Поле Боя

​В казарме кадетского корпуса Академии Оригамии впервые за долгие месяцы стояла непривычная, почти священная тишина. Не было слышно ни грохота чистящихся затворов, ни споров о тактике, ни зычных команд инструкторов. Окна учебного класса покрылись изнутри мелкой испариной, за ними уныло шумел нескончаемый осенний дождь, а на столах парней горели тусклые настольные лампы. ​Сегодня был особый день, который кадеты ждали с замиранием сердца — День писем. Раз в полгода администрация Академии позволяла отправить весточку за забор, в ту, прошлую жизнь, которая теперь казалась далёким, подёрнутым дымкой сном. Каждому выдали по несколько листов казённой серой бумаги и конверты. Написать можно было не одно письмо, и парни жадно вцепились в шариковые ручки, пытаясь уместить все свои мысли, страхи и надежды в короткие строчки. ​Энджел сидел у самого окна, подперев голову рукой. Перед ним лежало два чистых листа. Он аккуратно вывел на первом: «Дорогие мама и папа…». Парень писал быстро, рассказывая о том, что жив-здоров, что его определили в полевые медики, и что он делает всё, чтобы ими гордились. Но когда он закончил первое письмо и аккуратно сложил его в конверт, его дыхание на секунду перехватило. Он взял второй лист. Рука чуть заметно дрогнула, выписывая имя: «Клэр…». ​Энджел закрыл глаза, и перед ним мгновенно возник её образ — её добрая улыбка, её смех, который спасал его от любых школьных невзгод. Он вспомнил тот тёплый, наполненный тревогой вечер на старой спортивной площадке, буквально за пару дней до того, как их забрали в Академию. Тогда, задыхаясь от собственной смелости, Энджел всё-таки признался ей в своих чувствах. И сейчас, вгрызаясь ручкой в бумагу, он писал Клэр о том, как безумно скучает, как пересчитывает дни до их возможной встречи и как её образ помогает ему не сдаваться на ночных марш-бросках. ​Чуть дальше, за угловым столом, сидели Робби, Кевин и Скелл. Эти трое писали молча, сосредоточенно, каждый по одному письму — своим родителям. Скелл, обычно холодный и язвительный, сейчас выглядел на удивление мягким. Он аккуратно, строчка за строчкой, докладывал отцу о своих успехах в стрельбе, тщательно скрывая, через какой ад им приходится проходить ежедневно. Робби то и дело тёр уставшие глаза, бережно выводя слова благодарности матери, а Кевин тихонько сопел, описывая родителям быт казармы. Для них эти письма были единственной ниточкой, связывающей их с тёплым родным домом. ​Оливер сидел развалившись на стуле, но его лицо выражало крайнюю степень сосредоточенности. Он полностью ушёл в себя. Перед ним лежал листок, исписанный размашистым, но на удивление аккуратным почерком. Письмо предназначалось Алисе. Они были в отношениях уже давно, ещё задолго до суровых будней Академии. Оливер по-настоящему, до безумия любил эту сильную и дерзкую девчонку. ​«Алиса, тут паршиво, но я справляюсь, — писал Оливер, и на его губах блуждала едва заметная улыбка. — Меня сделали командиром штурмовиков. Выдали тяжёлый пулемет. Инструкторы говорят, что я лучший на прорыве. Я знаю, что ты бы сейчас посмеялась и назвала меня дураком, но я чертовски скучаю по твоим подколам. Жди меня. Твой штурмовик вернётся». Он бережно сложил листок, словно внутри была хрупкая драгоценность, и запечатал конверт, выведя адрес Алисы. ​Напротив него сидел Эдвард-инженер. Его технический склад ума обычно требовал лаконичности, но сегодня он тоже писал два письма. Первое — родителям, сдержанное, полное фактов и заверений, что у него всё под контролем. А вот над вторым листом Эдвард завис на добрых полчаса. Оно предназначалось Зип. ​Их отношения до Академии нельзя было назвать идеальным приторным романом — они постоянно спорили, подкалывали друг друга, возились с какими-то железками, но между ними всегда горела та самая искра. Эдвард признался ей в любви прямо перед самым выпуском из школы, на заднем дворе, когда они прятались от учителей. И сейчас, отбросив весь свой сухой прагматизм, Эдвард писал Зип о том, как