Солнце и Луна

Селена узнала о существовании сверхъестественного мира в тот день, когда ей исполнилось шестнадцать и вместе с последним человеческим спокойствием в ней пробудилось древнее проклятие оборотня. До этого момента её жизнь казалась странной, полной необъяснимых совпадений и ощущения, будто она всегда была чужой среди обычных людей, но именно тогда она наконец получила ответы, которые одновременно стали её самым страшным приговором. Она была всего на четыре месяца младше Елены, однако иногда ей казалось, что между ними пролегла целая вечность, наполненная болью, тайнами и выбором, которого у неё никогда не было. С самого детства Селена знала, что является приёмным ребёнком. Эту правду от неё никогда не скрывали, однако знать её и научиться с ней жить — совершенно разные вещи. Когда ей исполнилось одиннадцать лет, родители приняли решение отправить её в закрытую школу-интернат в Англии. Они говорили, что делают это ради её будущего, что дисциплина поможет ей обуздать вспыльчивый характер, научит ответственности и однажды позволит стать счастливее. Они действительно любили её так же сильно, как любили Джереми и Елену. Более того, они знали, кем она является на самом деле, и понимали, какая опасность однажды может прийти за их дочерью. Именно поэтому они сделали выбор, который разбил сердце им самим. Вот только одиннадцатилетняя девочка не могла увидеть за этим любовь. Она увидела лишь одно — её отправили прочь. Для неё это было не проявлением заботы, а доказательством того, что от неё решили избавиться. Именно поэтому домой она вернулась уже совсем другим человеком. За четыре года одиночество научило её никому не доверять, боль превратилась в привычку, а упрямство стало бронёй, за которой она прятала каждую настоящую эмоцию. Она улыбалась всё реже, чаще язвила, ещё чаще отталкивала людей первой, потому что была уверена: если не подпускать никого слишком близко, то никто больше не сможет причинить ей такую же боль. Но настоящие перемены ждали её впереди. Во время одной из поездок с друзьями произошла авария, навсегда разделившая её жизнь на «до» и «после». Один из её друзей оказался смертельно ранен. Он умирал долго и мучительно, а Селена смотрела на его страдания, понимая, что не может ничего изменить. В тот момент она сделала самый страшный выбор в своей жизни. Чтобы прекратить его мучения, она собственными руками оборвала его жизнь. Именно тогда древнее проклятие оборотня пробудилось внутри неё, навсегда превратив её судьбу в бесконечную борьбу с собственной природой. В тот день она потеряла не только друга. Она потеряла ту часть себя, которая ещё верила, что мир способен быть справедливым. Когда судьба впервые столкнула её с братьями Сальваторе, ей хватило всего нескольких секунд, чтобы понять, кем они являются на самом деле. Она увидела в них то, что большинство людей никогда бы не заметили: слишком спокойные взгляды, слишком размеренные движения, слишком много тайн, скрытых за человеческими улыбками. Однако страха не было. К тому моменту она уже сама принадлежала миру, существование которого большинство считало выдумкой. Со временем Стефан стал для неё человеком, рядом с которым она могла позволить себе хотя бы ненадолго перестать бороться. Он никогда не пытался изменить её силой, не осуждал за ошибки и всегда оставался той самой тихой опорой, к которой она возвращалась в самые тяжёлые моменты своей жизни. Дэймон же стал совершенно другим. Лучшим другом. Самым шумным, самым невыносимым, самым раздражающим человеком, который умудрялся заставить её смеяться даже тогда, когда ей хотелось разрушить весь мир. Они бесконечно спорили, подкалывали друг друга и постоянно выводили окружающих из себя, поэтому неудивительно, что почти каждый, кто видел их вместе, был абсолютно уверен: между ними давно есть нечто большее, чем дружба. И только они сами знали, что их связь всегда была похожа скорее на отношения брата и сестры, готовых одновременно убить друг друга и умереть друг за друга. Всё изменилось в тот день, когда Селена узнала, что именно Дэймон убил Мейсона. Человека, который не раз становился для неё поддержкой тогда, когда весь остальной мир отворачивался. Эта правда расколола их дружбу почти пополам. Она ненавидела его искренне, всей душой, и долго не могла простить. Но Дэймон не переставал просить прощения. Снова и снова. День за днём. Пока однажды она не поняла, что устала ненавидеть. Простить полностью так и не смогла. Наверное, часть этой боли навсегда останется внутри неё. Но она позволила их дружбе выжить. О странных снах, которые преследовали её почти каждую ночь, знала только Кэролайн. Селена никому больше не рассказывала о них, потому что сама не понимала их смысла. Эти сны казались слишком настоящими, слишком живыми, словно были не плодом её воображения, а воспоминаниями о том, чего она никогда не переживала. И больше всего на свете она хотела, чтобы так всё и оставалось. Потому что где-то глубоко внутри Селена уже чувствовала: в тот день, когда эти сны перестанут быть просто снами, её жизнь изменится навсегда.

