Поезд Саша

      Первые дни Саша провёл в помещении с голыми стенами, выкрашенными в тускло-зелёный, и двумя длинными окнами под потолком, до которых можно было дотянуться только с тумбочки. Наблюдательная палата: десять коек, стол, утка — на случай, если не добежишь до туалета. А кроме туалета, никуда больше не выпускали.       Большинство обитателей здесь лежали пластом и не реагировали. Другие сидели на краю коек — с пустыми, будто выключенными лицами, — и бесцельно раскачивались вперёд-назад. Саша старался не смотреть на них, но смотреть куда-то ещё было сложно.       На его кровать села девочка лет пятнадцати, в косынке, очень худая. Представилась Олей. Заговорила легко, даже весело: спросила, как зовут, откуда, есть ли дома собака. Саша отвечал, радуясь, что хоть кто-то здесь говорит, а не раскачивается. Оля рассказывала про больничную еду — «каша всегда с комками, но к этому привыкаешь» — и про то, что по вечерам, если прислушаться, слышно, как в соседнем корпусе кто-то орёт.       — А ты давно здесь? — спросил Саша.       — В наблюдалке? Месяц где-то. Но это ерунда, тут некоторые по полгода лежат.       — Полгода? И всё здесь? В этой палате?       — Ну да. А что? — Оля, кажется, заметила что-то в его лице, потому что перестала улыбаться. — Ты не бойся. Я сначала тоже боялась. Но потом привыкаешь.       — Я не хочу привыкать, — сказал Саша. — Я хочу выйти.       — Все хотят, — Оля пожала плечами. — Но ты пока лежи и не спорь ни с кем. Спорить — хуже всего. Они тогда думают, что ты буйный, и колют ещё больше.       На следующий день он увидел, как она методично, прядь за прядью, выдирает у себя волосы. Подбежала медсестра, скрутили, укололи. После Оля лежала с мутными глазами, как труп, а ночью сидела и раскачивалась — как те, другие, на соседних койках.       Через день она отошла. Снова заговорила, только глаза остались потускневшие. Саша спросил:       — Как это? Когда колют?       Оля ответила без выражения:       — Не знаю. Похоже на смерть.       Саша всё боялся, что в него тоже вольют что-нибудь такое, но ему кололи только успокоительное перед сном, а на четвёртый день перевели в общую палату, где окна выходили на лес, и можно было теперь слоняться по коридору и смотреть телевизор в комнате отдыха.       К тому моменту уже выпал снег, и сосны стояли как на новогодних открытках. Иногда на сук садился филин, и тогда Саша забирался на подоконник с ногами и замирал, прижавшись лбом к стеклу, пока санитарка не сгоняла его грубым окриком. Почему-то весь местный персонал — санитарки, медсёстры и, в особенности, санитары — был устроен совершенно иначе, чем обычные люди. У них были какие-то непроницаемо-грубые лица, они или орали, или смотрели так, что хотелось сделаться невидимым. Даже самые лютые школьные учителя, даже вахтёрши не вызывали в Саше этого животного ужаса. Однажды ночью ему понадобилось в туалет по-маленькому, а там курил санитар — здоровенный мужик с багровой шеей, — и Саша простоял со спущенными штанами минуты две, парализованный, и никак не мог начать. Потом всё-таки получилось, но ощущение осталось такое, будто его выжали.       Из всего персонала милым человеком была только медсестра Екатерина Ивановна, которую любили все, потому что больше любить было некого. Ей было чуть за тридцать, она была небольшого роста, с очень густыми тёмными волосами, которые прятала под медицинскую шапочку, но иногда, в спокойные часы, сидя за столом дежурной, снимала шапочку, и волосы тяжёлой волной падали на спину. Это было ужасно красиво. Саша подходил к ней и просил померить давление просто для того, чтобы несколько минут быть рядом и смотреть на эти волосы вблизи. Когда он смотрел, испытывал что-то волнующее — тёплое и тянущее внизу живота, — чему не мог дать названия.       