Крупицы чувств

«Forever in my memories, but never again in my life.»

Громкая музыка стала почти привычной, но всё ещё неприятно била по нервам, забирая на себя всё внимание. Не танцы, не алкоголь, не другие люди — биты, которые отражались от стен. Несмотря на голоса, которые пытались перекричать музыку, она всё равно была в центре происходящего. Задавала нужное настроение, но некоторых раздражала. Такие люди — единицы, но находились. Умути стоял в стороне, держа у губ бокал с коктейлем, название которого даже не знал. Намешанное всё, что нашлось на кухне — типичная тусовка у однокурсника. Здесь названий не было, также, как имён у людей. Едва знакомые, возможно, увиденные в первый раз, но все были тут и общались так, словно знали друг друга кучу лет. Умути завидовал, но не умел так. Разговор с незнакомыми людьми не клеился, слова не слетали с губ, как у всех присутствующих. На попытки других людей заговорить хотелось отмахнуться или вовсе уйти подальше. Это расценивалось как вмешательство в личное пространство. Парадокс в том, что таких понятий на тусовках не существовало, поэтому Умути нечего было возразить. Он стоял в самом углу кухни, куда заходили изредка, чтобы взять очередную бутылку пива. Траектория пути была единственной: из гостиной к холодильнику. Иногда здесь задерживались — чаще всего девушки, которые морщились от вкуса пива — чтобы намешать коктейль. На вкус было ещё более непонятно и противно, но, видимо, они чувствовали себя увереннее, держа в руках бокал, а не жестяную банку. Их дело — Умути не осуждал. Сам стоял с бокалом, но не ради вида и, тем более, вкуса. Сам процесс выбора алкоголя и смешивание доставлял успокоение. На доли секунд, но личное пространство появлялось — он был погружён в процесс, а музыка словно затихала, делая и голоса людей тише. Осознание того, что он сам контролирует содержимое, тоже давало чуть больше уверенности. Умути сразу отказывался от коктейлей, приготовленных не им, с лёгкой улыбкой говоря, что не любит тот или иной ингредиент. В зависимости от того, из чего состоял чужой напиток. Умути не любил все ингредиенты, но такое его общество точно не поймёт, а становиться странным ему не хотелось. В его руках бокал с виски, возможно, водкой и чем-то ещё, что Умути нашёл в холодильнике, для которого предназначен немного другой сосуд, но жаловаться не приходилось. Тусовка — это всё ещё случайно собранное мероприятие, которое требовало минимальных приготовлений и большого количества алкоголя. Все требования соблюдены. Горечь виски неприятно оседала на языке, когда Умути делал необходимые мелкие глотки раз в несколько минут. Таким образом, он сливался с толпой, становясь её частью. На кухню в очередной раз заходит девушка с лёгкой улыбкой на лице. Её взгляд чуть затуманен, свидетельствуя о выпитом алкоголе. Умути не чувствовал опьянения, наверное, из-за того, что сделал не больше двух глотков. И те с большим промежутком. Невменяемое состояние его пугало — и своё и, тем более, чужое. Непонимание, что можно ожидать от пьяного человека, риск сотворить что-то глупое, о чём он будет жалеть — слишком большая плата за короткое удовольствие. Пусть алкоголь и стирал все тревожные мысли, заменяя их лёгкой расслабленностью, когда весь мир казался чудом. Умути знал, что это того не стоило. Девушка берёт три банки пива и, столкнувшись с парнем в проёме, уходит. Из неё вырывается тихий, пьяный смешок, когда они задевают друг друга плечами. Хён коротко улыбается ей и проходит в комнату, прикрывая за собой дверь, словно ставя небольшую границу, разделяя квартиру на два мира. Когда дверь закрывается, Умути отставляет бокал на стол, больше не обращая на него внимание. Их взгляды встречаются и в этом нет места неловкости. Обычный зрительный контакт, при котором Умути почти сразу отводит глаза, если это любой другой человек. Но это Хён. Это другое. На губах появляется едва заметная улыбка, почти такая же пьяная, как у девушки, которая недавно вышла из кухни, но его разум был абсолютно трезв. Не считая лёгкой дымки, которая появилась, когда Хён попал в его поле зрения. — Прячешься? — Наблюдаю. Через щель полуприкрытой двери кухни и правда было видно всё. Людей, танцующих в центре гостиной, диван, на котором