***

Селена привычным движением толкнула массивную входную дверь пансиона Сальваторе и переступила порог. Дверь подалась легко, с тихим, знакомым скрипом петель, и её тут же окутала та особенная, ни с чем не сравнимая атмосфера старого дома: запах дерева, книжной пыли, дорогого бурбона и чего-то ещё — трудноуловимого, что бывает только в местах, где за короткое время произошло столько событий, что, казалось, сами стены научились хранить чужие тайны. Она сделала глубокий вдох и на мгновение прикрыла глаза — в этом доме она провела достаточно времени, чтобы чувствовать себя почти своей. Не успела она сделать и нескольких шагов по коридору, ведущему в гостиную, как с дивана буквально взвилась Кэролайн. Та вскочила так стремительно, что подушка, лежавшая у неё на коленях, упала на пол, и почти бегом бросилась к подруге. — Лини! Кэролайн сжала её в объятиях с такой силой, словно они не виделись по меньшей мере несколько месяцев, а не пару дней. Её пальцы вцепились в спину Селены, а лицо уткнулось в плечо. Селена тихо рассмеялась — этот смех был мягким и искренним, — и ответила на объятия с той же теплотой, осторожно погладив подругу по спине. — Я тоже рада тебя видеть, Кэр, — произнесла она, и в её голосе звучала неподдельная нежность. Когда девушки наконец отстранились друг от друга, улыбка на лице Селены начала медленно гаснуть. Она перевела взгляд на остальных, и её сразу насторожила повисшая в комнате тяжёлая, почти осязаемая тишина. Никто не улыбался. Стефан стоял у камина, скрестив руки на груди, и на его лице застыло то самое выражение, которое обычно предвещало серьёзный разговор. Дэймон, развалившийся в кресле с бокалом бурбона, тоже выглядел слишком серьёзным, и это уже само по себе было плохим знаком — когда Дэймон Сальваторе переставал скалиться, мир готовился к очередной катастрофе. Он первым нарушил молчание. Его губы медленно растянулись в привычной, чуть ленивой ухмылке, и он поднял бокал в приветственном жесте. — Сексапильная волчица, ты что-то сегодня задержалась. Мы уже начали скучать. Ну, я — точно. Стефан, как всегда, скучает по умолчанию. Селена не удержалась от тихого смешка и покачала головой. В этом был весь Дэймон: даже на пороге апокалипсиса он находил время для своих коронных подколов. — Не начинай, Дэй. Я не в настроении для твоих штучек. Она обвела взглядом комнату ещё раз, задержавшись сначала на Дэймоне, который сделал невинное лицо, затем на Стефане, который явно собирался с мыслями. Её брови медленно сошлись к переносице. — Так... — протянула она, переводя взгляд с одного брата на другого, — что происходит? Вы двое выглядите так, будто кто-то умер. Или собирается умереть. И я очень надеюсь, что это не я, потому что у меня на сегодня были совершенно другие планы. Дэймон совершенно спокойно пожал плечами, делая глоток бурбона с таким видом, словно собирался сообщить ей прогноз погоды. — Мы собираемся убить Кэтрин. Селена несколько секунд просто смотрела на него. Моргнула. Потом ещё раз. А затем медленно, очень медленно подняла одну бровь — с тем самым выражением, которое обычно предшествовало либо саркастическому комментарию, либо вспышке ярости. На этот раз было первое. — Прошу прощения?.. — произнесла она с той особенной интонацией, в которой смешались недоверие, скепсис и лёгкий намёк на то, что кто-то здесь явно перебрал с выпивкой. — Расскажи ей, — лениво махнул Дэймон в сторону Кэролайн и снова откинулся в кресле, перекладывая обязанности рассказчика на чужие плечи с той беззаботностью, которая была его визитной карточкой. В этот момент в гостиную вошёл Стефан, и по выражению его лица — сосредоточенному, серьёзному, с той характерной складкой между бровей — стало ясно: разговор они начали совсем недавно и пришли к какому-то решению, которое теперь предстояло озвучить. — Поверь, — спокойно произнёс он, встречая взгляд Селены, — тебе понравится. Кэролайн нервно выдохнула, переминаясь с ноги на ногу, и заговорила. Её голос звучал взволнованно и чуть-чуть виновато — так она всегда говорила, когда ей приходилось признаваться в чём-то, что могло не понравиться окружающим. — Сегодня я видела Кэтрин. Стефан резко поднял голову, и его взгляд мгновенно стал острым, как бритва. — Где? — В «Мистик-Гриле», — выпалила Кэролайн и тут же, словно спохватившись, виновато опустила глаза. — Я... ну... вообще-то зашла туда посмотреть на Мэтта... — она запнулась и добавила уже тише, почти шёпотом: — И немножко за ним пошпионить. Селена тихо рассмеялась — на этот раз с явным пониманием. Она слишком хорошо знала, что такое следить за тем, кого любишь, даже если самой себе боишься в этом признаться. — Хоть кто-то честно признаётся в своих преступлениях, — заметила она с одобрительной усмешкой. Дэймон театрально закатил глаза к потолку и сделал страдальческое лицо. — Пропусти подростковую драму и переходи к той части, где начинается что-нибудь действительно интересное. Например, к части про убийство. Обожаю эту часть. Селена тут же наградила его таким тяжёлым, многообещающим взглядом, что он лишь невинно поднял руки в примирительном жесте, и бурбон в его бокале опасно колыхнулся. — Что? Я просто экономлю время. Время — ценный ресурс. Особенно когда планируешь убийство пятисотлетней вампирши. Кэролайн недовольно фыркнула, явно оскорблённая тем, что её душевные терзания назвали «подростковой драмой», но всё же продолжила: — Потом мне пришлось сделать вид, будто я иду в туалет. Хотя, если честно... — она тяжело вздохнула и на мгновение прикрыла глаза, — совсем не хотелось. Просто потому что я идиотка. — Не спорю, — невозмутимо вставил Дэймон, и это прозвучало так буднично, что Селена невольно прыснула. — Дэймон! — хором воскликнули Кэролайн и Стефан, но с совершенно разными интонациями: у Кэролайн — возмущённой, у Стефана — укоризненной. — Всё-всё, молчу, — Дэймон картинно застегнул рот на воображаемую молнию и отсалютовал бокалом. — Продолжай, Барби. Я весь во внимании. Кэролайн глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и её голос стал серьёзнее: — Именно там меня нашла Кэтрин. В туалете. Она словно из воздуха появилась — я даже не услышала, как она вошла. Она сказала... — Кэролайн сглотнула, и Селена заметила, как дрогнули её пальцы, — она сказала передать сообщение братьям Сальваторе. Селена мгновенно перестала улыбаться. Всё её тело напряглось, как у волчицы, почуявшей опасность. Она обеспокоенно переглянулась со Стефаном, и тот ответил ей коротким, мрачным кивком — «да, всё серьёзно». — Какое сообщение? — спросила она, и её голос прозвучал тихо, но твёрдо. Кэролайн сглотнула ещё раз, явно прокручивая в голове каждое слово Кэтрин, чтобы передать их точно. — Она сказала... чтобы вы принесли ей лунный камень. Иначе она будет разрывать город на части, пока с неба не польётся кровь. — Она перевела дыхание. — Это её слова. Дословно. «Пока с неба не польётся кровь». Я не знаю, что это значит, но звучало это... жутко. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина — такая, какая бывает перед грозой, когда воздух становится плотным и вязким, и каждый звук кажется оглушительным. Первым её нарушил Дэймон. Он со стуком поставил бокал на столик и подался вперёд, опираясь локтями на колени. — И это ещё не всё. Он нетерпеливо махнул рукой в сторону Кэролайн, призывая её продолжать, и в его глазах промелькнуло что-то, что Селена не видела там уже давно — холодная, расчётливая ярость, которую он обычно прятал за сарказмом. — Продолжай, — велел он, и это прозвучало почти как приказ. — Сегодня вечером, — тихо, но отчётливо произнесла Кэролайн. — На балу-маскараде. Она хочет встретиться там. При всех. Стефан медленно нахмурился, и его лоб прорезала глубокая морщина. Он оттолкнулся от камина и начал мерить шагами комнату — верный признак того, что его мозг лихорадочно просчитывает варианты. — Она хочет устроить всё это у всех на глазах... — пробормотал он, скорее себе, чем остальным. Он задумчиво опустил взгляд на потёртый ковёр и добавил тише: — Похоже, смерть Мейсона действительно выбила её из равновесия. Она никогда не действует так... открыто. Так отчаянно. Имя Мейсона прозвучало слишком неожиданно — как пощёчина, как удар в солнечное сплетение. Селена резко повернулась: сначала к Стефану, потом перевела взгляд на Дэймона. Её лицо в одно мгновение стало холодным, как зимнее небо, и она медленно, очень медленно произнесла: — И по чьей же вине это произошло? В её голосе было столько скрытой, старательно подавляемой боли, что улыбка окончательно исчезла даже с лица Дэймона. Он встретил её взгляд и не отвёл глаза — что само по себе было редким явлением. А затем тяжело, по-настоящему тяжело вздохнул. — Я уже извинился... — его голос прозвучал тихо, почти глухо. — Много раз. Я знаю, что этого недостаточно. Но это всё, что у меня есть. Слова. А слова никогда ничего не исправляют. Ответ прозвучал с той редкой, непривычной честностью, которая пробивалась сквозь его защитную броню лишь в исключительных случаях. Селена смотрела на него ещё несколько секунд, а затем медленно выдохнула, и лёд в её глазах чуть-чуть подтаял. — Сейчас она просто загнана в угол, — продолжил Стефан, возвращая разговор в деловое русло. — Всё, что она сделала с Дженной, — жест отчаяния. У неё почти не осталось способов давить на нас. А загнанный в угол зверь опаснее всего. — Именно поэтому её нельзя недооценивать, — серьёзно добавил Стефан, останавливаясь и глядя на всех по очереди. — Самые опасные люди — это те, кому уже нечего терять. Кэтрин прожила пятьсот лет, потому что она всегда была на шаг впереди. Мы должны быть умнее. Кэролайн, всё это время молча стоявшая в стороне, осторожно посмотрела на всех и тихо, почти робко предложила: — Может... если просто отдать ей лунный камень... она уйдёт? Просто... возьмёт и уйдёт? Разве это не самый простой способ всё закончить? Селена медленно, как в замедленной съёмке, повернула к ней голову. На её лице читалось такое искреннее, глубочайшее недоумение, словно она только что услышала самую нелепую идею в истории человечества. Она открыла рот, закрыла его и наконец произнесла: — Я сделаю вид, что ничего сейчас не услышала. Ради нашей дружбы. С этими словами она устало опустилась на диван рядом с подругой и потёрла виски кончиками пальцев. Дэймон резко поднялся на ноги. Его движения были порывистыми, резкими — совсем не такими, как его обычная ленивая грация. — Да ни черта она не получит! — его голос мгновенно стал жёстким, и в нём прозвенела сталь. — С меня хватит. Хватит прятаться. Хватит ждать. Сегодня вечером я пойду на этот чёртов маскарад и лично воткну ей кол в сердце. Пятьсот лет — достаточно долгая жизнь. Даже для неё. Селена шумно выдохнула, уже прекрасно понимая, что будет дальше. Она знала этот сценарий наизусть. И действительно. — Ты её не убьёшь, — спокойно сказал Стефан, и его голос был тих, но непреклонен. Она устало запрокинула голову к потолку, словно обращаясь к высшим силам с немой мольбой о терпении. — Ну вот... началось, — пробормотала она. — Прямо как в старые добрые времена. Сальваторе против Сальваторе, раунд номер бесконечность. Мне приготовить попкорн или вы сегодня быстро? — Только не включай опять своё благородное занудство, — раздражённо бросил Дэймон, и в его голосе прозвучало столько усталой, привычной вражды, что эти слова могли бы быть их семейным девизом. — Ты её не убьёшь, — повторил Стефан с тем же непоколебимым спокойствием. — Стефан, — вмешалась Селена, потирая переносицу с видом человека, который уже предвидит долгий и бессмысленный спор, — сейчас правда не лучшее время играть в героя. Я ценю твои моральные принципы, правда ценю, но Кэтрин — это не тот случай. Дэймон усмехнулся и бросил на брата торжествующий взгляд: — Слышал? Даже твоя любимая Лини считает, что ты перегибаешь. А она, знаешь ли, у нас тут голос разума. Ну, относительно. Селена вдруг подняла голову, и на её лице появилось выражение абсолютного, ледяного спокойствия. Она посмотрела на Дэймона, потом на Стефана и совершенно буднично, словно речь шла о списке покупок, добавила: — Потому что это сделаю я. На несколько секунд в комнате повисло молчание — такое глубокое, что был слышен только треск дров в камине и тихое тиканье старинных часов. А потом Дэймон широко, по-настоящему широко ухмыльнулся — той самой ухмылкой, которая означала высшую степень одобрения и, пожалуй, даже гордости. Селена ответила ему такой же улыбкой — хищной, предвкушающей, полной той самой волчьей природы, которую она редко показывала, но которая всегда была при ней. — Я уже говорила, что люблю тебя, Стеф? — она лукаво посмотрела на старшего Сальваторе, и в её глазах заплясали озорные искорки. — За твоё вечное желание спасать всех подряд. Даже тех, кто этого не заслуживает. Это раздражает, но... наверное, именно поэтому ты всё ещё лучший из нас. На лице Стефана появилась едва заметная, тёплая улыбка — та редкая улыбка, которая делала его похожим на человека, а не на вампира с вечной тяжестью на плечах. — Кто-то ведь должен, — ответил он просто. — А ты, юная леди, — вмешался Дэймон, поворачиваясь к Селене и указывая на неё пальцем, словно делал самое важное заявление вечера, — сегодня идёшь на бал со мной. Я настаиваю. Это не обсуждается. Селена театрально приложила ладонь к сердцу и изобразила на лице глубочайшее облегчение: — Уже начала думать, что ты никогда меня не пригласишь. Честное слово, Дэймон, твои ухаживания оставляют желать лучшего. — Не переживай, — он самодовольно ухмыльнулся и подхватил со столика бокал, делая победный глоток. — Такой шанс — привести на бал самую опасную волчицу Мистик-Фоллс и наблюдать, как она разносит всё в пух и прах — я бы себе никогда не простил. Это будет грандиозно. Я уже предвкушаю. Впервые за весь разговор по комнате прокатился настоящий, искренний смех. Смеялась Кэролайн, уткнувшись в плечо Селены. Усмехался Стефан, качая головой. Хохотал Дэймон, поднимая бокал в шутливом тосте. Но каждый из присутствующих понимал: этот смех продлится недолго. Через несколько часов всем им предстояло надеть маски — в прямом и переносном смысле — и встретиться с Кэтрин Пирс на балу-маскараде. И никто, абсолютно никто не мог сказать наверняка, чем закончится этот вечер.