В новой палате все пациенты делились на два лагеря: нормальные и хроники. Нормальных было большинство. Они лежали по направлению от военкомата, резались в карты, травили анекдоты и ничем особенным не страдали, кроме скуки и желания поскорее выписаться. Хроники были другие. Они не буянили и не разговаривали с голосами — во всяком случае, на виду. Просто в каждом сидел какой-то сбой. Например, Лёша — тихий парень, с которым Саша играл в шахматы. Он был совершенно приятным собеседником, но раз в день мочился под себя — без всякого предупреждения, прямо посреди партии. Потом переодевался в сухое, возвращался и доигрывал, как будто ничего не случилось. Саша привык.       Ему поначалу нравилось играть, но шахматы быстро наскучили. Карты тоже. Он заглянул в библиотеку, но там не оказалось ничего стоящего. Нашёл старые выпуски «Науки и жизни», но перечитывать их было неинтересно, потому что он помнил некоторые статьи оттуда чуть ли не наизусть. От скуки Саша забрался на подоконник и стал смотреть на сосны.       — Тебе же сказали: нельзя на окно, — раздался голос.       Он принадлежал мальчику из хроников, которого все почему-то называли Кирюшей.       — Но сейчас никто не видит, — сказал Саша, не оборачиваясь.       — А я расскажу.       Саша обернулся.       — А я тебя стукну.       — А я тебя ночью по горлу полосну.       Саша удивлённо моргнул.       — Что? Ты?       Он спрыгнул с подоконника и подошёл ближе. Кирюша сидел на койке, поджав под себя тощие ноги, и самозабвенно что-то черкал ручкой в потрёпанном альбоме. На вид ему было лет шестнадцать, но что-то в его облике оставалось совсем детским, неоформленным, что делало его младше.       — Чё рисуешь? — спросил Саша, усаживаясь рядом на корточки.       — Поезд, — буркнул Кирюша, не поднимая головы.       — Покажешь?       Кирюша быстро развернул альбом в его сторону, тут же отвернул обратно и прижал к груди.       — Эй, я не рассмотрел. Дай посмотреть. Ну, пожалуйста.       Саша чуть улыбнулся. Кирюша подозрительно уставился на него, склонив голову набок. А потом вдруг улыбнулся в ответ — глупо, растерянно, обнажив щербатые зубы, — и протянул альбом.       Саша взглянул — и ахнул. Кирюшин рисунок жил по каким-то своим, нечеловеческим законам. Поезд, выписанный объёмно и до мельчайших деталей, проходил сквозь человеческий мозг. Вагоны исчезали в извилинах, колёса катились по нейронным связям, и было непонятно: поезд разрушает мозг или сам является мозгом.       — Ты учился? — спросил Саша, не узнавая собственного голоса.       — Нет, — Кирюша мотнул головой и завозился под подушкой. — Я просто смотрел картинки.       Он вынул потрёпанную книжку про поезда — издание для железнодорожных техникумов, замусоленное до дыр. Там были схемы устройства, чертежи сцепных механизмов. Саша полистал, но быстро вернулся к альбому.       — Покажи ещё, — попросил он.       Кирюша, осмелев, начал перелистывать страницы. Везде были поезда, но какие-то невозможные, мутировавшие. На одном рисунке поезд пронзал бумагу, разрывая саму плоскость листа. На другом — полупоезд-получеловек: из паровозной трубы торчало человеческое лицо с закрытыми глазами, а вместо буферов — сложенные на груди руки. Потом — полупоезд-полуобезьяна. Поезд, пронзающий человеческий глаз насквозь, и зрачок — это фонарь паровоза.       