валялись уже более расслабленные участники происходящего или просто пары целующихся людей. Не влюблённых. Пьяных. Ни романтики, ни нежности в этом не было — только расслабленность, граничащая с ленью действий. Словно ощущений стало слишком мало и у людей появилась острая потребность почувствовать что-то ещё. Более сильное, чем алкогольное опьянение. Умути был рад видеть пьяные поцелуи, которые иногда заходили чуть дальше. Потому что, если не они, то потребность в ощущениях выливалась в иное действие. Не меньше возбуждения, навязанного алкоголем, Умути видел агрессию. Чем слабее воля человека, тем жёстче слова, которые вылетают, совершенно необдуманные разумом, что отключался полностью. В драку подобное перерастает редко. Не из-за контроля мозга над собственным телом. Алкоголь расслабляет настолько, что идея шевелиться кажется непосильной задачей. Но и их Умути иногда наблюдал. После каждого вечера, заканчивающимся подобным, мысль о том, что он никогда не позволит себе скатиться в подобное состояние укоренялась. — Давно тут стоишь? — Так же давно, как они танцуют. — С самого начала вечера? Умути не ответил, просто кивнул. — Не скучно? — Лучше, чем там. — По ним не скажешь. — Завтра они проснутся так, будто пережили апокалипсис. И по ним тоже будет не сказать, что сегодня было хорошо. — Зато сейчас они счастливые. — Почему не присоединишься? Вопрос повис в воздухе, но на него не требовался ответ. — Мне и так хорошо. — Они бы так не сказали. Больше они ничего не говорят. Умути едва заметно касается его губ своими, притягивая в поцелуй — не страстный, скорее, изучающий, даже если это далеко не первый раз. Хён наклоняется чуть ближе, но движения не становятся сильнее, глубже. Им обоим некуда было спешить. — На романтику потянуло? — Знаешь же, что нет. Эти слова бьют сильнее, чем Хён хотел бы позволить. Он на секунду замирает, глядя в пустые глаза Умути, где, несмотря на многочисленные поиски, не нашёл ни блеска, ни жизни. Их губы снова прижимаются друг к другу уже быстрее. Хён сдерживает порыв обнять или поцеловать в щёку — это не в их стиле. Слишком душевно, для таких действий нужны чувства, а у них их нет. Только в Хёне это копится, а у Умути действительно нет. Хён всё-таки притягивает Умути ближе, почти обнимает, но, зная, что ему это не понравится, прижимается пахом к его бедру, скрывая свои действия за возбуждением. Слышит довольное мычание, скользит языком внутрь, чуть сжимая чужую талию в руках — привычные действия, от которых сердцебиение учащается, как в первый раз. — Дверь не заперта, — шепчет Умути, словно это действительно его беспокоит. — В гостиной трахаются, в спальнях тоже, — кухня не последнее место для этого. — Они потом тут есть не смогут, — с лёгким смешком говорит Умути, заправляя прядь волос Хёну за ухо. Хён ненавидит себя за то, что всё внимание концентрируется на пальцах в его волосах. Он пытается не находить нежности в его действиях, потому что знает — если она там и есть, то абсолютно случайная. От этого лишь больнее. — Все спальни, наверное, уже заняты. — Туалет, — предлагает Умути. Хён молча тянет его за руку, ведя за собой. Оказавшись в узком пространстве, которое почти душило стенами, Умути перевёл взгляд на Хёна. В тёмных зрачках он не нашёл того желания, которое ожидал увидеть после его поведения, но не чувствует разочарования — наоборот, просыпается азарт, желание заставить ощутить Хёна то же самое, что горит в нем. Словно игра. Хён же замирает под его взглядом, в котором чувствует настоящий голод. Не в первый раз, но именно сегодня сердце словно бьётся медленнее. Всё внимание сосредоточилось на нём: глаза, что были слишком тёмными сейчас, языке, который мимолётно скользнул между губ, оставляя влажный след. При таком близком расстоянии Хён видел пульсирующую венку на шее, которая выделялась слишком сильно, выдавая его состояние. Сглотнув вязкую слюну, Хён коснулся пальцами его шеи, чувствуя пульс под ними. Почти сразу обхватил плотнее, сжимая кожу под ладонью. Он ощущал, как дыхание Умути стало медленнее, труднее и от того более удовлетворённым, На лице появилась улыбка, которая слишком сильно напоминала Хёну оскал. Грубый, голодный. Чужой. Губы накрыли его в быстром, лишающим воздуха поцелуе. Хён