***

Прошло около получаса. Напряжение, повисшее в пансионе Сальваторе, никуда не исчезло — наоборот, с каждой минутой оно становилось всё более плотным, осязаемым, как воздух перед грозой. Тишина в доме была обманчивой: она не означала покоя, она означала, что каждый из присутствующих прокручивает в голове один и тот же сценарий, пытаясь предугадать, чем закончится этот вечер. И каждый приходил к выводу, что вариантов, в которых все останутся живы, катастрофически мало. За окнами сгущались сумерки, и длинные тени от деревьев ложились на пол гостиной, словно трещины в реальности. Камин потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие оранжевые блики, но тепла от него не чувствовалось — холод был внутри, в самой атмосфере дома, пропитанной ожиданием неизбежного. Спустя некоторое время входная дверь распахнулась, и в дом вошли Аларик и Джереми. Аларик нёс объёмистый брезентовый мешок, который он с глухим стуком опустил на пол у журнального столика. Джереми следовал за ним с двумя длинными футлярами, в которых, судя по их форме, находились арбалеты. — Принесли всё, что смогли найти, — коротко сообщил Аларик, расстёгивая мешок. Они сразу же присоединились к остальным, деловито раскладывая на журнальном столике целый арсенал: оружие всех форм и размеров, заточенные деревянные колья, стрелы с вербеной, флаконы с концентрированным экстрактом, который мог на время вывести вампира из строя. Металл негромко звякал о дерево, и этот методичный звук создавал странный, почти сюрреалистический контраст с царившей вокруг тишиной. Никто не разговаривал. Каждый был занят своими мыслями, и мысли эти были мрачнее, чем вечернее небо за окнами. В этот момент по дому разнёсся негромкий, но отчётливый стук в дверь. Три коротких удара — вежливых, но настойчивых. Селена, сидевшая на подлокотнике дивана, немедленно поднялась. — Я открою, — сказала она и, не дожидаясь ответа, направилась в прихожую. Она пересекла небольшое пространство, устланное вытертым ковром, и, распахнув тяжёлую дверь, увидела стоящую на пороге Бонни. Ведьма крепко прижимала к груди тяжёлую старую книгу, обтянутую потрескавшейся от времени кожей. Она держала её обеими руками, словно боялась выпустить хотя бы на секунду — и, зная историю гримуаров Эмили Беннетт, у неё были на то все основания. — Я получила сообщение Стефана, — спокойно произнесла Бонни, встречая взгляд Селены. Её лицо было серьёзным, но не испуганным — скорее напряжённым, как у человека, который знает, что его позвали не на светский ужин. Из гостиной тут же раздался голос Стефана — спокойный, деловой, но с той едва уловимой ноткой надежды, которую мог уловить только тот, кто хорошо его знал: — Ты принесла гримуар? Бонни слегка приподняла книгу, демонстрируя её, и кивнула: — Да. На лице Селены появилась искренняя, благодарная улыбка — одна из тех редких улыбок, которые она приберегала для моментов, когда была по-настоящему тронута. — Спасибо, Бонни. Правда. Мы не стали бы просить, если бы не крайняя необходимость. Бонни лишь коротко кивнула и переступила порог, позволив Селене закрыть за ней дверь. Однако стоило ведьме оказаться в гостиной и увидеть всю картину целиком — Аларика, склонившегося над разложенным оружием, Джереми, заряжающего арбалет, братьев Сальваторе с мрачными, сосредоточенными лицами, — как она сразу почувствовала: что-то здесь не так. Атмосфера была слишком тяжёлой, слишком напряжённой для обычных сборов. Её взгляд медленно скользнул по каждому из присутствующих и остановился на Дэймоне, который как раз вертел в руках один из механических кольев Аларика. Её брови медленно сошлись на переносице. — Что здесь происходит? — спросила она, и в её голосе прозвучала та особая, ведьмовская интуиция, которая уже подсказывала ей, что ответ ей не понравится. Джереми, как всегда, решил не ходить вокруг да около. Он был из тех людей, которые предпочитали срывать пластырь одним резким движением, а не мучить всех долгими предисловиями. — Мы собираемся убить Кэтрин, — сказал он с той прямолинейностью, которая была одновременно и его сильной стороной, и поводом для головной боли у окружающих. Повисла такая тишина, что, казалось, её можно было потрогать руками. Даже пламя в камине на мгновение замерло, словно тоже прислушивалось. Бонни застыла на месте, переводя ошеломлённый взгляд с одного лица на другое. Она открыла рот, закрыла его и наконец выдохнула: — Простите... что? Селена тихо вздохнула и сделала примирительный жест рукой: — Мы всё объясним. Правда. Просто... дай нам минуту. Бонни посмотрела на неё долгим, напряжённым взглядом — тем самым, который означал, что она ожидает очень убедительных аргументов и прямо сейчас. — Очень надеюсь, — произнесла она ровно, и в этих двух словах было больше предупреждения, чем в иных криках. Она повернулась к Стефану — единственному, кому она всё ещё доверяла безоговорочно, — и её голос дрогнул: — Стеф... Но тот спокойно, почти буднично перебил её, и в его тоне не было ни сомнения, ни извинения: — Мы действительно собираемся убить Кэтрин. Селена устало прикрыла глаза и негромко, но весьма отчётливо хлопнула себя ладонью по лбу. Звук получился звонким и красноречивым. — Господи... — пробормотала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Можно было хоть немного подготовить человека. Дать ей хотя бы сесть, выпить чаю... Нет, мы сразу: «Привет, Бонни, мы тут планируем убийство пятисотлетней вампирши, не желаешь присоединиться?» Дэймон, оторвавшись от разглядывания механического кола, тихо усмехнулся, и в его глазах промелькнул озорной огонёк: — По-моему, Джереми отлично справился. Коротко, ясно, по делу. Никакой воды. — Нет, не справился, — отрезала Селена, даже не оборачиваясь. — Зато быстро, — парировал Дэймон, явно наслаждаясь её реакцией. — Именно в этом и проблема, — она наконец убрала ладонь ото лба и бросила на него испепеляющий взгляд. Несмотря на короткую перепалку, все быстро вернулись к делу. Времени на споры и взаимные упрёки не было — каждая минута приближала их к вечеру, и каждая минута могла стать последней, которую они провели в этом составе. Аларик, который всё это время методично раскладывал оружие на столе, разложил ещё несколько необычных механизмов и жестом подозвал остальных ближе. Его движения были точными, выверенными — движениями человека, который провёл годы, охотясь на сверхъестественных существ, и знал цену каждой ошибки. — Смотрите внимательно, — произнёс он, и его голос мгновенно привлёк всеобщее внимание. Он поднял одно из устройств — компактное, размером с ладонь, с металлическим корпусом и небольшой трубкой на конце. В свете камина тускло блеснула пружина внутри. — Здесь используется сжатый воздух. Спусковой механизм находится сверху — вот здесь, под большим пальцем. Всё довольно просто: нажимаешь — и деревянный кол вылетает с достаточной скоростью, чтобы пробить сердце вампира. Никакого замаха, никакой подготовки. Просто нажатие — и всё. Он аккуратно положил устройство обратно на стол и обвёл взглядом присутствующих. — У меня есть ещё несколько моделей. Они отличаются размером и дальностью выстрела, но принцип работы одинаковый. Выбирайте те, которые вам удобнее носить. Помните: в бою с Кэтрин решают доли секунды. Она не даст вам второго шанса. Все внимательно слушали, не перебивая. Даже Дэймон на удивление выглядел сосредоточенным — его обычная ленивая поза исчезла, уступив место той хищной собранности, которая появлялась у него только перед серьёзной дракой. Селена заметила это краем глаза и мысленно поставила галочку: если уж Дэймон Сальваторе перестал паясничать, значит, дело действительно плохо. Пока Аларик продолжал объяснять тонкости обращения с механизмами, Дэймон — совершенно привычным, почти автоматическим движением — подошёл к Селене и лениво закинул руку ей на плечи. Его ладонь легла на её плечо с той небрежной фамильярностью, которая была позволена только самым близким друзьям. Она даже не дёрнулась, не поморщилась — просто продолжала слушать Аларика, слегка склонив голову набок. Она слишком давно знала Дэймона и слишком привыкла к его бесконечным дружеским жестам, чтобы обращать на них внимание. Аларик поднял ещё одно устройство — более изящное, удлинённой формы, с кожаными ремешками для крепления — и протянул его Дэймону. — Вот это особенно подойдёт тебе. Дэймон заинтересованно взял механизм свободной рукой (вторая всё ещё покоилась на плече Селены) и повертел его в пальцах, разглядывая со всех сторон. Его глаза загорелись тем самым опасным блеском, который обычно предшествовал чему-то грандиозному — или катастрофическому. — Его можно закрепить на предплечье, — продолжил Аларик, указывая на ремешки. — Под рукавом пиджака его практически невозможно заметить. Никаких подозрений, никаких лишних движений. В нужный момент достаточно просто нажать на спуск — и противник даже не успеет понять, что произошло. Ты просто протянешь руку — и всё будет кончено. Дэймон довольно усмехнулся, и в этой усмешке было столько мрачного предвкушения, что даже Аларик на мгновение прервался. — Уже начинаю любить современную инженерию, — протянул он, примеряя устройство к предплечью. — Раньше приходилось пачкать руки, а теперь — раз, и никаких следов. Красота. Стефан молча переглянулся с братом. Никаких слов не требовалось — одного короткого взгляда было достаточно, чтобы понять: они оба думают об одном и том же. Эта вещь может стать их козырем. Кэтрин будет ждать кольев, ножей, магии — но не механической ловушки, спрятанной под пиджаком. Аларик перевёл взгляд на Селену, и его голос стал чуть мягче. В нём не было сомнений в её способностях — скорее желание убедиться, что она тоже готова к тому, что им предстояло. — А ты? Селена едва заметно улыбнулась — той самой улыбкой, которая говорила «я справлюсь» лучше любых слов. Она чуть приподняла край платья, открывая голенище высокого сапога, и легко коснулась кончиками пальцев рукоятки ножа, надёжно закреплённого в потайных ножнах. Металл тускло блеснул в свете камина. — Мои ножи всегда при мне, — ответила она спокойно, и в её голосе не было ни бравады, ни бахвальства — только сухая констатация факта. Она опустила подол платья и посмотрела на каждого из присутствующих по очереди — на Аларика, проверяющего механизмы, на Джереми, который нервно сжимал арбалет, на Бонни, всё ещё прижимающую гримуар к груди, на Стефана, который смотрел на неё с той молчаливой поддержкой, которую не нужно облекать в слова, и на Дэймона, который всё ещё держал руку на её плече, но теперь уже не лениво, а почти защищающе. В её взгляде не было ни капли страха — только холодная, расчётливая решимость человека, который знает, на что идёт. — За себя я постоять могу, — добавила она просто, и это прозвучало не как похвальба, а как обещание. На несколько секунд в комнате снова воцарилась та самая глубокая, вязкая тишина — тишина перед бурей, когда каждый мысленно прощается с теми, кто стоит рядом, потому что никто не знает, увидятся ли они снова. Никто не стал спорить с Селеной. Никто не стал предлагать ей остаться, спрятаться, переждать. Все слишком хорошо её знали, чтобы сомневаться в её словах. Если кто-то и умел сражаться, даже оставшись практически безоружной, если кто-то и мог выйти против пятисотлетней вампирши и победить — то это была именно она. Дэймон наконец убрал руку с её плеча, но лишь для того, чтобы протянуть ей один из механических кольев поменьше. — Возьми, — сказал он без тени шутки, и его голос прозвучал непривычно серьёзно. — Второй нож никогда не помешает. Особенно когда имеешь дело с Кэтрин. Она обожает, когда её недооценивают. Селена взяла устройство, повертела в пальцах, примеряя к ладони, и одобрительно кивнула. Механизм лёг в руку почти идеально — Аларик знал своё дело. — Ладно, — произнесла она, и в её голосе прозвучала холодная, спокойная решимость, которая появлялась у неё только перед боем. — Давайте покончим с этим. Она обвела взглядом всех, кто собрался в этой комнате, — охотника, двух вампиров, ведьму, юного Гилберта, который держал арбалет с побелевшими от напряжения костяшками пальцев. Каждый из них был готов рискнуть жизнью. Каждый знал, на что идёт. — Сегодня Кэтрин Пирс узнает, что бывает с теми, кто угрожает людям, которых я люблю, — сказала она, и каждое слово упало в тишину, как камень в воду. — Она думает, что загнала нас в угол. Она думает, что мы будем играть по её правилам. Она ошибается. Мы не жертвы. Мы — те, кто выживает. И мы сделаем это снова. Вместе. Дэймон усмехнулся и поднял воображаемый бокал, словно произносил тост: — За это я и обожаю наши маленькие собрания. Всегда заканчиваются вдохновляющей речью и чьей-нибудь смертью. Надеюсь, сегодня смерть будет не нашей. — Дэймон, — одёрнула его Селена, но в её голосе не было злости — только усталая привычка. — Что? Я просто озвучил то, о чём все подумали, — он пожал плечами и направился к выходу, на ходу закрепляя механический кол на предплечье. — Ну что, кто со мной убивать пятисотлетнюю стерву? Стефан молча взял со стола кол и двинулся следом. За ним — Джереми с арбалетом. Бонни, всё ещё прижимающая гримуар к груди, переглянулась с Селеной и коротко кивнула — молчаливое «я готова». Селена поправила нож в сапоге, одёрнула платье и направилась к двери последней. На пороге она на мгновение обернулась, бросив взгляд на опустевшую гостиную, на догорающий камин, на разложенное на столе оружие, которое они не успели взять с собой. Где-то в глубине души она знала: этот дом, этот вечер, это мгновение — всё изменится через несколько часов. И никто из них не вернётся прежним. — Эй, Лини, ты идёшь или решила провести вечер в одиночестве? — донёсся с улицы голос Дэймона. Она тряхнула головой, отгоняя мрачные мысли, и шагнула за порог в сгущающуюся темноту, где её уже ждали остальные.