У Саши перехватило дыхание.       — Подари мне что-нибудь, — сказал он сдавленно. — Хотя бы один рисунок. Пожалуйста.       Кирюша напрягся. Нехотя, очень медленно вырвал из альбома листок — поезд, в который вонзаются шприцы, и он похож на зверя, раненного стрелами, — протянул Саше, ворча:       — Ну ладно, держи. Мне этот всё равно уже надоел.       Саша бережно взял рисунок и смотрел на него ещё минуту, не меньше, а потом поднял глаза на Кирюшу и очень счастливо улыбнулся.       Кирюша, заметив это, вдруг засуетился и вырвал ещё два листка — наугад, не глядя. Сунул их Саше в руки и сразу же спрятался за раскрытым альбомом, заслонив лицо, как щитом, и продолжил черкать.       С тех пор Кирюша стал подходить к нему сам. Он останавливался в двух шагах от Сашиной койки, молча клал на тумбочку листок и тут же исчезал. Но быстро осмелел и начал дарить рисунки открыто, прямо в руки, по одному, а иногда и по два в день. Саша ни разу не отказался.       Однажды утром Кирюша подошёл к нему, когда Саша ещё лежал, и протянул новый листок. На нём была схематично изображена половина человеческого лица, а там, где должна была быть вторая половина, начиналась лобовая часть локомотива.       — Это поезд Саша, — сказал Кирюша. — Это ты. Только поезд.       — Ничего себе, — выдохнул Саша. — Спасибо.       Малышев — парень, который спал на соседней с Сашей койке, лениво покосился на рисунок.       — Дай глянуть. — Он взял лист у Саши и коротко хохотнул. — «Поезд Саша». Ну всё, Кабанов, поздравляю. Теперь ты не просто псих, а транспортное средство.       По палате прокатился смех. Рисунок пошёл по рукам, его разглядывали, тыкали пальцами. Кирюша стоял в стороне, сжав челюсти. Васёк, прижимавший к груди кружку с киселём, тоже потянулся глянуть, дёрнулся от смеха, и малиновая жижа выплеснулась прямо на лист.       — Ой, блин...       И тут Кирюша закричал. Это был дикий, нечеловеческий визг, от которого у всех волосы встали дыбом. Он орал, что убьёт, что вырвет всем глотки, что пустит их всех под колёса, — и бросился на Васька с кулаками.       Прибежали санитары. Кирюшу скрутили втроём — он бился, кусался, плевался. Укололи. Тело обмякло почти сразу, голова упала на грудь, унесли. Остальным пригрозили тем же самым, и в палате стало тихо, как в могиле.       Кирюша вернулся только через четыре дня. Саша заметил это случайно, среди ночи. Ему не спалось. Он лежал и смотрел в потолок, прислушиваясь к тому, как за окном гудит вьюга. Услышав шорох на Кирюшиной койке, он подошёл. Сел на край.       — Ты как?       Кирюша лежал на боку, свернувшись калачиком.       — Пойдём покурим, — сказал он едва слышно. — У тебя есть спички? У меня сигареты есть, а спичек нет.       — Спичек нет. Давай утром у кого-нибудь попросим.       — Я сейчас хочу. Очень хочу.       Саша задумался.       — Я знаю способ добыть огонь в походных условиях. Только нужна батарейка.       — Нет батарейки.       — Тогда нужен провод и розетка. Но если честно, я не хочу, чтобы нас потом отскребали от стены. Можно другое попробовать… — Саша наморщил лоб, перебирая в голове все известные ему способы, а он знал их множество. — В общем, нужна вата. И дощечка.       Кирюша извлёк из тумбочки деревянный пенал с выжженным на крышке корявым паровозиком.       — Такое подойдёт?       — Подойдёт. Пошли.       В туалете они порылись в мусорном ведре и нашли несколько старых окурков. Саша аккуратно вытряхнул из них табачную труху, а Кирюша тем временем вытянул из дырки в матрасе клок ваты. Саша скатал из ваты колбаску, вложил внутрь смесь, плотно закрутил. Положил колбаску между дощечкой и деревянным подоконником и начал быстро катать туда-сюда. Кирюша стоял на шухере.       