Поле Боя

​В Академии Оригамии наступило редкое затишье. После ночного экзамена, когда взвод доказал, что они больше не просто кадеты, а слаженный боевой механизм, инструкторы дали им сутки на отдых. В казарме стояла та же тишина, что и год назад, но теперь она ощущалась иначе. Это была тишина ветеранов, пусть и учебных. ​На столе у каждого лежали новые конверты. Администрация снова объявила «День писем». За этот год парни привыкли к глухой стене молчания Академии, привыкли, что ответы не приходят, но потребность выговориться стала только острее. ​Оливер, командир, чей Minimi сейчас лежал на койке, прикрытый тряпкой, первым взял ручку. Его почерк стал ещё более размашистым и уверенным. «Алиса, — писал он, — я стал другим. Ты бы сейчас вряд ли узнала того придурка, который вечно встревал в неприятности в школе. Мои руки привыкли к тяжёлому металлу, а мой взвод — к моим командам. Я всё ещё штурмовик, и я всё ещё твой. Знаю, ты не ответишь. Но одно знание того, что я могу хотя бы строчкой прикоснуться к твоему миру, держит меня на плаву. Дождись». ​Эдвард и Робби сидели за верстаком, который они превратили в свой «технический штаб». Эдвард писал Зип. Он больше не скрывал своих чувств за сухими инженерными фразами. «Зип, сегодня я впервые работал с настоящей бронетехникой. Я всё время думал о том, как бы ты сейчас язвила по поводу того, что у меня перепачканные маслом руки. Я скучаю по твоим безумным идеям. Если я когда-нибудь вернусь, мы с тобой построим что-то такое, что перевернёт весь этот мир». ​Скелл, обычно самый скрытный, писал родителям — коротко, но впервые за долгое время искренне. Он не стал расписывать успехи в стрельбе. Он просто написал: «Я нашёл то, в чём я действительно хорош. Мне не страшно. Берегите себя». ​Кевин, чей баллистический КПК лежал рядом как верный спутник, писал свои расчёты... нет, не формулы, а слова поддержки своей младшей сестре. Он чувствовал себя ответственным за их будущее, даже находясь за забором Академии. ​Энджел сидел, бережно разложив медицинские инструменты. Его письмо Клэр было самым длинным. Он описывал, как каждый день спасает парней, как видит их шрамы, и как образ Клэр — единственное, что не даёт ему самому сойти с ума от вида крови. Он писал ей о том, что стал мужчиной, готовым защищать, но в душе остался тем самым парнем со школьной площадки, который просто хочет гулять с ней под дождём, а не бегать от него по полигону. ​И, наконец, Эбби. ​Он сидел у окна, прислонившись лбом к холодному стеклу. Его Remington 700, идеально замаскированный под окружающую среду, стоял в углу, словно верный пёс. Эбби не сразу коснулся бумаги. Он вспоминал Лану. За этот год он стал мастером маскировки, мастером тени, но сердце его так и осталось обнажённым. ​Он начал писать. В этот раз его почерк был твёрдым, без той дрожи, что была год назад. «Лана. Привет. Я всё ещё здесь. Я стал снайпером, Лана. Я учусь быть невидимым, учусь предсказывать ветер и расстояние. Но всё, что я вижу через прицел, — это лишь препятствие между мной и тем днём, когда я снова увижу тебя. ​Я больше не боюсь признаваться в чувствах. Этот год научил меня, что завтра может не наступить, поэтому я не буду прятать это за страхом. Я люблю тебя. Я помню запах твоих волос и то, как ты всегда садилась рядом, когда мне было больно. Это письмо — всё, что у меня есть. И пусть я знаю, что ты его не прочитаешь, мне важно, чтобы эти слова просто существовали где-то в мире, где ты есть». ​Эбби аккуратно вложил листок в конверт. На конверте он вывел: «Лане. С любовью, Эбби». ​Когда дежурный офицер пришёл за письмами, парни молча опустили свои конверты в ту же самую коробку. Они знали, что снаружи их никто не ждёт, что почта не пройдёт, но это было их личное, негласное обещание самим себе. Это был способ сохранить в себе людей, даже когда Академия делала всё, чтобы превратить их в идеальных солдат. ​Они вышли из класса и молча разошлись по койкам. В этот вечер никто не спорил о тактике. В этот вечер каждый из них был просто подростком, который очень, очень сильно хотел вернуться домой.