***

Когда все наконец собрались в гостиной пансиона Сальваторе, напряжение стало почти осязаемым. Оно повисло в воздухе тяжёлой, невидимой пеленой, пропитывая собой каждое слово, каждый жест, каждый взгляд. Камин потрескивал, но его тепло не могло растопить тот холод, что поселился в сердцах собравшихся. Каждый прекрасно понимал: сегодняшний вечер может закончиться чем угодно. Победой. Поражением. Или чьей-то смертью. И никто не мог с уверенностью сказать, чьё имя окажется в списке потерь. Аларик, до этого молча проверявший оружие уже в третий раз — методично, с той дотошностью, которая выдавала в нём профессионального охотника, — поднял взгляд на Стефана. Его пальцы замерли на рукоятке кола, а в глазах читался вопрос, который он, казалось, обдумывал уже несколько минут. — Ты уверен, что я не должен быть там сегодня вечером? Стефан ненадолго задумался. Он отвёл взгляд к окну, за которым уже сгущались сумерки, словно мысленно ещё раз перебирал весь план — шаг за шагом, минуту за минутой, — после чего медленно покачал головой. Это движение было твёрдым, окончательным, лишённым колебаний. — Нет. Лучше останься с Еленой. — Он выдержал короткую паузу, и его голос стал тише, но оттого лишь твёрже. — Если что-то пойдёт не так... я хочу знать, что хотя бы она будет в безопасности. И я не хочу, чтобы она вообще узнала о том, что мы собираемся сделать. Аларик понимающе кивнул. Ему не требовалось дополнительных объяснений — он слишком хорошо знал, что значит защищать тех, кого любишь, и как далеко можно зайти ради этой защиты. — Хорошо. Я не спущу с неё глаз. Можешь на меня рассчитывать. Стефан благодарно посмотрел на него — короткий, но красноречивый взгляд, который говорил больше любых слов, — затем перевёл взгляд на остальных. Он внимательно всматривался в лица каждого, будто пытался убедиться, что никто не скрывает страха за маской решимости. Его глаза задержались на Кэролайн, которая нервно теребила край рукава, на Джереми, который сжимал арбалет с побелевшими костяшками пальцев, на Бонни, которая прижимала гримуар к груди, словно щит. — Если кто-то передумал — говорите сейчас, — произнёс он ровно, и в его голосе не было ни осуждения, ни давления. — Потом дороги назад уже не будет. И я никого не стану винить за то, что он решит остаться. На несколько секунд в комнате воцарилась тишина — глубокая, вязкая, какая бывает только перед прыжком в неизвестность. Слышно было только, как потрескивают дрова в камине и как где-то наверху тикают старинные часы, отсчитывая минуты до того момента, когда всё изменится. Эту тишину нарушил привычно насмешливый голос Дэймона. Он развалился в кресле с той ленивой грацией, которая была его визитной карточкой, но в его глазах не было и тени веселья — только холодный, расчётливый блеск. — Да, если вдруг кто-то решил струсить, сейчас самое подходящее время признаться. Очень не хочется, чтобы идеальный план развалился из-за чьей-нибудь паники... — он выдержал выразительную паузу, и его взгляд медленно, почти театрально переместился на Кэролайн. — Например, твоей. Кэролайн раздражённо скрестила руки на груди. Её глаза вспыхнули тем самым огнём, который в последнее время появлялся у неё всё чаще — огнём человека, который прошёл через ад и больше не собирается быть жертвой. — Я не струшу, — отчеканила она, и её голос прозвучал звонко, как пощёчина. Дэймон недоверчиво выгнул бровь, явно ожидая, что она первой попросится домой, что она начнёт говорить о том, как это опасно, как им всем стоит быть осторожнее. Но блондинка даже не отвела взгляда. Наоборот — она шагнула вперёд, и её голос стал тише, однако в нём появилась такая твёрдость, которой раньше почти никто не слышал: — Она убила меня. — Кэролайн выдержала паузу, и от этих трёх слов по комнате пробежал холодок. — Она разрушила мою жизнь. Из-за неё я больше никогда не стану прежней. Я больше никогда не буду той Кэролайн, которая верила в лучшее и планировала идеальную свадьбу. Так что, если сегодня у нас есть шанс остановить её... — она глубоко вдохнула и закончила с той сталью в голосе, которую раньше никто из присутствующих у неё не замечал, — я его не упущу. И если после этого по Мистик-Фоллс больше не будет бегать ни один оборотень... кроме Лини... меня это более чем устроит. Селена, стоявшая у камина, едва заметно улыбнулась уголками губ. Даже после всего пережитого — после смерти, после обращения, после всей той боли, что обрушилась на неё за последние месяцы, — Кэролайн всё ещё умудрялась вставить в серьёзный разговор что-то настолько искреннее и при этом настолько типичное для себя, что невозможно было не улыбнуться. — С этим я уже разобрался... — автоматически начал Дэймон, и в его голосе промелькнула та самая самодовольная нотка, которая обычно предшествовала очередному хвастовству. Однако он не успел закончить. Селена медленно, очень медленно повернула голову и посмотрела на него. Спокойно. Холодно. Предупреждающе. Этот взгляд не требовал слов — он сам по себе был красноречивее любой угрозы. Она подняла одну бровь, и этого оказалось достаточно. Дэймон тяжело вздохнул и тут же поднял руки в примирительном жесте, признавая поражение с той же лёгкостью, с какой обычно одерживал победы. — Ладно. Молчу. Ни слова про Мейсона. Тема закрыта. — Пока Тайлер никого не убьёт, он не обратится, — спокойно произнёс Джереми, возвращая разговор в деловое русло. Он говорил с той уверенностью, которая появилась у него после того, как он сам столкнулся со сверхъестественным миром и научился в нём ориентироваться. — Значит, у нас ещё есть время. Не много, но есть. — И мы сделаем всё, чтобы этого никогда не произошло, — уверенно сказала Селена. В её голосе не было ни малейших сомнений. Она слишком хорошо знала, через что проходит каждый оборотень после первого обращения, — боль, которая ломает кости и разрывает мышцы, ужас от осознания того, что ты больше не человек, чувство вины за тех, кто мог пострадать. Она не пожелала бы такой судьбы даже человеку, которого ненавидела. А Тайлера она не ненавидела. Дэймон посмотрел на неё с привычной полуулыбкой — той самой, которая могла означать что угодно: от дружеской привязанности до скрытого восхищения. — А ты, Лини? Она вопросительно приподняла бровь, и в этом движении было что-то от той самой волчицы, которой она стала. — Что — я? — Ты ведь с нами? Она даже не успела открыть рот. — Лини с нами, — ответил он сам за неё, словно другого варианта просто не существовало во вселенной. Словно это был не вопрос, а констатация факта, такого же незыблемого, как восход солнца. Селена тихо усмехнулась и покачала головой, но в этом движении не было раздражения — только усталая, привычная привязанность. — Люблю, когда за меня принимают решения. Очень удобно. Можно вообще не думать. — Потому что обычно они оказываются правильными, — парировал Дэймон, и его улыбка стала шире. Она лишь покачала головой, но спорить не стала. В конце концов, он был прав — она бы всё равно пошла с ними, даже если бы её никто не звал. Потому что Кэтрин Пирс угрожала людям, которых она любила, а Селена никогда не оставляла тех, кого любила, в одиночестве перед лицом опасности. Дэймон довольно улыбнулся собственной победе — той маленькой победе, которая ничего не значила в масштабах предстоящей битвы, но почему-то была важна для них обоих. Затем его взгляд переместился на Бонни, которая всё это время молча стояла в стороне, прижимая к груди гримуар Эмили Беннетт. — А ты? — спросил он, и в его голосе на этот раз не было ни насмешки, ни сарказма. Только дело. Бонни крепче прижала к груди книгу. Её пальцы вцепились в потрескавшуюся кожаную обложку с той силой, которая выдавала её внутреннее напряжение. Она понимала — возможно, лучше всех собравшихся, — что сегодня её магия может стать единственным, что удержит всех в живых. И именно это пугало её сильнее всего. Не Кэтрин. Не бой. А ответственность за жизни друзей, которая тяжёлым грузом ложилась на её плечи. — Я помогу, — тихо ответила она, и её голос прозвучал мягко, но твёрдо. — Но никто не должен пострадать. Мы не можем опускаться до её уровня. Иначе чем мы будем отличаться от неё? Дэймон коротко усмехнулся, и в этой усмешке не было ни капли привычной иронии. Только холодная, мрачная уверенность человека, который уже переступил черту и не собирается возвращаться. — Никто... кроме Кэтрин. Эти слова прозвучали как обещание. Или приговор. И никто не смог бы сказать наверняка, что именно — потому что Дэймон Сальваторе всегда был мастером ходить по этой тонкой грани. — Сегодня вечером кол окажется у неё в сердце, — добавил он, и его голос был холоден, как зимний ветер. Никто не ответил. Каждый слишком хорошо понимал цену подобных обещаний — цену, которую им всем, возможно, придётся заплатить ещё до восхода солнца. Селена медленно поднялась с дивана. Её движения были плавными, но в них чувствовалась та особая, хищная грация, которая появилась у неё после обращения. Она поправила кожаную куртку и обвела друзей долгим, внимательным взглядом, словно пыталась запомнить их лица именно такими — живыми, решительными, готовыми к бою. На какое-то мгновение ей захотелось остановить время. Заморозить этот момент, как фотографию, и спрятать где-нибудь глубоко внутри, чтобы доставать в те дни, когда всё будет совсем плохо. Чтобы никто не уходил. Чтобы этот вечер никогда не наступал. Чтобы им не пришлось рисковать жизнью ради победы, которая может оказаться пирровой. Но она прекрасно знала — судьба никогда не спрашивает, готовы ли люди к тому, что собирается у них отнять. Она просто приходит и забирает. И единственное, что можно сделать, — это встретить её стоя. Она глубоко вдохнула и заставила себя улыбнуться — той самой улыбкой, которая всегда действовала на друзей успокаивающе, даже когда внутри у неё самой всё сжималось от тревоги. — Тогда я пойду собираться. Заодно загляну к тёте Дженне. Хочу убедиться, что с ней всё в порядке. Подойдя к двери, она на мгновение обернулась и бросила взгляд через плечо — прямо на Дэймона. — Увидимся в семь, Дэй. Не начинай веселье без меня. — Не опаздывай, волчица, — отозвался он, и в его голосе прозвучала та самая смесь подколки и искренней теплоты, которую он приберегал только для тех, кого действительно считал своими. Она усмехнулась, и в этой усмешке промелькнула тень той беззаботной девушки, которой она была до всего этого — до вампиров, до оборотней, до проклятий и смертей. — Даже не мечтай. И, бросив на друзей последний взгляд — тёплый, но полный скрытой тревоги, — Селена вышла за дверь, даже не подозревая, что уже через несколько часов этот вечер изменит жизни каждого из них настолько, что дороги назад больше не останется.