ему не хватает её едких комментариев, её безумных идей и того, как они вместе проводили вечера. В конце письма он нарисовал маленькую, схематичную шестерёнку — их личный, понятный только им двоим знак. ​И только Эбби сидел неподвижно, уставившись на абсолютно чистый белый лист бумаги. ​Парень сжимал ручку так сильно, что его костяшки побелели. Сначала он вообще не знал, что делать. Кому писать? Зачем? Мысли о родителях мгновенно отозвались в груди ледяным, сковывающим холодом. Они были мертвы. Эбби непроизвольно вздрогнул, когда в памяти вспыхнули обрывки тех страшных воспоминаний. Рука затряслась, и он опустил ручку на стол, чувствуя, как к горлу подступает удушливый ком. Одиночество в такие моменты накатывало с тройной силой, напоминая, что у него никого не осталось в этом мире. ​Эбби тяжело выдохнул, пытаясь успокоить бешено заколотившееся сердце. Он посмотрел в окно на стекающие капли дождя. И вдруг, сквозь эту серую ментальную тьму, в его голове вспыхнул образ. Тёплый, нежный, пахнущий школьными учебниками и чернилами. ​Лана. ​Эбби замер, и на его грязных от мазута пальцах словно ожило воспоминание о том, как Лана всегда садилась рядом с ним на переменах. Она была единственной, кто не издевался над ним, единственной, кто замечал его тихий плач в углу библиотеки. Лана всегда утишала его после нападок хулиганов, обрабатывала его ссадины, делилась обедом и просто была рядом, когда весь мир отворачивался. Пока они были вместе в школе, Эбби втайне любил её каждой клеточкой своей израненной души. Он столько раз пытался признаться ей, открывал рот, но проклятый, сковывающий страх всегда брал верх. Ему казалось, что он не вовремя, что он испортит их дружбу, что подходящий момент ещё не наступил. А потом их просто выдернули из жизней и бросили сюда. ​Эбби снова взял ручку. Страх никуда не делся, но сейчас, находясь в стенах Академии, где каждый день мог стать последним, этот страх казался глупым. ​Он придвинул лист и начал писать. Почерк был мелким, слегка угловатым, но буквы ложились на бумагу с поразительной искренностью. ​«Привет, Лана. Если ты читаешь это, значит, письмо всё-таки дошло сквозь все эти блокпосты. ​Я долго сидел над пустым листом. Мне некому больше писать, ты ведь знаешь. Но я пишу тебе, потому что в этой серости и сырости, среди оружия и приказов, я постоянно вспоминаю твои глаза и твой голос. Ты всегда была рядом, когда мне было хуже всего. Ты спасала меня, Лана. И здесь, на полигоне, когда становится совсем невыносимо, я просто вспоминаю, как ты улыбалась. ​Я должен был сказать это ещё тогда, в школе, но я был жутким трусом. Я люблю тебя, Лана. Любил всегда, с самого первого дня, как ты села за мою парту. Я безумно скучаю по тебе. Пожалуйста, береги себя там, на свободе. Я сделаю всё, чтобы выжить здесь и вернуться к тебе. Чтобы наконец сказать это в лицо». ​Эбби поставил точку. Сердце колотилось в ушах как сумасшедшее, но на душе впервые за долгое время стало удивительно легко. Он бережно, стараясь не помять, сложил листок вчетверо и засунул его в конверт. На лицевой стороне он написал её имя: «Лане». ​В класс вошёл дежурный офицер с большой пластиковой коробкой для сбора писем. — Кадеты, пять минут на герметизацию конвертов. Сдаём почту, — скомандовал он. ​Парни зашуршали бумагой. Оливер бережно опустил своё письмо для Алисы. Эдвард аккуратно положил весточки для родителей и Зип. Энджел, улыбаясь своим мыслям, опустил конверты Клэр и родителям. Кевин, Робби и Скелл сдали свои письма одними из первых. ​Эбби встал, подошёл к коробке и плавно опустил туда свой конверт. Белая бумага исчезла среди десятков других, превращаясь в хрупкий бумажный мостик, переброшенный из сурового ада Академии обратно к тем, кого они любили больше жизни. ​Когда коробку унесли, кадеты ещё долго сидели в тишине, глядя в окна. Но теперь это была другая тишина. Очищающая. Каждый из них оставил частичку своей души на этих листах, и теперь они точно знали, ради кого им нужно выжить в этих стенах.