны, как у Алдара после драки с молью. Футболка с дурацкой рыбой болталась на одном плече. Глаза — удивлённые, но не злые. Скорее тёплые. Как будто он ждал. Как будто знал.       — Ты чего пришёл? — спросил Лёва громким шёпотом.       Алдар стоял внизу, задрав голову, и чувствовал, как сердце колотится где-то в горле.       — Я не хочу «спокойной ночи».       Лёва смотрел на него сверху и молчал.       А потом он выдохнул — не то смешок, не то вздох, — и сказал:       — Я сейчас. Жди.       И скрылся в темноте окна.       Алдар остался внизу. Переступил с ноги на ногу. Шлёпанец опять набрал камушков. Сердце не успокаивалось — бухало где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он ждал. Смотрел на тёмный подъезд, на домофон, на скамейку у детской площадки. Ночь была тихая, тёплая, и луна висела над девятиэтажкой — круглая, жёлтая, как фонарь.       Дверь подъезда открылась.       Лёва вышел — в тех же шортах до колена, в той же футболке с дурацкой рыбой, в шлёпанцах на босу ногу. Волосы торчали в разные стороны. Глаза — совсем сонные. Он аккуратно прикрыл за собой дверь, чтобы не хлопнула.       Алдар открыл рот, чтобы сказать что-то — «Привет» или «Я тут шёл мимо» или «Прости, что разбудил», — но не успел.       Лёва подошёл быстро. Не побежал, но шаг был широкий, стремительный, и просто обнял его без слов. Руки сомкнулись на спине Алдара, футболка с рыбой прижалась к розовой футболке с аниме-героями. Лёва был тёплый — горячий даже, — как будто не спал, а лежал и ждал. И от него пахло стиральным порошком, и немного — мятной жвачкой.       Алдар замер.       Сердце — где-то в горле. Руки — вдоль тела, не зная, куда деться. Мысли — врассыпную, как тараканы при включённом свете. Лёва обнимал его. Лёва. Обнимал. Его. На ночной улице. В половину четвёртого утра. Без единого слова.       — Ты чего… — начал Алдар хрипло, но голос сорвался.       — Помолчи, — сказал Лёва ему куда-то в плечо. Голос был тихий, но не сонный. Ясный. Как будто Лёва не спал уже час и всё это время думал.       Алдар помолчал. Сглотнул. Медленно, неуверенно поднял руки и положил Лёве на спину — сначала одну ладонь, потом вторую. Лёва был такой тёплый. Вот он, здесь, прижимается щекой к его плечу, и его волосы щекочут Алдару шею.       Они стояли посреди пустого двора. Фонарь гудел. Цикады пели. Он закрыл глаза и уткнулся носом в макушку Лёвы. Вдохнул. Стиральный порошок. Мятная жвачка. Лето.       — Ты пешком шёл? — спросил Лёва, не разжимая рук.       — Ага, — выдохнул Алдар.       — Через весь район?       — Ну да.       Лёва тихо фыркнул — не то смешок, не то вздох.       — Да что ты смеешься? — обиженно промямлил Алдар.       — Ничего. Мило просто.       Сказал — и будто сам осознал, что сказал. Лёва разжал руки и отступил на полшага. Уши у него вспыхнули — Алдар заметил даже в свете фонаря. Лёва уставился куда-то в район Алдарова плеча, будто там было что-то невероятно интересное — может, рисунок на футболке, может, просто складка ткани.       Алдар тоже молчал. Уши горели и у него. Он чувствовал, как жар поднимается от шеи к щекам, и проклинал всё на свете: духоту, моль, маму, Лёву, который только что его обнял, и себя — за то, что не может выдавить ни слова в ответ.       Они стояли друг напротив друга, и каждый смотрел куда угодно, только не на второго. Фонарь гудел. Цикады заливались. Пауза затягивалась, становясь всё более неловкой.       — Может… — начал Лёва и осёкся.       — Что? — слишком быстро отозвался Алдар.       — Может, сядем? — Лёва мотнул головой в сторону скамейки у детской площадки. Та самая, старая, деревянная, с облупленной зелёной краской. — А то стоим как…       — Как дураки, — закончил за него Алдар.       — Я этого не говорил.       — А я за тебя сказал.       Лёва хмыкнул и первым пошёл к скамейке. Алдар — за ним, глядя в спину, в дурацкую рыбу на футболке, в растрёпанный затылок. Лёва двигался чуть медленнее обычного — ещё не до конца проснувшийся. Шлёпанцы шаркали по асфальту. Алдар сел рядом, но не слишком близко — между ними осталось сантиметров десять.       Тишина. Лёва смотрел на свои шлёпанцы и тёр глаза кулаком — совсем по-детски, сонно. Алдар — на луну. Никто не решался заговорить первым, и от этого было и неловко, и смешно, и почему-то очень тепло.       — Я тебя разбудил, — сказал наконец Алдар куда-то в пространство. Не вопрос — утверждение.       — Ага, — зевнул Лёва, даже не пытаясь скрыть. — Задремал уже почти. А тут ты — «выгляни в окно».       Он сказал это без упрёка, просто констатировал факт. Помолчал и добавил:       — Я сначала подумал — приснилось.       — А потом?       — А потом понял, что это ты. И проснулся.       Лёва повернул голову и посмотрел на Алдара. Глаза у него были ещё сонные, веки чуть припухшие, но взгляд — тёплый. И улыбка сдержанная, уголками губ.       — Ты пешком шёл? — спросил он.       — Ты уже спрашивал.       — А ты не ответил.       — Ответил вообще-то!       — Я забыл.       — Пешком, конечно, — сказал Алдар.       Лёва кивнул, будто это всё объясняло. Потом откинулся на спинку скамейки и поднял лицо к небу.       — Там луна. Смотри, какая красивая, — сказал он.       — Вижу, — ответил Алдар, глядя не на луну, а на Лёву.       Лёва, кажется, почувствовал это — потому что вдруг перестал смотреть на небо и повернулся к Алдару. Их взгляды встретились. На секунду. На две. Лёва моргнул и отвёл глаза первым.       — От тебя сигаретами пахнет, — прошептал он тихо.       — Я курил пока шёл, — признался Алдар.       — Ты же не куришь.       — Иногда курю.       — Когда нервничаешь?       — Когда нервничаю.       Лёва помолчал. Потом сказал:       — Из-за меня?       Алдар не ответил. Просто сидел и смотрел на свои шлёпанцы. Тишина снова повисла между ними, но теперь она была другой — не неловкой. Скорее ожидающей. Как будто что-то должно было случиться.       Лёва поёжился — не от холода, ночной воздух был всё ещё тёплый, — и чуть подвинулся. Те десять сантиметров между ними сократились до пяти. Алдар заметил это боковым зрением, но ничего не сказал.       — Расскажи, — попросил Лёва. — Что там у тебя случилось вообще?       Алдар помолчал. Потом пожал плечами:       — Да ничего особенного. Просто не получалось.       — Совсем?       — Первые три раза — вообще шлак. Пальцы деревянные после тренировки. Аккорды забывал.       — А четвёртый?       — Четвёртый я психанул и удалил, — соврал Алдар. Не говорить же про моль. — А на пятом просто забил уже. И тут мама.       — Трубадур, — сказал Лёва и тихо фыркнул, но тут же осёкся.       — Да ладно, смейся, — махнул рукой Алдар. — Она меня уже по-всякому называла.       — А ты чего не спал вообще?       — Не знаю, — Алдар покосился на Лёву. — Хотел тебе записать. Обещал же.       Лёва кивнул. Помолчал, глядя куда-то в темноту двора. Потом сказал тихо:       — Я рад, что ты пришёл.       Алдар замер. Лёва редко говорил такое. Вообще редко говорил о том, что чувствует.       — Правда? — спросил он, и голос прозвучал глупее, чем хотелось.       — Правда, — сказал Лёва. — Ты ночью зачем-то припёрся. Как я могу быть не рад?       — Не ради тебя, — буркнул Алдар. — Просто не спалось.       — Врёшь.       — Вру.       Лёва покачал головой, но улыбался.       — Я сохранил кружок, кстати.       — Что? — Алдар поперхнулся. — Удали.       — Нет.       — Лев.       — Алдар.       — Лазарев.       — Самбуев.       Лёва смотрел на него — всё с той же улыбкой, но теперь мягкой и точно сонной.       — Ты песню так и не доиграл, — сказал он.       — У меня гитары нет.       — Ну и что.       — Я без гитары не умею.       — Умеешь, — сказал Лёва. — Я знаю.       Алдар хотел возразить, но не успел. Лёва вдруг чуть подался вперёд и уткнулся носом ему в шею — туда, где за ухом начиналась тёплая кожа, где бился пульс. Провёл носом вниз, к ямочке над ключицей, и замер там, выдыхая.       У Алдара перехватило дыхание. Вообще всё перехватило — и дыхание, и мысли, и сердце, которое пропустило удар, а потом забилось вдвое быстрее. Лёвин нос был прохладным — единственное прохладное, что осталось в этой душной ночи. И от этого прикосновения по телу побежали мурашки. От шеи к плечам, от плеч к лопаткам, вниз по позвоночнику.       — Хватит курить. Отвратительно, — прошептал Лёва куда-то в ямочку над ключицей.       Алдар не ответил. Он боялся, что если откроет рот, то скажет что-то совсем дурацкое. Или вообще не сможет говорить. Поэтому он просто сидел и чувствовал, как Лёва дышит у его шеи. Медленно. Тепло.       Губы Лёвы почти касались кожи — не целовали, нет, просто были рядом, в миллиметре. Алдар чувствовал их уголком сознания, где-то на грани ощущений. Тёплое дыхание щекотало. Ресницы Лёвы тоже щекотали — он моргнул, и Алдар вздрогнул от этого лёгкого, невесомого касания.       Он хотел что-то сказать. Правда хотел. Но слова застряли где-то в горле, перепутались, и вместо них наружу рвалось только сердце — громкое, бешеное, которое, казалось, было слышно на весь двор. Наверное, Лёва его тоже слышал. Наверное, именно поэтому он не отодвигался.       Лёва не двигался. Просто лежал носом в ямочке над ключицей и дышал. И Алдар вдруг понял, что Лёва, кажется, снова засыпает. Прямо так. У его шеи. На скамейке. Под фонарём.       — Лёв, — позвал он шёпотом.       — М-м?       — Ты спишь, что ли?       — Нет, — пробормотал Лёва, не открывая глаз.— Просто лежу. Ты тёплый.       Алдар сглотнул. Два слова. Простых. Но внутри всё переворачивалось от них, как будто Лёва сказал не про температуру тела, а про что-то гораздо большее.       Он осторожно, почти не дыша, поднял руку и положил Лёве на затылок. Волосы под пальцами были мягкие, немного влажные — то ли от духоты, то ли от того, что Лёва мыл голову перед сном. Алдар замер, ожидая, что Лёва отодвинется или скажет что-то. Но Лёва не отодвинулся. Только вздохнул и, кажется, ещё глубже уткнулся носом в шею.       — Расскажи ещё что-нибудь, — попросил он еле слышно.       — Что?       — Всё равно. Просто говори. У тебя голос… — Лёва не договорил. Может, заснул. Может, просто не стал заканчивать.       Алдар помолчал, пытаясь придумать, что рассказывать, и вдруг начал говорить. Не про моль, не про гитару, не про тренировку. Про другое. Про то, как в детстве боялся темноты и спал с ночником. Про то, как впервые встал на коньки и тут же упал, и тренер сказал: «Этот далеко пойдёт, если не убьётся». Про лето, про духоту, про цикад, которые орут уже вторую неделю. Про всё подряд — тихо, почти без интонации, просто чтобы Лёва слышал его голос.       Лёва не отвечал. Дышал медленно, глубоко. Голова его тяжелела на плече Алдара. Кажется, он действительно засыпал — прямо здесь, на старой деревянной скамейке, под уже встающим солнцем, в летней ночи.       Алдар замолчал. Посмотрел на макушку Лёвы, на его ресницы, на дурацкую рыбу на футболке. И улыбнулся.       Он сидел и боялся пошевелиться, чтобы не разбудить. Никогда в жизни ему не было так хорошо.       И пусть завтра тренер будет орать за невыспанные глаза. Пусть мама обижается. Пусть пальцы болят. Всё это было так неважно.