***

Спустя некоторое время Селена уже находилась в кабинете покойного мэра Локвуда — комнате, в которой всё ещё ощущалось его незримое присутствие. Тяжёлый дубовый стол, аккуратно расставленные книги в кожаных переплётах, фотографии в серебряных рамках, охотничьи трофеи на стенах — всё оставалось на своих местах, словно хозяин мог вернуться в любую минуту. Но эта тишина была слишком гнетущей, слишком окончательной, напоминая о том, что некоторые двери закрываются навсегда, сколько бы ты ни пытался их открыть. Она медленно сняла маску и положила её на стол. Веер из чёрного кружева и серебряных нитей, который должен был скрывать её лицо на балу, сейчас казался почти насмешкой над тем, что творилось внутри. Последние несколько часов словно высосали из неё все силы. Предстоящий вечер обещал стать опасным, а чувство тревоги, поселившееся где-то глубоко под сердцем, никак не желало отпускать. Неподалёку Тайлер уже несколько минут безуспешно боролся с галстуком, раздражённо дёргая ткань всё сильнее. Его лицо раскраснелось от злости, а пальцы, казалось, только затягивали узел туже, вместо того чтобы распустить его. Селена не удержалась от тихой улыбки. Это зрелище было настолько обыденным, настолько нормальным — парень, который не может справиться с галстуком перед важным мероприятием, — что на мгновение она почти забыла, зачем они все здесь. — Давай сюда, — сказала она, шагнув к нему. Он без лишних слов подошёл, всё ещё хмурясь, но уже без той агрессии, которая была его постоянным спутником после смерти отца. Она привычными движениями расправила воротник его рубашки, ловко ослабила неправильно затянутый узел и за считанные секунды завязала галстук заново — ровно, аккуратно, так, как учила её когда-то Дженна. Закончив, она легонько похлопала его ладонью по груди и с удовлетворением отступила на шаг, любуясь результатом. — Вот теперь совсем другое дело. Теперь ты хотя бы похож на человека, который собирается на благотворительный бал, а не на того, кто проиграл драку собственному галстуку и теперь готов сжечь весь гардероб. Тайлер негромко рассмеялся — и этот смех был настоящим, искренним, возможно, первым за долгое время. — Спасибо. Я правда пытался. Он внимательно посмотрел на неё, и в его глазах промелькнуло что-то тёплое, почти нежное — то, что он редко кому позволял увидеть. — Ты тоже очень красивая, Лини. Я не просто так говорю. Ты правда... очень. Она благодарно улыбнулась, но улыбка получилась усталой, почти вымученной. — Спасибо... правда. На несколько секунд между ними повисло молчание — не неловкое, а скорее задумчивое, какое бывает между людьми, которые слишком много пережили вместе, чтобы нуждаться в постоянных разговорах. Она медленно потёрла переносицу кончиками пальцев и тихо вздохнула. — Мне просто нужно было ненадолго исчезнуть. Передохнуть. Если бы я осталась там ещё хоть немного... — она не закончила фразу, но Тайлер понял. — Наверное, всё-таки сорвалась бы. А срываться мне сейчас нельзя. Слишком многое поставлено на карту. Тайлер понимающе кивнул. За последние недели они оба слишком хорошо узнали, что такое жить с постоянным напряжением внутри — тем напряжением, которое никогда не уходит до конца, даже когда всё вроде бы спокойно. У него это был гнев. У неё — страх за тех, кого она любила. И оба они носили эти чувства, как вторую кожу. Селена посмотрела на него внимательнее. Ей не нужно было быть вампиром, чтобы читать эмоции, — она слишком хорошо знала Тайлера. В его глазах поселилась та особая, глубокая усталость, которой раньше не было. Он пытался держаться, шутил, улыбался, но потеря отца всё равно отражалась в каждом его взгляде, в каждом движении, в том, как он иногда замирал на полуслове, словно забывал, что хотел сказать. Она осторожно коснулась его плеча — легко, почти невесомо, но этот жест говорил больше, чем любые слова. — Знаешь... каким бы сложным человеком ни был твой отец... скучать по нему — это нормально. Это не делает тебя слабым. Это делает тебя человеком. Тайлер ничего не ответил. Лишь едва заметно опустил голову, и она увидела, как дрогнули его ресницы. Именно в этот момент дверь кабинета мягко открылась. Внутрь вошла Кэрол Локвуд — величественная, как и подобало первой леди города, в безупречном тёмно-синем платье, с идеальной укладкой и той спокойной улыбкой, которая была её бронёй. Даже сегодня она выглядела безупречно, но внимательный человек сразу заметил бы, насколько глубже стали тени под её глазами за последние дни и как много боли она научилась прятать за этой отточенной годами светской маской. — Гостей уже полный зал, — мягко сказала она, закрывая за собой дверь с тихим щелчком. — И дверь лучше держать закрытой. Твой отец был бы крайне недоволен, если бы кто-нибудь решил превратить его кабинет в проходной двор. Он всегда говорил, что это единственное место в доме, где можно спрятаться от благотворительности. Тайлер подошёл к матери, и она с нескрываемым восхищением посмотрела на сына. Её глаза — те самые, что так много плакали в последние дни, — на мгновение засияли той гордостью, которая бывает только у матерей, видящих, как их дети становятся взрослыми. — Посмотри на себя... — прошептала она, поправляя лацкан его пиджака. — Какой же ты красавец. Отец бы... — она запнулась, но справилась с собой. — Я горжусь тобой. Селена тепло улыбнулась, глядя на эту сцену. — Здравствуйте, тётя Кэрол. Женщина сразу перевела взгляд на неё, и её улыбка стала чуть шире. — Здравствуй, милая. Я так рада, что ты здесь. Правда. — Вы сегодня тоже прекрасно выглядите, — добавила Селена искренне, и это не было простой вежливостью. Кэрол тихо рассмеялась — тем самым смехом, который она, вероятно, репетировала перед зеркалом, чтобы никто не догадался, чего ей это стоило. — Спасибо, дорогая. Ты всегда умела поднять настроение. Тайлер неожиданно поднял глаза на мать, и его лицо смягчилось. — Ты тоже отлично выглядишь, мам. Серьёзно. Кэрол театрально прижала ладонь к груди, и в этом жесте было столько наигранного удивления, что даже Тайлер не смог сдержать улыбки. — Ничего себе... Комплимент от собственного сына? Мне? Кажется, сейчас упаду в обморок. Кто-нибудь, принесите нюхательные соли! Селена тихо прыснула от смеха, прикрывая рот ладонью. Даже Тайлер не удержался — его плечи затряслись от беззвучного хохота. Но почти сразу его лицо вновь стало серьёзным. Он отвёл взгляд, уставившись куда-то в угол кабинета, где на стене висела голова оленя — один из охотничьих трофеев отца. — Прости... — тихо произнёс он, и его голос прозвучал глухо, словно слова застревали в горле. — Последнее время я вёл себя как полный... Селена выразительно прокашлялась, привлекая его внимание, и с самым невинным выражением лица подсказала: — Придурок. Тайлер тяжело выдохнул, но уголки его губ дрогнули в подобии улыбки. — Да... Именно. Как полный придурок. И я... я не хотел срываться на тебе, мам. Ты этого не заслужила. Кэрол лишь тепло улыбнулась сыну и мягко коснулась его щеки. — Я знаю, милый. Я всё понимаю. Но затем он неожиданно поднял глаза, и в них промелькнула та самая тревога, которую он пытался скрыть за гневом последние дни. — Вы... ничего не слышали о Мейсоне? Улыбка мгновенно исчезла с лица Селены. Она почувствовала, как внутри что-то болезненно сжалось — резко, остро, неожиданно. В груди кольнуло с такой силой, что ей пришлось сделать глубокий вдох, чтобы сохранить самообладание. Она слишком хорошо знала ответ. Знала, что Мейсон мёртв. Знала, что его убили. Знала, кто это сделал. И слишком ненавидела ложь, чтобы сейчас, глядя в глаза Тайлеру, произнести то, что от неё ждали. Но правда могла разрушить ещё одного человека. Правда могла сломать Тайлера окончательно — так же, как она сама была сломана, когда узнала, что стала оборотнем. Она медленно покачала головой, и это движение далось ей тяжелее, чем любой бой. — Нет... — её голос прозвучал почти шёпотом, и она ненавидела себя за этот шёпот, за эту ложь, за это предательство. — Ничего. Мне очень жаль. Тайлер повернулся к матери, и в его глазах была надежда — та самая детская надежда, которая умирает последней. — Мам? Кэрол ненадолго задумалась, и в её взгляде промелькнула тень — тень воспоминаний о брате мужа, который всегда был чужаком в их семье, всегда появлялся и исчезал по собственному расписанию. — Нет... — медленно произнесла она. — И, если честно, думаю, мы уже ничего не услышим. Она посмотрела куда-то в окно, за которым темнело небо, и на её губах появилась грустная, почти философская улыбка. — Мейсон всегда был таким. Появлялся неожиданно... и точно так же исчезал. Никогда не задерживался надолго. Это было частью его характера. Он не умел стоять на месте — всё время куда-то бежал, что-то искал. — Она перевела взгляд на сына. — Полная противоположность твоему отцу. Ричард всегда был... основательным. Он пускал корни. А Мейсон — он был как ветер. Прилетел, наделал шума и улетел дальше. Тайлер перевёл взгляд на семейную фотографию, стоявшую на письменном столе отца. На снимке они всё ещё были счастливы. Полная семья. Без потерь. Без боли. Без той пустоты, что теперь зияла в их доме, как незакрывающаяся рана. — Нужно было отменить этот бал... — пробормотал он, и в его голосе прозвучала та самая горечь, которую он носил в себе все последние дни. — Какой смысл во всём этом? Отец мёртв, а мы притворяемся, что всё нормально. Кэрол медленно подошла ближе, и её каблуки негромко застучали по паркету. — Маскарад был идеей твоего отца. Она невольно усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от той женщины, которой она была до всего этого — живой, ироничной, способной посмеяться над собственным мужем даже сейчас. — До сих пор не понимаю, какое отношение маскарад имеет к благотворительности... Люди надевают маски, чтобы скрыть лица, а потом жертвуют деньги на больницы. Парадокс. Селена тихо улыбнулась. Кэрол продолжила уже с лёгкой иронией — той самой, которая помогала ей держаться: — Но если Ричард что-то решил... — она многозначительно посмотрела сначала на сына, потом на Селену, и в её глазах заплясали искорки, — ...то становился настоящим... Она сделала паузу, предоставляя им возможность закончить фразу. — ...придурком, — одновременно произнесли они втроём, и это получилось так синхронно, так идеально в унисон, словно они репетировали. Кабинет впервые за долгое время наполнился искренним смехом. Совсем коротким. Всего несколько секунд. Но таким необходимым — как глоток свежего воздуха для утопающего. Смеялся Тайлер, впервые за несколько дней. Смеялась Кэрол, и в её смехе слышались слёзы. Смеялась Селена, чувствуя, как на мгновение отпускает та тяжесть, что давила на грудь все последние часы. Когда смех постепенно стих, Кэрол осторожно взяла сына за руку. Её пальцы были тонкими и прохладными, но хватка — удивительно крепкой. — Но знаешь... — её голос стал совсем тихим, интимным, словно она делилась с ним самой сокровенной тайной, — несмотря ни на что... я любила его. Твоего отца. Со всеми его недостатками. Со всем его упрямством. С его охотничьими трофеями, которые я терпеть не могла. С его вечными спорами о политике. Я любила его. Она ласково сжала его ладонь, и в этом жесте было столько материнской нежности, что у Селены защипало в глазах. — И я знаю, что ты тоже любишь. Я вижу это. Вижу, как тебе больно. И это нормально, Тайлер. Потерять человека, каким бы сложным он ни был, всегда больно. Это нормально — чувствовать себя покинутым. Нормально злиться. Нормально скучать. Нормально просыпаться посреди ночи и забывать на секунду, что его больше нет. Она посмотрела ему прямо в глаза, и в её взгляде было столько любви, что, казалось, она могла бы осветить весь этот мрачный кабинет. — Я просто очень не хочу, чтобы ты чувствовал себя одиноким. Потому что ты не один. У тебя есть я. У тебя есть друзья. У тебя есть люди, которые тебя любят. И мы справимся. Вместе. Тайлер молча кивнул. Ему не нужно было ничего отвечать — слова были бы лишними. Она и так всё поняла. Он глубоко вдохнул, взял со стола свою маску — чёрную, строгую, без лишних украшений — и медленно натянул её на лицо. Маска скрыла его глаза, но не ту решимость, что теперь горела внутри. — Что ж... Пора. — Он попытался улыбнуться, и эта улыбка, пусть и вымученная, была искренней. — Надевайте маски. Пойдём делать вид, что мы пришли сюда веселиться. Селена тоже подняла свою маску. Перед тем как выйти, она ещё раз тепло посмотрела на Кэрол — на эту удивительную женщину, которая, несмотря на всё, продолжала стоять на ногах и поддерживать тех, кто был ей дорог. — Рада была увидеться, тётя Кэрол. Правда. Женщина ласково улыбнулась в ответ, и в этой улыбке было столько благодарности, что Селена почувствовала, как тепло разливается в груди. — И я, дорогая. Заходи почаще. В этом доме стало слишком тихо. Она тихо выдохнула, бросив взгляд в сторону шумного бального зала, откуда доносились звуки музыки и приглушённый гул голосов. — Только, боюсь, прежде чем изображать гостеприимную хозяйку вечера... мне определённо понадобится очень крепкий коктейль. И, возможно, не один. Селена негромко рассмеялась, поправляя маску на лице. — После сегодняшнего вечера, думаю, не только вам.

