Поезд Саша

      Темнело рано. Уже в четвёртом часу за окнами сгустилась синева. Они лежали на Сашиной кровати, и Кирюша, пристроив голову у Саши на плече, вдруг сказал:       — Саша, сделай мне засос.       — Будет видно.       — Пусть будет видно.       — Давай сделаю пониже, — предложил Саша. — Чтобы можно было спрятать.       Кирюша кивнул. Саша расстегнул ему больничную рубашку, обнажив ключицы и впалую грудь под белой майкой. И Саше так нравились эти ключицы, и эта впадинка между ними, но ещё больше ему нравился лихорадочный блеск в глазах Кирюши. Саша наклонился и втянул губами кожу у основания шеи. Кирюша тихо ахнул. Саша отстранился, посмотрел — засос вышел почти чёрный.       — Ещё? — спросил Саша.       — Да, да.       Саша начал оставлять засосы в районе ключиц — медленно, старательно, один за другим. Кирюша шипел и тихо постанывал, запустив пальцы в Сашины волосы.       — Ещё, — шептал он. — Ещё один.       И Саша делал ещё. Пока вся кожа над ключицами не покрылась тёмными пятнами. Потом они лежали в обнимку, Саша смотрел в потолок.       — Саша.       — М?       — Ты грустишь?       — Немного.       — Почему? — Кирюша приподнял голову и встревоженно заглянул ему в лицо.       — Я хочу слушать музыку, — сказал Саша. — А здесь нельзя. И ещё я хочу кататься на лыжах. С горки. Тебе нравится кататься на лыжах?       Кирюша замотал головой:       — Нет.       И тут же торопливо добавил:       — Но если тебе нравится, тогда мне тоже, конечно.       Он помолчал, потеребил край одеяла.       — Мне тут сон приснился, представляешь? Мне редко снятся сны — таблетки всё из головы убирают, я потом просыпаюсь, и там пусто. А тут приснилось.       Придвинулся ближе и заговорил тише, как рассказывают секрет:       — Будто мы с тобой купили мороженое и пришли в локомотивное депо. Мы раньше с бабушкой часто туда ходили. Я очень любил смотреть, как стрелки переключают, и там много локомотивов. Там электровозы, тепловозы — и грузовые, и пассажирские, представляешь? А ещё я один раз видел настоящую чехословацкую «Чебурашку»... И мне приснилось, что мы сидели на заборе, ели мороженое и курили. Вместе. И там была «Чебурашка».       Кирюша улыбнулся.       — Хороший сон. Я проснулся — и ещё долго помнил его.       До четвёртого января они прожили в почти библейском эдеме. Смотрели «Гостью из будущего» в комнате отдыха, и с Сашей опять случилось это — странное, парящее чувство, от которого внутри всё поднималось и замирало. Он сам не заметил, как пододвинулся ближе к телевизору, почти вплотную к экрану, и застыл, вцепившись взглядом в лицо Алисы — в этот вздёрнутый нос и упрямую складку у губ. Кирюша сидел позади, на продавленном диване, и тоже смотрел. Но не на экран. Он смотрел на Сашин затылок.       В комнату вошла Екатерина Ивановна, остановилась в дверях, уперев руки в бока.       — Кирюша, как самочувствие? Голова не болит?       — Нормально, — отозвался тот, не отрывая глаз от Саши.       — Нормально? — Екатерина Ивановна подошла ближе и придирчиво оглядела его. — А ты когда мылся последний раз?       Кирюша промолчал, уткнувшись в альбом.       — Кирюша, надо мыться. Доктору скажу, что ты не моешься, — и переведут тебя обратно в наблюдательную. Ты этого хочешь?       Кирюша мотнул головой и сжался.       — Как фильм закончится — сразу в душ, — отрезала Екатерина Ивановна и вышла.       Кирюша подождал, пока её шаги стихнут, и кинулся к Саше.       — Саша, а ты со мной сходишь? В душ. Я один боюсь.       — Чего боишься?       Кирюша опустил глаза и ничего не ответил.       — Ладно, — сказал Саша. — Схожу.       Когда пошли титры, они поплелись в душевую. Это была небольшая кафельная комната с двумя ржавыми лейками, из которых вода шла то кипятком, то ледяная, и вечно надо было угадывать момент. Но сегодня вода была тёплой, и пар быстро заполнил всё пространство, сделав мир зыбким и невесомым.       