I know everything.

      Привычно-бесконечная вереница дней тянется липкой патокой, как тянулась раньше; будни сменяются выходными, выходные — буднями. За время, бесповоротно утекающее в водосток, не ухватиться ладонью, какой бы ловкой та ни была. Человек не обладает властью над тем, что сам когда-то придумал, и его доводит до ярости неспособность собственной физической оболочки к абсолютному обладанию.       По-прежнему в сутках двадцать четыре часа, и времени катастрофически ни на что не хватает. Разве что на работу, сон и снова работу, а затем — на оплату счетов и налогов.       Ровным счётом ничего не изменилось.       Ведь так?       — Ты же ненавидишь босса, да?       Кроме, пожалуй, одной-единственной вещи.       Стеклянный купол снова трескается, выбрасывая Моба в офис, наполненный жизнью, работой и смертельной усталостью каждого подчинённого.       Шёпот Верити звучит слишком громко и слишком близко. Он стоит прямо за спиной — цепкий взгляд обжигает затылок — и нависает, уменьшая расстояние почти до непозволительного.       Моб перестаёт дышать, невольно прикрывает ладонью опалённую кожу. Это мало чем помогает, но лучше сделать хоть что-то, чем пустить всё на самотёк и позволить ей покрыться страшными кровянистыми волдырями.       Нос чешется. От Верити навязчиво пахнет мятой и стиральным порошком — как раз в стиле таких идеальных людей; таких идеальных во всём — до мелочей и до такой степени, что они перестают казаться людьми вовсе.       Как неестественно.       Моб усердно делает вид, что не замечает ни того, с какой абсурдной бережностью Верити опускает стаканчик на стол возле напряжённой руки, ни чужого присутствия. В ту же секунду его обволакивает приятный аромат кофейных зёрен с нотками ореха и игнорировать жест становится невыносимо.       Особенно когда на глаза попадается замудрёный рисунок на пластиковой крышке — кофе явно не из автомата.       Это не первый раз, когда Верити приносит Мобу кофе прямиком из приличной и дорогой кофейни, что, к слову, само по себе удивительное явление. Моба бы заебало подлизываться к себе уже через неделю, будь он стажёром, а прошло уже две. По правде говоря, в похожие моменты по непонятным причинам в груди раскрываются бутоны едва заметной боли и хочется вдохнуть затхлый воздух глубже — полной грудью, — хотя обычно от него постоянно тошнит.       Моб всё ещё безнадёжно пытается привыкнуть к тому, что ему теперь не приходится спускаться на первый этаж каждые два часа к автомату с горячими напитками, а потом выслушивать возмущение начальства о безответственности, нездоровой тяге к безделью, горящих сроках отстающего отдела и бла-бла-бла…       — Здесь все его ненавидят, — Моб старается звучать так же сухо, как и в вынужденном разговоре с любимыми клиентами. — Есть за что. Он мудак и всё такое. Надеюсь, ты не из тех, кто побежит жаловаться на правду, чтобы получить премию и его расположение.       Верити медленно садится рядом — их плечи касаются, — перекидывает ногу на ногу.       — Кто-то взаправду так поступает ради денег? — спрашивает с такой небрежностью, будто деньги для него — просто цветная бумажка вроде буклета на улице, притоптанного тысячью грязных подошв. — Ха. Какая неоправданная низость.       Моб не сразу находится с ответом; вопрос Верити, тон Верити и Верити жёстко выбивают из колеи. Он поджимает искусанные губы в тонкую полоску, начиная испытывать закономерную злость, и поворачивает голову.       Верити без всякого стыда смотрит в ответ.       — А, я понял. Ты, наверное, из богатеньких, — фыркает Моб и открыто скалится; в его глазах сужаются бездонные зрачки. — Простых людей не понять.       На бесяче идеальном лице выражение никак не меняется — даже светлые брови не шевелятся.       — Моя семья, конечно, обеспечена, — соглашается Верити; неохота, с которой он признаётся в своём социальном статусе, подразумевает, как минимум, одно «но». — Весело наблюдать за отношением людей к бумажкам.       Бумажкам.       Он сейчас, блять, серьёзно назвал деньги бумажками? за которые Моб горбатится двенадцать часов с графиком 5/2?       — Понятно, — отрезает Моб и отводит взгляд. — Короче, не надо больше приносить мне кофе, понял? К тому же я ведь не прошу тебя об этом.       — Почему не надо? Тебе не нравится? Или хочешь попробовать новый вкус?       Моб ни секунды не думает — выпаливает сразу, как есть.       — Не хочу быть обязан такому, как ты.       — Оу. — Верити затихает совсем ненадолго, явно не ожидая, что кому-то вздумается сказать что-то подобное ему в лицо. Он подаётся вперёд и кладёт ладонь рядом с рукой Моба. — Ты всё неправильно понял, Моб! Ты не должен мне за кофе. Я просто приношу его тебе, потому что хочу.       — Что-то слабо верится, знаешь ли. — Моб резко одёргивает руку и отъезжает на кресле в сторону. — Найди себе занятие и дай мне поработать.       Ничего просто с такими людьми не бывает и быть не может — он чувствует это под своей кожей, словно дичь под взором где-то затаившегося хищника.       Что-то должно скоро случиться.       А как прежде больше не будет никогда.       — Разве мне нельзя посмотреть?       — Нет, нельзя. Ты отвлекаешь.       Взгляд будто становится тяжелее.       — Вот как. Хорошо.       Верити поднимается с кресла. Он остаётся рядом какое-то время, а потом уходит из поля зрения.