***

Найдя одну из самых тихих комнат особняка Локвудов — ту, что находилась в дальнем крыле и использовалась как библиотека, — Селена осторожно приоткрыла дверь и первой вошла внутрь. Здесь было непривычно спокойно. Приглушённый шум музыки и голосов, доносившийся из бального зала, казался далёким эхом, словно весь праздник происходил где-то в другом мире, за толщей воды. Высокие книжные шкафы, заставленные томами в кожаных переплётах, поглощали звуки, делая эту комнату идеальным убежищем. Именно это им сейчас и было нужно. Она окинула помещение быстрым, цепким взглядом — окна, задняя дверь, тяжёлые портьеры, за которыми мог спрятаться кто угодно, — и, лишь убедившись, что комната безопасна, удовлетворённо кивнула. — Эта подойдёт. Второй выход через коридор для прислуги, окна выходят в сад. Если что — уходим через них. Джереми, шедший следом вместе с Бонни, с глухим стуком поставил тяжёлую спортивную сумку на пол. Звук получился громче, чем ему хотелось бы, и он поморщился. — Отлично. Значит, здесь и устроим штаб. Он расстегнул молнию, и внутри показались заранее подготовленные арбалеты, деревянные колья, флаконы с вербеной и всё то, что могло понадобиться в случае, если сегодняшний план пойдёт совсем не так, как рассчитывал Стефан. Несколько секунд Джереми молча раскладывал оружие на низком кофейном столике, но затем неожиданно остановился. Его руки замерли над арбалетом, и он поднял голову, внимательно посмотрев на сестру. Слишком внимательно. Так, как смотрит человек, который хочет задать вопрос, но боится услышать ответ. Селена сразу заметила этот взгляд — она всегда замечала, когда с Джереми что-то было не так. — Что? — спросила она, скрещивая руки на груди. Он немного замялся, перекладывая кол из одной руки в другую и обратно, словно сам не был уверен, стоит ли спрашивать. — Ты ведь... сегодня не обратишься? Она удивлённо моргнула, а потом тихо рассмеялась. Несмотря на всю серьёзность происходящего, этот вопрос прозвучал почти по-детски — как будто он спрашивал не о смертельно опасном проклятии, а о том, будет ли дождь. — Расслабься, братишка. Не сегодня. Ещё недели две можно жить спокойно. Можешь выдохнуть и отложить запасные наручники. Джереми недоумённо нахмурился, и его брови сошлись к переносице. Он явно что-то подсчитывал в уме. — Вообще-то... полнолуние уже на следующей неделе. Я проверял календарь. Луна будет полной через шесть дней. Она на мгновение задумалась, прикусив губу и глядя куда-то в потолок, будто действительно пыталась что-то посчитать, после чего совершенно невозмутимо пожала плечами. — У меня всегда были серьёзные проблемы с математикой. Серьёзно, ты же знаешь — я до сих пор считаю на пальцах. Джереми не выдержал и рассмеялся. Бонни, стоявшая рядом и всё это время молча наблюдавшая за их перепалкой, тоже тихо улыбнулась, качая головой. Даже сейчас, когда на кону стояли их жизни, Селена каким-то невероятным образом умудрялась разрядить обстановку. Это был её дар — находить свет даже в самой кромешной тьме. Отсмеявшись, Джереми снова стал серьёзным. Он достал из сумки несколько видов оружия — ножи с вербеной, маленький арбалет, который можно было спрятать под пиджаком, — и протянул их сестре. — Возьми. Здесь хватит на небольшую армию. Или на одну очень злую Кэтрин. Селена посмотрела на ножи, затем перевела взгляд на брата. В его глазах всё ещё горела та тревога, которую он пытался скрыть за шутками. — Мне это не нужно. У меня свои есть. Честное слово. — Нужно, — отрезал он, и в его голосе прозвучала та самая упрямая нотка, которая была их фамильной чертой. Она покачала головой, собираясь возразить. — Джереми... Он перебил её прежде, чем она успела договорить. И в его голосе больше не было ни шуток, ни наигранной лёгкости. Только тревога. Только страх за человека, который был ему дороже всех на свете. — Пожалуйста. В одном этом слове прозвучало столько всего — столько невысказанных страхов, столько бессонных ночей, столько воспоминаний о том, как они уже теряли родителей, — что спорить дальше она просто не смогла. Тяжело вздохнув и пробормотав что-то о «невозможных младших братьях, которые слишком быстро взрослеют», Селена всё-таки взяла оружие и закрепила его так, чтобы оно не мешало двигаться. Нож — в сапог. Маленький арбалет — на бедро, под платье. Флакон с вербеной — в карман. Джереми облегчённо выдохнул, и его плечи чуть опустились, словно с них сняли невидимый груз. Но всё равно продолжал смотреть на неё так, словно отпускать совсем не хотел — словно боялся, что если он отведёт взгляд хотя бы на секунду, она исчезнет. — Знаешь... — тихо произнёс он, и его голос прозвучал глухо, как будто слова застревали где-то глубоко внутри. — Я понимаю, что ты сильнее большинства людей в этом городе. Понимаю, что умеешь драться. Понимаю, что можешь за себя постоять. Ты — самый крутой человек из всех, кого я знаю. Он ненадолго замолчал, глядя куда-то в сторону, словно собираясь с духом. — И, наверное... быть оборотнем даже круто. Ну, в каком-то смысле. Сверхсила, регенерация, возможность напугать любого, кто косо посмотрит... Звучит как супергеройские способности. Селена тихо фыркнула, но ничего не сказала. — Но для меня, — продолжил он, и его голос стал заметно тише, почти шёпотом, — ты прежде всего моя сестра. Не оборотень. Не супергерой. Не боец. Просто моя старшая сестра, которая всегда была рядом. Которая растила меня, когда родителей не стало. Которая учила меня кататься на велосипеде и ругалась, когда я разбивал коленки. Которая пела мне дурацкие песни перед сном. — Он сглотнул. — И мне очень нужно знать, что сегодня вечером ты вернёшься домой живой. Потому что если с тобой что-то случится... у меня больше никого не останется. Она почувствовала, как внутри что-то болезненно дрогнуло — резко, сильно, до слёз. Иногда Джереми, сам того не замечая, говорил вещи, которые попадали прямо в сердце. Он даже не осознавал, насколько сильными были его слова — насколько они пробивали ту броню, которую она выстраивала вокруг себя все эти месяцы. На её губах появилась мягкая улыбка — та самая, которую она приберегала только для него. Она подошла ближе и легонько взъерошила ему волосы, как делала тысячу раз до этого, когда он был ещё совсем маленьким. — Поверь мне, малыш... — она говорила легко, почти шутливо, словно пыталась превратить всё в очередную игру, но в её глазах стояла та же тревога, что и у него. — Ты совершенно точно не захочешь стать оборотнем. Это не супергеройство. Это проклятие. Она невесело усмехнулась, и в этой усмешке промелькнула тень той боли, которую она испытывала каждое полнолуние. — Каждый месяц переживать невыносимую боль, чувствовать, будто каждая кость в твоём теле ломается заново, а потом ещё и рвать на себе одежду при каждом обращении... — она покачала головой, и её улыбка стала грустной. — Удовольствие, знаешь ли, весьма сомнительное. И поверь — ты выглядишь гораздо лучше в своей собственной шкуре, чем в волчьей. Джереми улыбнулся, хотя в его глазах тревога никуда не исчезла. Она просто спряталась глубже. — Всё равно... будь осторожна. Обещай мне. — Всегда, — ответила она без колебаний, и это слово прозвучало как клятва. Он кивнул, словно хотел поверить её обещанию, но всё ещё сомневался — так, как сомневается каждый, кто любит и боится потерять. — Ладно. Мне пора. Стефан просил проверить периметр. — Он сделал несколько шагов к двери, затем снова обернулся, и его глаза на мгновение встретились с её глазами. — Если что-нибудь случится... сразу звони. Я прибегу. Неважно, откуда. Просто позвони. — Обязательно. И ты тоже береги себя, слышишь? Она проводила его взглядом до тех пор, пока дверь не закрылась, и ещё несколько секунд смотрела на то место, где он только что стоял. В комнате стало непривычно тихо. Теперь здесь остались только она и Бонни. И обе прекрасно понимали, что совсем скоро эта тишина закончится. Закончится звуками боя, криками, магией и кровью. И никто из них не знал, кто останется в живых, когда всё это закончится.

***

Зал особняка Локвудов сиял сотнями огней. Хрустальные люстры отбрасывали на танцующие пары золотистые блики, музыка лилась плавно и тягуче, словно мёд, а воздух был пропитан смесью дорогих духов, шампанского и того особого предвкушения, которое всегда витает на балах-маскарадах. Гости в изысканных нарядах и причудливых масках кружились по паркету, и со стороны могло показаться, что этот вечер — идеальное воплощение праздника, ради которого стоило жить. Селена знала правду. Она стояла у одной из колонн, скрытая в тени, и её взгляд скользил по толпе — цепкий, внимательный, ничего не упускающий. Маска из чёрного кружева скрывала верхнюю половину её лица, но не могла скрыть того напряжения, что пульсировало в каждом её движении. Она искала. И, разумеется, нашла. Её взгляд совершенно случайно — хотя она давно перестала верить в случайности — зацепился за танцующую пару в центре зала. Уже в следующую секунду она тихо закатила глаза. Кэтрин Пирс, облачённая в роскошное алое платье, которое струилось по её фигуре, как расплавленный рубин, и скрытая под изящной золотой маской, медленно кружилась в танце вместе со Стефаном. Она двигалась с той особой, хищной грацией, которая была её визитной карточкой, — грацией женщины, прожившей пять веков и научившейся превращать каждое своё появление в спектакль. Её голова была чуть откинута назад, губы изогнуты в лёгкой, загадочной полуулыбке, а пальцы лежали на плече Стефана с той собственнической уверенностью, от которой у Селены свело скулы. Она выглядела так, словно этот вечер принадлежал исключительно ей. Словно она была королевой этого бала. Словно она вовсе не была причиной бесконечной боли, страха и смертей, которые за последние месяцы обрушились на каждого из тех, кого Селена любила. На губах девушки появилась короткая, ироничная усмешка — та самая, которая всегда появлялась у неё, когда она сталкивалась с чужой беспринципностью. — Какая драматичная картина... — едва слышно пробормотала она себе под нос, и её голос потонул в звуках вальса. — Королева катастроф снова в центре внимания. Прямо как таракан, которого невозможно вывести. Пятьсот лет — а чувство стиля так и не появилось. Она не собиралась тратить на Кэтрин больше ни секунды своего времени. Сегодня всё должно было закончиться. Сегодня она собиралась поставить точку в этой затянувшейся истории — истории, которая отняла у неё слишком много. Мейсон. Дженна, которая едва не погибла. Кэролайн, которую убили. Тайлер, который медленно сходил с ума от горя. Каждая смерть, каждая боль, каждая бессонная ночь — за всем этим стояла Кэтрин Пирс, и сегодня она заплатит по счетам. Телефон в её ладони тихо завибрировал — короткий, едва ощутимый импульс, который она ждала. Она опустила взгляд, машинально скользнула пальцем по экрану, открывая сообщение.