Саша впервые видел Кирюшу вот так, совсем голышом. Тот был тощий, угловатый, с выступающими позвонками и острыми лопатками. Кирюша намыливал голову и что-то мурлыкал себе под нос. А потом шагнул ближе и прижался к Сашиной спине всем телом. Его мокрые руки заскользили по Сашиным плечам, по груди, по животу. Он целовал Сашины лопатки, позвоночник, и тёплая вода стекала по их лицам.       — Саша, — шептал он, — Саша, я люблю тебя.       Саша стоял, уперев руки в холодный кафель, и позволял этому происходить. Ему нравилось. Кирюша был милым — смешным, неуклюжим в своей нежности. Вода была тёплой. Это было совсем как «Пинк Флойд».       Но когда праздники закончились, рай стал медленно и неумолимо превращаться в ад. Это произошло не вдруг, а как-то исподволь — как будто кто-то день за днём прибавлял громкость и яркость, пока мир не сделался невыносимым. Коридоры наполнились топотом ног, скрипом каталок, гоготом «нормальных». Появились новые пациенты, санитарки бегали с капельницами и лотками для уколов, хлопали двери процедурных. И Саша не знал, куда деться от этого всего. Он забирался на подоконник, но его оттуда сгоняли. Уходил в дальний конец коридора, но там курили санитары. Возвращался в палату, но палата гудела, как улей.       И даже Кирюша стал его понемногу раздражать. Он не давал Саше шагу ступить одному. А особенно невыносимо становилось, когда при всех, в палате, он прижимался к Сашиному плечу и повторял это своё вечное «Я люблю тебя, Саша». Парни начинали ржать, переглядываться, обзывать Кирюшу «шизопедиком», и это бесило Сашу даже больше, чем Кирюшина прилипчивость. Но он ничего не говорил им, потому что иначе было бы хуже.       А потом пришла Лидия Макаровна.       Она появлялась в отделении два раза в неделю — с вечно поджатыми губами и безупречным пробором в седеющих волосах. Лидия Макаровна следила за тем, чтобы пациенты не отставали от школьной программы, и относилась к этому с миссионерской серьёзностью. В то утро она собрала всех в комнате отдыха, раздала учебники и принялась проверять домашние задания.       — Кабанов, — сказала она, дойдя до него. — Ты уже начал читать «Войну и мир»?       — Нет.       — Ты пообещал, что начнёшь.       — Да как-то всё недосуг было.       — Недосуг? — удивилась Лидия Макаровна. — А что ты здесь делал такого важного все выходные?       — Радовался жизни, — буркнул Саша.       Она велела взять первый том из больничной библиотеки, сесть в углу и читать, пока идут занятия. Саша взял. Это была замусоленная книга в зелёном переплёте, с выцветшим библиотечным штампом на форзаце. Он открыл её, прочёл первую страницу, вторую, пятую — и понял, что сейчас завоет. Прямо здесь, при всех.       И он перестал читать и сидел с книгой на коленях, глядя, как Лидия Макаровна переходит от одного пациента к другому.       — Саша, ты читаешь? — спросила она, вернувшись к нему.       — Нет.       — Что значит «нет»?       — Я не буду это читать, Лидия Макаровна.       — Что значит — ты не будешь?       — Я не буду, потому что это отвратительно, — сказал Саша и захлопнул книгу.       В комнате стало тихо.       — Отвратительно — что? — переспросила Лидия Макаровна.       — Всё это. Весь этот текст. Его невозможно читать. Я не знаю, для чего Толстой вообще написал это. Это мерзко и отвратительно с первой до последней строчки. Это невозможно читать нормальному человеку.       — Саша, ты… что ты говоришь такое?       — Я говорю, как есть. — Саша открыл книгу на случайной странице и ткнул пальцем: — Вот. «Сдержанная улыбка, игравшая постоянно на лице Анны Павловны, хотя и не шла к её отжившим чертам, выражала, как у избалованных детей, постоянное сознание своего милого недостатка, от которого она не хочет, не может и не находит нужным исправляться». Что это значит? Что значит это предложение? Зачем так писать? Это какой-то бред!       Он захлопнул книгу снова.       — Кто так говорит на русском языке? Я ничего не понимаю! Мне противны эти люди вообще! Почему мне не должно плевать на эту Анну Павловну и на её мнение? И на всех остальных людей! Я их не знаю! Мне плевать на то, что они думают и что говорят!       