Прошло минут пять, и в воздухе появился запах дыма. Саша развернул вату: внутри тлел уголёк. Кирюша прикурил от него сигарету, жадно затянулся и выпустил дым в приоткрытую форточку.       — Саша, ты такой умный, — прошептал он с благоговейным ужасом. — Откуда ты это знаешь?       — Я читал в журнале «Наука и жизнь». Ещё в том году.       Кирюша сунул ему в рот сигарету и прикурил от своей.       — Вообще-то я не курю, — сказал Саша, но всё-таки сделал одну неглубокую затяжку в щёку. — А откуда у тебя сигареты?       — Мне дядя Серёжа даёт, — сказал Кирюша, быстро выпуская дым в форточку. — Санитар.       — Просто так даёт?       — Не-а, — Кирюша хихикнул. — Я подхожу и прошу: «Дядь Серёж, дай сигаретку». А он говорит: «Отработай».       Саша нахмурился:       — В смысле — отработай?       — Ну ты чё, маленький? — Кирюша глянул с искренним изумлением. — «Отработай» — это значит шлангом поработай.       — Шлангом...       — Ну в рот, в рот, — Кирюша закатил глаза. — Что тут непонятного? Я ему работаю, пока никто не видит. Иногда ночью, иногда после обеда, если я спать не хочу. Но после обеда хуже — я сблевать могу. А если я блюю, он даёт меньше.       Саша закашлялся — от дыма и от того, что услышал.       — И сколько даёт?       — Ну, смотря как постараюсь. Если я смотрю ему в глаза и всё глотаю — тогда четыре сигареты. Если просто так, без глаз, или если блюю — тогда две. Или три, но редко. Я всегда стараюсь, — добавил он с гордостью. — Четыре — это уже пачка за пять дней выходит.       Он протянул руку и поправил Сашины пальцы на сигарете.       — Только он говорит никому не рассказывать. Говорит: «Проболтаешься — сделаю овощем. Будешь лежать, как кабачок на грядке. Даже слюни пускать не сможешь». Так что ты никому не говори, ладно? А то мне ещё сигареты нужны.       — Ладно, — Саша кивнул. — А тебе не противно?       — Сначала было немножко. Потому что воняет. Ну, ты понял. Но это ладно. Зато у меня теперь сигарет знаешь сколько? — Кирюша засветился. — Много. Очень много. Хочешь, тебе дам? Только спичек нет.       Он затянулся в последний раз, щелчком отправил окурок в форточку и тронул Сашу за плечо.       — Саша... Ты красивый, ты знаешь? Очень красивый, как актёр.       Саша поднял бровь, пряча неловкость за усмешкой:       — Какой актёр?       — Не знаю, как зовут. Очень красивый актёр. Нет, ты даже красивее. Ты как самый красивый поезд, Саша.       …Перед Новым годом к Саше приехала мама. Привезла мандарины, пирожки с картошкой и домашние шерстяные носки.       — Ты похудел.       Она села на край стула в комнате для посетителей и стала рассказывать: про завод, про соседку тётю Веру, про то, что бабушка очень скучает и передаёт привет. Саша слушал вполуха, ел пирожок и смотрел в окно. За окном шёл крупный снег. Снежинки были похожи на огромные белые перья.       — От тебя пахнет сигаретами. Ты куришь?       — Два раза курил, — честно сказал Саша.       — Саша, ты что! — мама всплеснула руками. — Это же очень вредно для здоровья!       — Мам, — он устало посмотрел на неё, — я в психушке. По-моему, тут уже не до здорового образа жизни.       Мама вздохнула, но спорить не стала. Вместо этого она осторожно коснулась его руки и сказала:       — Слушай, Саш... Я поговорила с врачом. Он сказал, что ты можешь поехать домой на праздники. С тридцать первого по третье. Представляешь? Дома Новый год встретим.       