***

Селена незаметно выдохнула — медленно, контролируя каждую мышцу лица, чтобы никто из гостей не заметил, как на мгновение её плечи опустились под тяжестью только что сброшенного груза. Первый этап плана был выполнен. Джереми и Бонни сделали свою часть работы. Теперь оставалось лишь дождаться нужного момента — того самого мгновения, когда ловушка захлопнется. Она подняла голову, возвращая лицу беззаботное, почти скучающее выражение, и почти сразу перед ней появился Дэймон. Он возник из толпы, как всегда, — внезапно и эффектно, словно сама реальность расступалась перед ним. Уверенный, расслабленный и до невозможности спокойный, будто впереди их ждал не смертельно опасный план, а обычный вечер в «Мистик-Гриле» с парой бокалов бурбона. Его чёрный костюм сидел безупречно, маска — строгая, без излишеств — придавала ему сходство с персонажем старинного романа, а в глазах горел тот самый опасный огонёк, который она знала слишком хорошо. — Лини, — произнёс он с привычной, чуть ленивой улыбкой, и его голос прозвучал как приглашение. Он протянул ей ладонь — открытую, уверенную. Она вопросительно подняла бровь, но не двинулась с места. — Приглашаешь? Должна предупредить — я танцую только с теми, кто не наступает мне на ноги. — Разумеется, приглашаю. — Он слегка поклонился с театральной серьёзностью, и в этом поклоне было что-то от старомодного джентльмена, которым он когда-то был и которым иногда всё ещё притворялся. — Сегодня ты выглядишь настолько потрясающе, что, если бы я не знал тебя столько лет, решил бы, что передо мной какая-нибудь принцесса, случайно потерявшая дорогу в этот город. Или королева. Определённо королева. Принцессы так не хмурятся. Она тихо рассмеялась, и этот смех — искренний, лёгкий — на мгновение разрядил то напряжение, что копилось внутри неё весь вечер. — Осторожнее, Дэй. Ещё немного — и я начну думать, что ты пытаешься со мной флиртовать. А это было бы ужасно неловко для нас обоих. — Не льсти себе. — Он ухмыльнулся, и в этой ухмылке промелькнула тень той самой дерзости, которая когда-то сводила с ума половину женщин Мистик-Фоллс. — Я просто констатирую очевидный факт. Ты красива, я констатирую. Это называется честность, а не флирт. Затем его взгляд неожиданно стал чуть мягче. Исчезла привычная ирония, исчез сарказм — осталось только то, что Дэймон Сальваторе редко кому показывал: искренность. Настоящая, неподдельная, та, которую он прятал за слоями язвительности и напускного равнодушия. — Сегодня ты невероятно красива, Лини. По-настоящему. И, если честно... — он выдержал короткую паузу, подбирая слова, которые давались ему труднее, чем любой бой, — я горжусь тем, что именно ты моя спутница сегодня вечером. Из всех людей в этом зале, из всех, с кем я мог бы пойти на этот бал... я рад, что это ты. На мгновение Селена даже растерялась. Она прекрасно знала Дэймона — знала его достаточно долго, чтобы отличать его дежурные комплименты от настоящих. Комплименты он раздавал легко, щедро, не задумываясь, — это было частью его игры. Но искренние слова всегда звучали иначе. Именно такими они были сейчас — тихими, почти неловкими, идущими откуда-то из глубины, куда он сам редко заглядывал. Она тепло улыбнулась ему — той самой улыбкой, которую приберегала для тех, кого действительно любила, — и её пальцы скользнули в его ладонь. — Ты тоже выглядишь ничего, красавчик Сальваторе. Почти как человек, который не собирается сегодня никого убивать. — «Ничего»? — Он картинно приложил ладонь к сердцу, и на его лице отразилась такая глубокая, театральная обида, что проходившая мимо пара даже обернулась. — Это было жестоко. В самое сердце. Прямо туда. Я, между прочим, час выбирал галстук. Час, Лини. — Не переживай. — Она положила свою ладонь в его и слегка сжала пальцы. — Для тебя это почти признание в любви. Ты должен быть польщён. Он тихо рассмеялся — тем самым смехом, который означал, что она снова его сделала, и он это признаёт. — Вот теперь узнаю свою Лини. А я уж было испугался, что ты стала слишком вежливой. Музыка плавно заполнила зал — новая мелодия, медленная и тягучая, — и они растворились среди десятков танцующих пар. Дэймон уверенно положил ладонь ей на талию — легко, но с той собственнической нежностью, которая была позволена только самым близким, — а она опустила ладонь на его плечо. Со стороны они выглядели абсолютно беззаботными — просто двое друзей, наслаждающихся вечером. Будто пришли сюда исключительно ради танцев. Будто никто из них не носил под одеждой оружие. Будто через несколько минут этот вечер не превратится в хаос. Селена осторожно положила голову ему на плечо, продолжая улыбаться окружающим, чтобы никто даже не подумал, что между ними происходит серьёзный разговор. Её щека почти касалась его плеча, и она чувствовала тонкий аромат его одеколона — сандал и что-то ещё, что-то тёплое, почти домашнее. Почти не двигая губами, она тихо спросила, и её голос потонул в звуках вальса: — Она смотрит на нас? Дэймон даже не повернул головы. Он продолжал вести её в танце с той же ленивой грацией, и лишь его глаза на мгновение скользнули куда-то поверх её плеча — туда, где в центре зала всё ещё кружилась алая фигура Кэтрин. — Да. Смотрит прямо сейчас. Пялится, как кошка на мышей. — Короткая пауза, во время которой он сделал плавный разворот. — Но не слышит. Слишком далеко, и музыка слишком громкая. Можешь говорить спокойно. Он слегка сильнее сжал её ладонь — всего на мгновение, но этого было достаточно, чтобы она поняла: он тоже нервничает. Он тоже думает о том, что будет дальше. — Всё в порядке? Комната? Селена незаметно достала телефон, прикрывая экран ладонью. Экран всё ещё светился последним сообщением. — Комната готова. Джереми только что написал. Бонни с ним. Они ждут нашего сигнала. Дэймон едва заметно кивнул — настолько незаметно, что со стороны это выглядело как простое движение в такт музыке. В его взгляде не дрогнула ни одна эмоция. Он оставался всё тем же расслабленным, уверенным в себе Дэймоном Сальваторе. Только человек, знавший его очень, очень давно, смог бы заметить, как напряжённо двигалась его челюсть — едва заметная пульсация желваков, выдававшая то, что он никогда не сказал бы вслух. План начинал воплощаться. А значит, пути назад уже не существовало. И они оба это знали. Несколько секунд они продолжали танцевать молча. Каждый думал о своём. Селена — о том, как защитить Джереми. Дэймон — о том, как наконец вонзить кол в сердце женщины, которая разрушила его жизнь полтора века назад. Каждый понимал, насколько опасным станет ближайший час. И каждый был готов рискнуть. Наконец Дэймон нарушил молчание. Его голос прозвучал тихо, почти интимно, и в нём не было ни привычного сарказма, ни напускного равнодушия. Только вопрос — тот самый, который он, возможно, боялся задавать. — Ты ведь не передумаешь? Селена сразу поняла, о чём он. Не о плане. Не о том, готова ли она идти до конца. Она всегда была готова. Он спрашивал о другом — о риске. О том, что сегодня любой из них мог не вернуться домой. О том, что она могла погибнуть, и он ничем не смог бы ей помочь. Он спрашивал, готова ли она умереть. Она подняла голову и уверенно встретилась с ним взглядом. Её глаза — те самые, что могли быть холодными, как зимнее небо, — сейчас горели решимостью. Не бравадой, не глупой отвагой, а той спокойной, осознанной готовностью идти до конца, которая появляется только у людей, прошедших через ад и вышедших с другой стороны. — Не передумаю, — ответила она, и её голос прозвучал спокойно. Твёрдо. Без единой капли сомнения. — Обещаю. Она увидела, как его плечи едва заметно расслабились. Это было почти незаметно — всего лишь на миллиметр, — но для неё этого было достаточно, чтобы понять: именно этот ответ он и ждал. Именно эти слова ему нужно было услышать, чтобы идти в бой с лёгким сердцем. — Хорошо. — Он выдохнул это слово, и в нём прозвучало облегчение. — Хорошо. Она глубоко вдохнула, собираясь с духом. Музыка всё ещё играла, пары всё ещё кружились, но для них обоих время словно остановилось. — Тогда и ты пообещай мне кое-что. В ответ. — Что именно? — он чуть склонил голову, и его глаза блеснули из-под маски. — Береги себя. — Она произнесла это просто, без пафоса, но каждое слово было наполнено тем смыслом, который он не мог не услышать. — Не лезь на рожон. Не пытайся в одиночку разобраться с Кэтрин. Если что-то пойдёт не так — отступай. Мы придумаем другой план. Но я не хочу... — она запнулась на мгновение, — я не хочу потерять ещё и тебя. На этот раз он улыбнулся совсем иначе. Не насмешливо. Не дерзко. Не так, как улыбался всем остальным. А тепло. По-настоящему тепло. Так, как улыбаются только тем, кто занял особое место в сердце и уже никогда его не покинет. — Договорились, волчица. Он осторожно наклонился и легко, почти невесомо поцеловал её в щёку — чуть выше края маски, там, где кожа была тёплой и пахла её духами. Этот жест был настолько быстрым и естественным, что окружающие наверняка приняли бы его за обычную дружескую нежность. Но для них обоих он означал гораздо больше. Он означал: «Ты мне дорога». Он означал: «Я не подведу». Он означал: «Мы справимся». — И ты, — тихо ответил Дэймон, выпрямляясь и снова принимая свой привычный, расслабленный вид. — Не ищи неприятностей. Оставайся рядом с Джереми и Бонни. Что бы ни случилось — не геройствуй. Не пытайся в одиночку спасти мир. Это моя работа. Хорошо? Селена демонстративно надула губы, и в этом жесте было что-то от той девушки, которой она была до всего этого, — до вампиров, до оборотней, до проклятий. — Только не смотри на меня так, будто я постоянно влипаю в неприятности. Это нечестно. Он поднял бровь, и в его глазах заплясали те самые искорки, которые она знала слишком хорошо. — Разве нет? Она сделала вид, что глубоко задумалась, и её взгляд устремился куда-то к потолку, словно она подсчитывала все случаи, когда попадала в передряги. — Ну... — она выдержала небольшую паузу, и уголки её губ дрогнули, — иногда. — Иногда? — Он тихо рассмеялся, и в этом смехе прозвучала неподдельная нежность. — Лини, ты буквально притягиваешь неприятности. Ты — магнит для катастроф. Если бы существовала премия «Самая проблемная подруга года», ты бы выиграла её с отрывом. — Это они притягиваются ко мне. Я тут вообще ни при чём. Я просто стою, никого не трогаю, а они — бац! — и притянулись. — Конечно. — Я серьёзно. — Верю. — Он растянул это слово с той особой интонацией, которая ясно давала понять: он не верит ни единому слову. Она легонько толкнула его локтем в бок — ровно настолько, чтобы он почувствовал, но не настолько, чтобы кто-то заметил. — Издеваешься. — Совсем чуть-чуть. Самую малость. Ты даже не представляешь, какую выдержку я проявляю, удерживаясь от того, чтобы не прочитать тебе лекцию о технике безопасности. Музыка закончилась — последние аккорды растаяли в воздухе, и по залу прокатилась волна аплодисментов. Они одновременно сделали шаг назад, и их руки разъединились. На лицах всё ещё оставались спокойные, беззаботные улыбки — те самые, которые они носили, как маски, не хуже тех, что скрывали верхние половины их лиц. Но стоило окружающим отвернуться, как эти улыбки почти сразу исчезли. Теперь каждому из них предстояло сыграть свою роль в спектакле, который они репетировали весь вечер. Дэймон едва заметно кивнул ей на прощание — короткий, деловой жест, который означал, что разговор окончен и пора действовать. — Ладно... — Его голос снова стал привычно спокойным, деловым. — Увидимся после того, как всё закончится. И не вздумай опаздывать на вечеринку победы. Я планирую выпить весь бурбон в баре. — Обязательно. — Она сказала это так уверенно, будто сама могла заставить судьбу сдержать это обещание. Будто у вселенной не было выбора. Будто они уже победили. Дэймон ещё секунду смотрел на неё — смотрел так, словно хотел убедиться, что с ней действительно всё будет хорошо, что она не исчезнет, стоит ему отвернуться, что эта ночь не станет для неё последней. А затем — резко, решительно — развернулся и растворился в толпе гостей. Его чёрный силуэт мелькнул среди масок и вееров и пропал, словно его и не было. Оставив Селену одну посреди шумного зала, где играла музыка, звучал смех и звенели бокалы. Где гости в роскошных нарядах кружились в танце и никто — абсолютно никто — даже не подозревал, что всего через несколько минут этот красивый вечер превратится в настоящую войну. И что не все из тех, кто сейчас смеётся и танцует, встретят рассвет.