целовал так, как любил Умути: жадно, забирая своё, принадлежащее по праву. Будто в его руках был не человек, а собственность. Хёну становилось противно от самого себя, хотелось отстраниться и забыть эти движения, как глупый сон, но он продолжал. Скользнул языком между губ Умути, быстро, мимолётно, не отдавая себе отчёта действий. Желая забыть собственные поцелуи, отделаться от них как можно скорее, Хён сминал чужие губы быстро, механически. Но Умути этого не замечал. Он громко дышал, так же спешно отвечая, слегка прикусывая нижнюю губу Хёна зубами, почти сразу отпуская, чтобы не почувствовать привкус крови — не любил это железное послевкусие, остающееся на языке слишком долго. Из горла Умути иногда вырывались тихие, едва слышные стоны, но звучащие слишком отчётливо для тишины ванной комнаты. Хён их слышал. Не наслаждался, наоборот, пытался переключиться. Отвратительное ощущение использованности было навязчивым, почти осязаемым физически. Его хотелось стряхнуть, как пыль, которая липла к коже и заставляла чувствовать себя грязным с ног до головы, даже если испачкан был всего один участок тела. Кто кем пользовался — Хён не знал. Надеялся лишь, что Умути получает удовольствие от своих действий потому, что испытывать эту мерзость на собственном теле было слишком. Слишком ощутимо. Слишком противно. Слишком больно. Хён, в противовес чувствам, сжимает в руках чужую талию. Не до боли, почти без давления, но Умути одобряюще мычит ему в губы, чуть перемещая касания Хёна ниже. На бёдра. В движениях Умути слишком много намёков на недвусмысленное продолжение, и Хён сглатывает вязкую слюну, заталкивая противоречивые чувства поглубже. Тело реагирует привычно — лёгкий жар окутывает его, напряжение скапливается внизу живота, а пальцы подрагивают от желания, пока мысли спутываются в тяжёлый клубок нитей, заставляя не понимать самого себя. — Подожди секунду, — Хён отстраняется совсем немного, кладя подбородок на плечо Умути. Он напрягается, когда прикосновения к его телу перестали иметь сексуальный подтекст, когда смысл физического контакта стал ему непонятен. Для чего эта тактильность, если они не пытаются возбудить друг в друге желание? Для чего им стоять практически в объятиях, если они не трутся друг о друга, в попытке почувствовать удовольствие даже через одежду? Умути отстраняется, словно прикосновения обжигают. — В чём проблема? — шёпотом, словно боится звучать громче. Хён не узнает его голос. Он не слышится грубым или жёстким, вовсе нет. Но кажется безжизненным, словно Умути говорит на автомате — задаёт шаблонные вопросы только для того, чтобы заполниться тишину, которая давила на него. — Никаких проблем, — отвечает Хён с лёгкой улыбкой. Умути снова целует, словно не желая давать опомниться. Хён не сопротивляется. Их губы сталкиваются почти грубо, будто в борьбе за власть, которую оба не хотели держать в руках. Они передавали её из рук в руки — из губ в губы, боясь порезаться об острые края. Хён с силой, почти неконтролируемо притянул его ближе, заставляя вжаться пахом в своё бедро. Он ощущал твёрдость чужого возбуждения, но это не вызывало лёгкой дрожи от осознания, как он действовал на тело Умути, даже мурашки не бежали по коже от чувствительности, которая должна была становиться сильнее. Ничего из этого не было. Желание почувствовать больше, приблизиться к чужому телу не усиливалось. Его вовсе не было изначально. Умути же, наоборот, прижимался ближе, словно желая слиться с ним воедино. Хён знал, что это не так. Ему лишь хотелось сильнее почувствовать давление на чувствительные места, углубить поцелуй, перейти к чему-то другому — что угодно, но не стать одним целым. Хён резко развернул Умути спиной к себе, заставляя врезаться в стену, ощутить под руками холодную плитку, слегка шершавую на ощупь. Он прижал его, пытаясь отстранить от себя, скрывая это за властью в своих руках, от которой Умути так спешил избавиться. Прижался пахом к его ягодицам, позволяя почувствовать вставший член сквозь джинсы. Простая физиология — не больше. Умути под его руками резко, как будто нервно вздохнул, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Он сделал пару нетерпеливох движений бёдрами, заставляя Хёна потереться об него. Хён сдержал порыв сжать