Саша представил. Мама позовёт резать оливье. Бабушка включит «Голубой огонёк» на полную громкость. На следующий день приедут дядя с тётей и двоюродный брат, которого Саша терпеть не может за его дурацкий гогот, и придётся сидеть за столом до самого вечера, отвечать на вопросы про школу и «куда планируешь поступать», и улыбаться, и жевать, и терпеть, пока это не кончится. А потом мама будет смотреть на него с надеждой и ждать, что он скажет: «Я буду поступать в политехнический».       — Нет, мам. Я останусь тут.       — Саша...       — Я останусь тут. Не надо меня забирать. Я хочу тут.       — Саша... Ты меня... Ты меня вообще, что ли, не жалеешь?       У неё было такое лицо, будто она сейчас заплачет. Когда Саша видел это лицо, ему всякий раз становилось как-то неловко и больно, но он не понимал, что с этим делать.       — Мам, ну чего ты, — он стал гладить её по руке, пытаясь улыбаться. — Ну, не расстраивайся, пожалуйста. Ведь что в этом плохого? У меня всё равно пальто зимнего нет. А тут казённое выдают. И кормят. Так что даже экономия. Ну… Ну хочешь — продай мои джинсы уже, в конце концов.       Канун Нового года обрушился на больницу тишиной. Всех, кого можно было забрать домой, — забрали. Кого-то даже выписали досрочно, под праздник. В наблюдалке по-прежнему лежали те, кого оттуда не выпускают, и ещё несколько хроников осталось в дальних палатах — но на всём этаже было тихо, как в заброшенном доме. А в своей палате Саша и Кирюша оказались вдвоём.       В новогоднюю ночь они сидели на подоконнике. За окном стоял ночной лес — чёрные сосны в белом снегу, и ни огонька вокруг. Луна висела над верхушками, круглая и яркая, как прожектор.       — Они меня не хотят забирать, — сказал вдруг Кирюша. — В прошлом году забрали. На четыре дня. А я взял и поджёг ёлку.       Он замолчал и подул на стекло, оставив круглое мутное пятно.       Саша перевёл взгляд на Кирюшу.       — Зачем?       — Не знаю. Она была красивая. Мигала. А потом стала некрасивая и горела. И все орали. И меня привезли обратно.       Кирюша протёр пятно на стекле рукавом и улыбнулся.       — Я уже долго тут. Два года. И ещё буду.       — Почему?       — Да потому что я буйный. Они меня не хотят забирать, если я буйный.       Саша слез с подоконника и пошёл в туалет. Кирюша спрыгнул следом и пошёл за ним. Он стоял рядом, пока Саша справлял нужду, и терпеливо ждал, прислонившись к стене.       — Саша.       — М?       — Сашечка...       Кирюша подошёл ближе.       — Я так рад, что ты здесь, Саша. Что ты не уехал. Ты такой... красивый.       Он запнулся, переступил с ноги на ногу и выпалил:       — Хочешь, я тебе шлангом поработаю? Просто так. Я умею. Только ты меня потом поцелуешь. Ладно? Поцелуешь?       Саша посмотрел на него сверху вниз. В голове после вечерней таблетки плавал лёгкий туман. В глазах Кирюши горел отчаянный, голодный восторг. Саше нравился этот восторг.       — Ну давай, — сказал он и прислонился лопатками к холодному кафелю. — Только не блюй.       — Не буду. Я после ужина не ел больше.       Кирюша медленно опустился на колени, не разрывая взгляда. Прижался лицом к Сашиному паху, потёрся носом, щекой, вдохнул. Потом осторожно потянул резинку больничных штанов вниз и взял в рот.       Он не просто работал — он дарил. Брал глубоко, до упора, замирал — то давясь, то нет, — и смотрел снизу: проверял, тут ли Саша, не исчез ли. Его рука скользнула в собственные трусы и задвигалась там не в такт рту, а как-то сама по себе. Стриженая макушка ходила вверх-вниз. И влажный рот, и движение руки в штанах, и носовой присвист, с которым Кирюша дышал, — всё это было до того неправильным, что Саше стало жутко. Но оторваться он не мог.       