Лидия Макаровна долго молчала, вертя очки в руках.       — Саша, послушай, — осторожно начала она. — То, что ты сейчас сказал, говорит больше не про роман Толстого, который, без сомнения, гениален, а про тебя. То, что ты, в силу своей необразованности, может быть, или недостатка вкуса, не можешь распознать красоты этого текста…       — Здесь нет никакой красоты! Это мерзко и отвратительно! И бессмысленно! Это просто куча бессмысленных слов на бумаге! Это не книга вообще, это икота какая-то! Икота писателя.       Лидия Макаровна сначала побагровела. Посмотрела на Сашу так, будто он только что плюнул ей под ноги. И уже открыла рот, чтобы что-то сказать, но вдруг её лицо изменилось.       — Ах, да, я всё время забываю. — Она облегчённо выдохнула и улыбнулась. И сказала уже совсем мягко: — А что ты любишь читать, Саша?       — Я люблю читать Шкловского. Или Перельмана.       — Ты любишь читать научную литературу?       — Да, но я и художественную литературу тоже читаю. У меня есть Олеша, и Хемингуэй, и Заболоцкий, и Платонов, и я всё это прочёл, потому что это книги. А это… это… — Саша задохнулся. — У меня даже цензурных слов нет для этого.       — Хорошо, хорошо, Саша, я поняла. — Лидия Макаровна выставила ладонь вперёд. — Успокойся, пожалуйста. Отложи книгу. Хорошо. Не хочешь — не читай. — Она сделала паузу и добавила: — Но ты же понимаешь, что тебе это нужно прочесть, чтобы усвоить школьную программу и получить аттестат?       Сашин гнев немного схлынул, и он ответил:       — Я не знаю… Я не знаю, Лидия Макаровна. Для меня это всё равно что биться головой о стену. Если завтра скажут, что для аттестата нужно биться головой о стену, то все будут это делать?       Лидия Макаровна тяжело вздохнула.       — Саша, я не хочу тебя расстраивать. Но да. Будут.       После занятия Саша попросился к врачу. Доктор принял его сразу.       — Слушаю тебя, Александр. Что хотел?       — Я хотел спросить, — Саша старался говорить спокойно, — когда меня выпишут. Хотя бы примерно. Просто чтобы понимать.       Доктор отодвинул бумаги в сторону.       — Вообще-то я и сам собирался тебя вызвать. Садись.       Саша опустился на стул.       — Я просмотрел все обследования. И, говоря клиническим языком, никакой психотической симптоматики у тебя не выявлено. — Он сделал паузу. — Я планирую твою выписку, Александр. Не завтра, сразу говорю, не завтра, но уже очень скоро.       У Саши дрогнуло в груди.       — Правда?       — Я бы не стал говорить это просто так. — Доктор побарабанил пальцами по столу. — Но есть вещи, которые ты должен знать. Ты парень взрослый, поэтому я скажу тебе как есть. Тот диагноз, который подозревал у тебя врач по месту жительства... я его ставить не буду.       Саша молча смотрел на него, боясь переспросить.       — Я говорю это тебе, — продолжил доктор медленно, — не для того, чтобы ты потом всем рассказывал, что ты был здоров, а тебя упекли. Я говорю это потому, что хочу, чтобы ты понял последствия. Если бы я этот диагноз утвердил — а я мог бы, — то о поступлении в институт ты мог бы забыть. И о нормальной работе — тоже. Ты понимаешь, о чём я?       — Понимаю.       — Хорошо. Теперь слушай. Я тебя выпишу, но если ты снова окажешься здесь, всё может пойти по-другому. Твоя мать говорила, что ты собираешься в Политех. Это правда?       — Ну, да. Она хотела, чтобы я пошёл туда.       — А ты сам хочешь?       Саша немного смутился, но ответил твёрдо:       — Да, я смотрел специальности. Мне сейчас интересна радиофизика. Ну... антенны, распространение волн. Там есть факультет радиотехнический, и там специальность «Радиофизика и электроника». Мне кажется, это интересно.       — Это серьёзная специальность. Физика нужна, математика. Ты потянешь?       — Я математику люблю, — сказал Саша. — Ну, не то чтобы люблю, но она мне легко даётся. А физику однозначно люблю. У меня тройки только по русскому и литературе. И по химии иногда.       — Хорошо. Я к чему тебя спрашиваю: у тебя есть цель, и это хорошо. Это важно. Но ты должен понимать, что те люди, которые тебя сюда отправили, они же никуда не делись.       Саша опустил глаза.       — Я знаю.       — Нет, я не уверен, что ты знаешь. — Доктор подался вперёд, понизив голос. — Ты вернёшься в школу. И если ты там снова начнёшь с этими... как их...       — «Пинк Флойд», — подсказал Саша нехотя.       — Да, с этой группой. Или с джинсами за сто пятьдесят рублей. Или с журналами про Америку. Тебя опять начнут таскать по собраниям, и тогда уже никто не будет разбираться. Скажут: он уже лежал в психиатрии.       Саша смотрел в пол.       — Послушай, Саша. Я не говорю тебе, что ты должен выбросить свои пластинки или раздать джинсы. Я говорю тебе о том, что всему есть своё место и своё время. Ты слушаешь свою музыку — слушай дома. Носишь красивые вещи — ну хорошо, но не делай из этого демонстрацию. Я не призываю тебя измениться, но иногда умный человек должен уметь быть чуть менее заметным. Не потому что он трус, а потому что у него есть цель. Ты хочешь в Политех?       — Хочу.       — Тогда подумай, что для этого важнее. Показать всему классу обложку западного журнала или спокойно закончить школу и сдать экзамены.       Саша долго молчал. В комнате тикали настенные часы, где-то в коридоре женский голос звал санитарку.       — То есть вы хотите сказать, что мне надо врать?       — Да, — выдохнул доктор. — Это если грубо. Научись врать, пожалуйста. Это очень полезный социальный навык. В норме ребёнок осваивает его в раннем школьном возрасте. Ты запоздал с этим, но никогда не поздно наверстать. Ради себя, ради мамы, ради того, чтобы спокойно смотреть на закаты. Договорились?       — Ну. Я попробую.       Саша вышел от доктора, и в груди у него было легко. Он шёл по коридору и думал: «Скоро домой. Лыжи. Пластинки. Можно покататься на коньках». А потом вдруг вспомнил про Кирюшу. Надо было спросить у доктора. Сколько ещё ему тут лежать? И вообще — выписывают ли таких, как он? Он замедлил шаг, даже обернулся в сторону кабинета — и тут же отвернулся обратно. Нет. Он не хотел сейчас слышать ответ. Какой бы ни был — он всё испортит.       Вдруг сзади на глаза легли прохладные ладони.       — Эй!       — Саша! — Кирюша убрал руки и выскочил перед ним, сияя. — Смотри, что я нарисовал!       Он сунул Саше в руки листок. Там было окно — точь-в-точь такое, как в их палате, а сразу за ним стоял поезд, и казалось, что поезд заглядывает внутрь.       — Это когда мы лежали на твоей кровати, — затараторил Кирюша, — и я смотрел в окно, и мне казалось, что на нас оттуда смотрит поезд. Я хотел, чтобы он там был. Тебе нравится?       — Да. Мне нравится.       Кирюша заглянул ему в лицо и нахмурился:       — Ты грустный опять. Это из-за той книги, да? Из-за этой дурацкой книги, которую тебе дала эта...       Саша открыл рот, чтобы сказать правду. Правда была простая: «Меня скоро выписывают. Я здоров». Но увидел Кирюшины распахнутые глаза и представил, как они начнут наполняться слезами. И тогда Саша сделал это. Он сказал:       — Да. Из-за книги.       Кирюша сжал альбом до побелевших костяшек.       — Я ненавижу эту книгу, Саша.       И вдруг между ними возникло что-то мутное и липкое. Как будто он, Саша, взял и вылил грязную воду в прозрачный ручей. И теперь Кирюша вынужден смотреть на него сквозь эту воду.       — Да не из-за книги это, — вырвалось у Саши почти с отчаянием.       Кирюша нахмурился сильнее:       — Как это? Ты же сам сказал.       — Из-за книги, — сдавленно повторил Саша. — Просто... не бери в голову. Забудь.       — Ты же сказал «не из-за книги».       — Я запутался. Из-за книги. Точно тебе говорю. Из-за неё. Мне просто обидно, что я её не понимаю, и все на меня из-за этого... ну, ты видел.       Кирюша помолчал. Кивнул.       — Я понял, — сказал он тихо. — Я всё понял.       — Пойдём лучше курить и есть мандарины, — сказал Саша, бодро хлопнув Кирюшу по плечу.       …На следующий день больницу потрясла новость. Пациент Кирилл Анохин устроил поджог в туалете. Жертвой стали четыре тома «Войны и мира» из больничной библиотеки. Книги спасти не удалось — страницы были замараны синей ручкой, прожжены сигаретой и в конце концов подпалены. Один из томов висел нанизанным на крюк для полотенец. Стали выяснять, как к Анохину попали спички, — выяснилось, что никаких спичек и не было: огонь добыли при помощи ваты и деревянной дощечки, первобытным способом, неизвестно откуда взявшимся в этих стенах. Анохина взяли на месте преступления — он сидел на корточках перед горящей книгой и матерился на неё. Его связали, поставили укол аминазина и перевели в наблюдательную палату. Удвоили дозу нейролептиков.       Когда медсестра стала раздевать Анохина, чтобы проверить, нет ли у него ожогов, она обнаружила на его теле небольшие, уже почти зажившие гематомы в районе ключиц. Спросили — откуда. Анохин, ещё мутный после укола, ответил: «Это Саша сделал. Потому что я его люблю». Его переспросили. Он повторил — слово в слово.       Доктор вызвал Кабанова к себе.       — Какие у тебя отношения с Анохиным?       Саша задумался.       — Он мой друг.       Доктор снял очки, протёр их краем халата и снова надел.       — Медсестра обнаружила у Анохина следы на теле. Он сказал, что это ты их оставил. Это правда, что у вас с ним интимные отношения?       — Нет.       — Не нужно врать, пожалуйста.       — Вы сами сказали мне, чтоб я врал.       Доктор моргнул.       — Хорошо, я должен внести важную поправку. Моя инструкция распространяется только на внешний мир, а здесь у нас заповедник правды.       — Да я и не вру. — Саша фыркнул. — У нас с ним правда нет никаких таких отношений.       — То есть ты не оставлял ему засосы на теле?       — Оставлял. Но интим-то тут при чём? Я же его не трахал. Или вы имеете в виду, что он делал мне минет? Но это просто по приколу было, я тогда даже не кончил.       В кабинете повисла тишина.       — Ты отдаёшь себе отчёт в том, что это такое?       Саша пожал плечами.       — Ну, он предложил — я согласился. Что в этом такого? Попробовать нельзя? От этого же никто не умер.       Доктор потёр виски, пытаясь вспомнить, кто из них двоих кого обследует. Встал из-за стола, прошёлся к окну и обратно. Остановился напротив Саши и заговорил — уже не как врач, а как отец, как мужчина, как носитель незыблемых устоев:       — Послушай меня внимательно, Кабанов. То, чем вы с Анохиным занимались, называется педерастия. Мужеложество. Ты понимаешь это слово? Ты, — он ткнул пальцем в грудь Саше, — ты педераст. Ты принудил Анохина…       — Я его не принуждал, он сам предложил.       — Хорошо, ты позволил Анохину сделать себе минет, прекрасно отдавая отчёт в своих действиях. Ты осознавал, что это такое. Ты не псих, не шизофреник, ты вменяемый. И если ты не сойдёшь с этой кривой дорожки, она приведёт тебя на самое дно.       Саша выслушал это и сказал:       — Я не понимаю, почему вы меня так называете. Я не педераст. Педерасты — это у которых губы накрашены, и они пристают к мужикам. Я не такой. Я вообще ни к кому не пристаю.       — Ты думаешь, что педераст — это тот, кто красит губы?       — Ну да. А разве нет?       Доктор вдруг почувствовал себя бесконечно уставшим, махнул рукой и, отворачиваясь уже, сказал:       — Иди, Кабанов. Иди в палату.       На следующий день он позвонил матери Кабанова. Сказал, что обследование завершено, патологий не выявлено, мальчика готовят к выписке. Ориентировочно — конец недели. Мать повеселела, начала благодарить, но доктор, не дослушав, повесил трубку и достал сигарету.       Ещё через день в больнице случилось короткое замыкание.       Произошло это около восьми вечера. В коридоре погас свет, где-то хлопнула и задымилась розетка. Поднялся переполох: санитары бегали с фонариками, медсёстры успокаивали пациентов, кто-то кричал, что пожар. Электрик, вызванный среди ночи, обнаружил источник замыкания: кто-то просунул в щиток оголённый провод, замкнув контакты.       