пальцами его бёдра, заставить замереть и не двигаться. Лишь сильнее сжимал в руках чужие запястья, оставляя белые следы на коже, которые быстро проходили. Хён наклонился к его шее, слегка прикусывая тонкую кожу. Он не оставлял следов, совсем. Не от зубов, не засосы — ограничение, которое Умути обозначил почти сразу, отстаивая личные границы. Будто было от кого. Умути всеми силами пытался скрыть эту связь — вот, что означала его просьба. Хён вновь податливо согласился, не имея в голове даже мысли о том, чтобы начать спорить или попытаться переубедить его. Не казалось чем-то настолько важным. Лишь потом Хён понял, что за обычной просьбой скрывается искренний страх за свою свободу. Словно её действительно могли отнять какими-то следами на теле. Одна только мысль о подобном вызвала недоумение Хёна. Сомнения в себе, в своей сдержанности, если другому человеку приходилось ставить настолько чёткие границы, чтобы просто позволять ему сосуществовать рядом. Он не пытался поговорить — заранее знал, что ничем хорошим это не закончится. Как минимум, еще большим испугом и отдалением одного из них и разочарованием в самом себе другого. Хён отстранился на доли секунды, заглядывая в глаза напротив. Он находил искреннее желание, горящее возбуждение в них, но, если приглядеться, попытаться заглянуть глубже положенного, то натыкался на броню — глухую стенку, через которую было не пройти. Она стояла в его душе слишком долго, чтобы любой человек, проходящий мимо, мог так легко её сломить. Хён был именно таким для него. Он не пытался заглянуть дальше, возможно, чувствовал, что увиденное его разочарует куда больше незнания. Хён боялся в очередной раз заглянуть в глаза Умути и не найти там ничего. Сейчас он мог увидеть в них желание его тела, и это было неприятно, но утешало, ведь почувствовать пустоту вместо неё было бы страшнее. — Ты сегодня слишком медленный, — прошептал Умути ему в губы. — Слишком много выпил, — ложь произносится быстро, легко. И это пугает, ведь раньше Хён всегда нервничал, когда врал, мог что-то неловко бормотать, а сейчас продолжал смотреть ему в глаза, словно ничего и не было. — Ты же выпил всего банку пива, чтобы тебя так легко уносило сейчас. — И за мной тоже наблюдал? — Бред не неси, — Умути говорит это не злобно, почти безэмоционально, но с предупреждающими нотками. Хён послушно замолкает. — Если ты сегодня не хочешь, то так и скажи. Хён чувствует, как что-то ускользает из его пальцев. Кажется, чувства. Но он не понимает, чьи они. Его собственные и чувства Умути смешались давно, образуя нечто целостное, но болезненное до дрожи. Эта боль Хёна не пугала. Его сердце билось быстрее от осознания такой близости с Умути, совершенно не обращая внимание на то, как эта связь действует на него. Разрушает. Не оставляет после себя ничего. Она словно опустошает его нутро, забирая все остальные чувства, которых к сегодняшнему дню совсем не осталось. Умути же, наоборот, кажется не чувствовал никакой связи. Эта мысль доставляла Хёну боль, но самообман не был ему свойственен, и он понимал, что Умути, возможно, не ощущает его так же близко, чтобы какая-либо связь для него вообще существовала. Следующие слова прозвучали одновременно. — Это не может больше так продолжаться. — Мы должны прекратить. Повисла пауза, во время которой оба подняли друг на друга глаза. Хён смотрел на него, почти впиваясь взглядом в чужое лицо. Пытался разглядеть причину таких слов, возможно, найти там что-то схожее со своими чувствами. Вновь. Хён не тешил себя ложными надеждами — он не чувствовал удивления или, тем более, разочарования, когда ожидания не оправдывались, но и опыт на него не действовал. Он продолжал ожидать понимание, взаимность или хотя бы человечность. — Почему? — слетело с губ раньше, чем Хён успел бы подумать, стоит ли говорить. Он действительно пытался быть терпеливее, дождаться сначала объяснений Умути или встречных вопросов. Но не получалось. — Мы договаривались на отношения без обязательств, — говорит Умути. — У нас они и были. — Были. — А сейчас?.. — Ты влюбился. — Ты не можешь утверждать. Хён чувствует злость, которой здесь не должно быть, на которую он не имел права. Совершенно. — Могу, Хён. Могу. И ты это знаешь. Хён замолчал, ничего не