Кирюша на секунду отстранился, перевёл дыхание, смахнул потянувшуюся слюну. И вернулся обратно, ещё усерднее, ещё старательнее. Это было красиво. Это было невыносимо. Всё сразу.       Саша хотел кончить. Очень хотел. Он чувствовал, как внутри что-то нарастает, но каждый раз отступает, не дойдя до края.       — Ладно, — сказал он даже с некоторой обидой и тронул Кирюшу за плечо. — Хорош. Я не могу.       Кирюша поднялся с колен, вытер рот тыльной стороной ладони и тут же прижался к Саше всем телом, уткнувшись лицом ему в плечо.       — Я тоже не могу, — прошептал он. Саша почувствовал, как Кирюша улыбается в его пижаму. — Это от лекарств. У всех так. Не обижайся, Сашечка.       Он поднял голову. В глазах стояли слёзы — но он улыбался.       — Саша... Я люблю тебя. Я люблю тебя, Саша.       Саша поцеловал его мокрые, солёные губы. Кирюша всхлипнул и обвил Сашину шею руками.       — Сашечка... — прошептал он, оторвавшись от поцелуя. — Давай спать вместе? А? Всё равно никого нет. Ты и я.       Он смотрел с таким отчаянным, щенячьим ожиданием, что отказ показался бы преступлением. Да Саша и не собирался отказывать. Он пожал плечами и ответил:       — Давай.       Ночью пошёл снег. Он начался под самое утро и к рассвету засыпал весь больничный двор, скамейки, ржавый остов беседки в углу парка. Саша проснулся ещё затемно, сам не зная почему, подошёл к окну и не смог уйти. Простоял там до рассвета, глядя на бесконечное и ровное скольжение белых хлопьев из черноты в черноту. Серый свет медленно проступил из-за туч, а снег всё падал и падал, густой и невесомый одновременно, и Саша вдруг вспомнил песню: «Такого снегопада, такого снегопада давно не помнят здешние места».       Сначала это даже совпало — песня и снег. Но чем дольше он стоял, тем мельче и ничтожнее становилась песня. «Земля была прекрасна…» «Прекрасна» — какое подлое слово. «Чиста» — какая ложь. Снег не был прекрасен. Не был чист. Он был другим. Он шёл себе и шёл, не замечая ни больницы, ни парка, ни самого Саши. А они туда — «прекрасна». Как будто можно засунуть это в три минуты эстрадной музыки. Как будто можно вообще что-то сказать словами про то, что больше слов. Саша стоял у окна и почти ненавидел теперь эту песню — за наглость. За то, что посмели.       За завтраком Кирюша болтал без умолку, но Саша его почти не слушал. Он то и дело поворачивал голову к окну, и Кирюша, заметив это, затих. А потом, когда санитарка убрала тарелки, Саша спросил:       — Можно нам пойти снег чистить?       Их выпустили. Дали две фанерные лопаты, они вышли на крыльцо. Двор был белый до рези в глазах. Саша шагнул первым, провалился по щиколотку и засмеялся.       — Кирюша, посмотри! — крикнул он, оборачиваясь. — Ты только посмотри! Тебе нравится?       Кирюша стоял на крыльце, в великоватой казённой куртке, из рукавов которой торчали только кончики рукавиц, и смотрел на Сашу. Он даже не взглянул на снег.       — Мне нравится, Саша, — сказал он и улыбнулся своей глупой, счастливой улыбкой. — Мне нравится всё, что тебе нравится.       Он спрыгнул с крыльца, подбежал к Саше и схватил его за руки:       — Покружи меня!       Саша подхватил его под мышки и закружил — неуклюже, проваливаясь, теряя равновесие. Они рухнули в сугроб. Саша приподнялся на локтях, посмотрел на Кирюшу — раскрасневшегося, с ресницами, полными снега, — и поцеловал его улыбающийся рот. Прямо во дворе, на виду у пустых окон.