Дальнейшее расследование заняло не больше часа. Свидетели — двое пациентов из палаты Кабанова — показали, что видели, как он выходил в коридор незадолго до ЧП. Провод был взят из списанного приёмника, стоявшего в комнате отдыха. Сделано всё было просто, примитивно — но эффективно.       Кабанова вызвали к заведующему повторно. Доктор спросил только одно:       — Зачем?       — Чтобы вы положили меня в наблюдалку, — ответил Саша.       — Ты что, не понимаешь, что тебя выписывают через три дня? Ты здоров. Ты мог уйти домой — и всё, свободен. Зачем тебе это?       — Мне нужно видеть Кирюшу.       — Зачем?       — Сказать ему спасибо.       — За что?       — За то, что сжёг «Войну и мир».       Доктор долго смотрел на него. Потом вздохнул, снял очки, положил их на стол и заговорил уже без менторского тона:       — Послушай меня, Александр. Просто послушай. Сейчас я подпишу бумагу о твоём переводе в наблюдательную палату. Это значит: выписки не будет. Ни через три дня, ни через месяц. Ты останешься здесь. Тебе скорректируют диагноз. Добавят нейролептиков. Ты знаешь, что это такое? Ты не сможешь нормально соображать, нормально двигаться, нормально чувствовать. Ты не сможешь смотреть на закаты и слушать музыку. Для тебя это всё теперь будет пустой звук, и я серьёзно. Это не наказание — это стандартный протокол, так лечат таких, как ты. Ты выйдешь отсюда через полгода или через год — но ты выйдешь другим человеком. Ты понимаешь это?       Саша молчал.       — Дальше, — продолжал доктор. — Эпизод с замыканием попадёт в твою карту. Карта пойдёт за тобой всю жизнь. При поступлении в институт, при устройстве на работу, при выезде за границу — везде, где потребуют медсправку, ты будешь объяснять, что у тебя был эпизод в психиатрическом стационаре. Ты никогда не будешь «чистым». Никогда не будешь «нормальным». Ты готов к этому?       Саша встретил его взгляд и не отвёл глаз.       — Ну хорошо, — доктор повысил голос, — а если тебя не выпишут вообще? Ты об этом подумал? Анохин сидит здесь два года, но он детдомовский, ему некуда ехать. А у тебя мать. Она ждёт тебя. Она плачет каждую ночь. Ты готов променять её на это? На умственно неполноценного мальчика, который не отличает реальность от бреда?       Он замолчал. Где-то за стеной гремела каталка.       — Ты хочешь этого, Александр? Прямо сейчас, здесь. Ответь мне. Ты хочешь этого?       Саша стоял неподвижно. Его лицо ничего не выражало — как всегда. Когда он заговорил, голос его прозвучал тише обычного:       — Я не могу иначе. Понимаете? Не могу.       Доктор подписал распоряжение. Протянул санитару.       — Уведите, — сказал он и отвернулся к окну.       …Кирюша проснулся — и не понял, день сейчас или ночь. Здесь, в наблюдательной, время не имело цвета. Оно было серым, как одеяло, под которым он лежал, свернувшись в комок. Он медленно приходил в себя после очередного укола: голова была тяжёлой, мысли расползались.       Он приподнялся на локте и оглядел палату.       В дальнем углу, на пустой кровати, кто-то лежал.       Раньше там никого не было. Кирюша точно помнил: та кровать пустовала все дни, что он здесь провёл. А теперь на ней кто-то был.       Он пригляделся.       Это было похоже на Сашу.       Кирюша спустил ноги на пол и попытался встать. Его тут же повело. Он не удержался на ногах, опустился на четвереньки и пополз вперёд медленно и упрямо.       Забрался на дальнюю кровать.       Это был Саша.       Сашечка.       Он лежал на спине, как мёртвый. Глаза его были открыты, но взгляд был пустым. Он был прекрасен и страшен в этой пустоте. Как поезд, оставленный ржаветь на запасном пути: совершенное, ладное, но никому не нужное создание, из которого ушла жизнь.       Кирюша забрался под одеяло. Прижался к Саше всем телом, обвил его руками и ногами, уткнулся носом в шею.       — Саша, — прошептал он. — Сашечка. Ты здесь.       Саша не ответил. Но его рука чуть шевельнулась и приобняла Кирюшу.       И где-то на самой границе слышимости прозвучало:       — Спасибо.       Кирюша зарылся лицом в Сашину пижаму и закрыл глаза. И они уснули — тяжёлым, химическим сном, в котором не было сновидений.