отвечая. Действительно знал — для Умути его чувства были как на ладони. Открыты и ясны. Это раздражало. Не осознание, что Умути его понимал, а то, что Хён не смог так же. Не потому, что не мог или не пытался. Умути ему подобного не позволял, всегда закрываясь, когда Хён хоть немного переступал грань дозволенного. А дозволено было мало. Хён делает шаг назад. Маленький, едва заметно увеличивающий расстояние. Но этот шаг даётся тяжело, мгновенно отнимая все имеющиеся чувства внутри, словно его резко, с силой ударили живот, выбивая воздух. В одну секунду и болезненно. Умути, вероятно, не замечает. Он кладёт руки ему на грудную клетку, аккуратно, как будто даже нежно, но бескомпромиссно — действие, за которым стоит принятое решение, обдуманное не за одну минуту. И не час. Осознание приходит медленно. Не бьёт, не делает больно резко или сильно. Это понимание накапливается, тело словно замирает на долгое время, когда на деле проходит всего пара секунд, и Умути не успевает ничего сказать. Он давал ему последний шанс. Каждый поцелуй, каждое настойчивое действие, каждый раз, когда Умути давил на него, не позволяя его мыслям или чувствам успеть сформироваться во что-то более решительное, что могло перерасти в действия. Опасные для границ, которые Умути выстроил вокруг себя. — Ты, чёрт возьми, воспринимаешь всё, кроме самого себя, как вражескую территорию, — его голос звучит более резко, чем он ожидал. Более резко, чем он умел. — Почему я? Чем я это заслужил? — в вопросах не было отчаяния, в них почти даже не чувствовалось эмоций, которые Хён, произнося их, испытывал слишком сильно. — Потому что ты нарушил обещание, — Умути говорит ровно, но Хён видит в них блеск. Не понимает, это злость или слёзы. Лишь понимает, что происходящее внутри него болезненно. — Знаешь, — Хён устало выдыхает, — чувства это не то, что я мог контролировать. Силы заканчиваются резко, этот момент остаётся незамеченным, просто разделяя его состояние на «до» и «после». Усталость, которая копилась так долго, возможно, не один месяц, но Хён упрямо игнорировал это чувство, стоило Умути появиться в его поле зрения, сейчас взорвалась в нём. Не болезненно, не ощутимо. Она оставила после себя пустоту. Не было кровоточащих ран, которые могли бы обратить на себя внимание Хёна, полностью сосредоточенное на Умути, не было вообще ничего. — Зачем ты обещал, если не можешь контролировать то, что испытываешь? — Хён хотел бы перестать слышать обвинение в его голосе, но он был весь пропитан именно этим чувством. — Чем тебе мешают мои чувства? Я не стал к тебе относиться иначе, я.. Умути обрывает его. — Это лишняя ответственность. Ты становишься слишком близко, тебя слишком много. Это.. много для меня, понимаешь? Хён не отвечает. Он даже не обращает внимание на слова, сказанные полушепотом, словно Умути снова боялся, что озвученные им чувства дойдут до кого-то лишнего. Он боялся этого в обстановке полной шума, голосов других людей. Действительно думал, что его тихие слова, предназначенные только для одного человека, дойдут до кого-то ещё. — Видимо, нет. Хён выходит из ванной комнаты, в которой внезапно стало мало воздуха для двоих, в не менее душный коридор. Здесь практически не было людей, лишь музыка напоминала, где он. Умути за ним не следует, и Хён этого ожидал, но всё равно чувствует укол обиды. Не болезненный, а совсем незаметный. Словно чувства остаточно работали в поломанной системе. Он проходит мимо танцующих, забирая первый попавшийся стакан с напитком. Почувствовав запах виски, которым, кажется, пропиталась его одежда от близкого контакта с Умути, который длился слишком долго, Хён так и не притронулся к коктейлю. Взгляд упал на дверь туалета. Хён видел глаза Умути, который вышел через несколько минут, и даже с такого расстояния увидел вину. Не сожалеющую, не попытку исправить или вернуть всё в самое начало, чтобы не допускать ошибку — вину за содеянное, которая длится не более нескольких минут. Вину, свойственную Умути. Хён не чувствовал обиды, словно за столько времени привык к его поведению. Немного эгоистичному. Или слишком эгоистичному. Хён, чокнувшись бокалами с девушкой, которая подошла, чтобы забрать баночку пива, сделал глоток, чувствуя, как виски оседает на языке.