***

Пока в соседнем зале особняка Локвудов продолжала играть музыка — тягучие, обволакивающие звуки вальса, под которые так легко забыться, — а люди беззаботно смеялись, звенели бокалами и кружились в танце, даже не подозревая, насколько близко к ним подбирается опасность, Селена вместе с Джереми и Бонни ненадолго укрылись в одной из небольших комнат особняка. Это была та самая библиотека, которую они оборудовали как временный штаб, — тихое убежище в дальнем крыле, где высокие книжные шкафы гасили звуки, а тяжёлые портьеры на окнах скрывали их от любопытных глаз. Здесь можно было перевести дыхание перед тем, как начнётся самая рискованная часть их плана. Самая опасная. Самая непредсказуемая. Напряжение ощущалось почти физически. Оно висело в воздухе, густое и вязкое, как сироп, пряталось в каждом взгляде, в каждом движении, в каждом слишком глубоком вдохе. Селена стояла у окна, скрестив руки на груди, и барабанила пальцами по предплечью — нервный жест, который она так и не смогла искоренить. Джереми проверял оружие, хотя проверял его уже трижды. Бонни листала гримуар, хотя нужное заклинание она выучила наизусть ещё час назад. Никто не говорил о том, что будет дальше, — в этом не было нужды. Они и так всё знали. Чтобы хоть немного отвлечься, чтобы разбить эту гнетущую тишину, которая давила на плечи, Джереми неожиданно повернулся к Бонни с совершенно серьёзным выражением лица — тем самым, которое обычно предшествовало либо глубокой мудрости, либо абсолютной глупости. — А ты можешь с помощью магии сделать так, чтобы я идеально сдал экзамен? Ну, знаешь, такой... щелчок пальцами — и я знаю всё. Абсолютно всё. Даже то, что не проходили. Бонни удивлённо моргнула. Несколько секунд она молча смотрела на него, приоткрыв рот, словно пыталась понять, шутит он или говорит всерьёз. Её пальцы замерли на странице гримуара, а в глазах промелькнуло то самое выражение, которое появлялось у неё всегда, когда Джереми говорил что-то неожиданное. — Боюсь, такого заклинания я ещё не выучила, — наконец ответила она, и в её голосе прозвучала смесь удивления и смеха. — И, честно говоря, даже если бы выучила, не уверена, что стала бы его использовать. Ты должен учиться сам. Это называется «личная ответственность». — Жаль. — Джереми театрально вздохнул, прижимая руку к сердцу с тем же драматизмом, который он явно перенял у Дэймона. — А я уже начал надеяться. Представляешь, я бы сдал всё на «отлично», поступил бы в лучший колледж, стал бы успешным человеком... — И всем был бы обязан магии, а не собственным мозгам? — Именно! В этом весь смысл! Он сделал задумчивый вид, приложив палец к подбородку и устремив взгляд к потолку, словно обдумывал следующую гениальную идею. — Ну... может, тогда существует какое-нибудь любовное заклинание? Ну, такое... чтобы кто-то влюбился без всяких там усилий с моей стороны? Бонни тут же смущённо отвела взгляд, и её щёки едва заметно порозовели — настолько, что в тусклом свете библиотеки это было почти незаметно, но Селена, наблюдавшая за ними от окна, заметила. — Джереми... — начала она, и в её голосе прозвучало предупреждение. — Что? — он сделал невинное лицо, которое совершенно ему не шло. — Даже не начинай. Во-первых, любовные заклинания — это тёмная магия. Во-вторых, это аморально. В-третьих, ты и так прекрасно справляешься без всякой магии. Просто... будь собой. — Собой? — Джереми скорчил гримасу. — Это скучно. Селена наблюдала за ними ещё несколько секунд, после чего не смогла сдержать улыбку. Она отошла от окна, покачала головой и скрестила руки на груди. — Господи... — она вздохнула, но в этом вздохе не было раздражения — только тёплая, почти материнская привязанность. — Вы сейчас такие смешные, что я почти забыла, зачем мы здесь. Почти. Джереми невинно пожал плечами, но в его глазах плясали те самые искорки, которые означали, что он наслаждается происходящим. — Я просто интересуюсь возможностями современной магии. Это, между прочим, научный интерес. Может, мне написать доклад? «Применение магии в повседневной жизни подростка». — Конечно. — Бонни закатила глаза с тем драматизмом, который сделал бы честь любому актёру. — Именно поэтому ты спрашиваешь про любовные заклинания. Исключительно научный интерес. Он сделал вид, будто искренне удивился, прижимая ладонь к груди в жесте оскорблённой невинности. — А что? Вдруг пригодится. Ты никогда не знаешь, когда тебе понадобится немного магии в личной жизни. Я просто готовлюсь заранее. На этот раз рассмеялись уже все трое. Смех получился коротким — всего несколько секунд, — но удивительно искренним. Он разлился по комнате, как солнечный свет, и на мгновение разогнал тени, затаившиеся по углам. Будто на несколько секунд они действительно смогли забыть, зачем находятся здесь. Будто снова стали обычными подростками, обсуждающими всякие глупости в перерыве между уроками. Будто за дверью не ждала Кэтрин Пирс. Селена, наблюдавшая за тем, как Джереми украдкой смотрит на Бонни — тем самым взглядом, который он считал незаметным, но который выдавал его с головой, — тяжело вздохнула и демонстративно сложила руки на груди. — Почему я вообще здесь третья лишняя? — спросила она в пространство, и её голос прозвучал с той особой, наигранной обидой, которую она отточила до совершенства. Она картинно посмотрела сначала на брата, потом на ведьму, потом снова на брата, и в её взгляде читался молчаливый укор. — Мне скучно. Серьёзно. Вы тут флиртуете, а я стою в углу, как мебель. Джереми тихо рассмеялся и покачал головой. — Неправда. Ты не мебель. Ты — ценный член команды. — Правда. — Не драматизируй. Ты же знаешь, что мы тебя любим. — Я вообще ещё даже не начинала драматизировать. — Она прищурилась. — Хотите, покажу, как я это делаю? Могу начать прямо сейчас. У меня есть целая программа: слёзы, истерика, возможно, даже заламывание рук. — Лини... — предупреждающе начал Джереми. — Нет-нет, ты сам сказал «не драматизируй». А я ещё даже не начинала! Бонни покачала головой, улыбаясь, и в её глазах промелькнула та теплота, которую она редко кому показывала. Несмотря на всё происходящее, несмотря на Кэтрин, на лунный камень, на опасность, которая ждала за каждой дверью, рядом с этими двумя — с Селеной и Джереми — напряжение действительно становилось немного слабее. На несколько мгновений. Не больше. Но и этого было достаточно, чтобы продолжать дышать. Джереми неожиданно протянул руку — открытую ладонь, направленную сначала к Бонни, затем, чуть смутившись, к Селене. Его движение было немного неловким, совсем не таким уверенным, как у Дэймона, но в этом и была его прелесть. — Может... кто-нибудь потанцует? Пока у нас есть несколько минут. Музыка всё ещё играет, мы всё ещё на балу... Хотя бы один танец? — Нет! — слишком быстро, слишком громко ответила Бонни, и её голос эхом разнёсся по маленькой комнате. В комнате мгновенно повисла тишина — такая глубокая, что, казалось, было слышно, как пылинки оседают на книжные полки. Даже музыка из соседнего зала стала слышна отчётливее — словно специально подчёркивая неловкость момента. Бонни замерла, осознав, что только что произошло, и её лицо медленно залилось краской. Она опустила взгляд, неловко поправила волосы, заправила прядь за ухо и пробормотала: — То есть... я не это имела в виду. То есть... нет, я именно это и имела в виду, но не в том смысле... Спасибо за приглашение, правда, но... не надо. Не сейчас. Может, потом. Когда всё закончится. Джереми кашлянул, явно не зная, куда деть руки, которые всё ещё висели в воздухе. — А... ну... ладно. Я понял. Без проблем. Вообще никаких проблем. Селена медленно перевела взгляд с одного на другую — туда-сюда, как зритель на теннисном матче, — и на её лице отразилась целая гамма эмоций: от удивления до искреннего веселья. — Неловко... — тихо пробормотала она, растягивая слово с той особой интонацией, которая делала его ещё более неловким. Щёки Бонни порозовели ещё сильнее. Джереми неловко усмехнулся и потёр затылок — жест, который он явно унаследовал от их отца. — Лини... может, не надо? Селена картинно закатила глаза, и в этом движении было столько театральности, что даже Бонни не сдержала короткого смешка. — Ладно. — Она обречённо поднялась с подлокотника кресла, на котором сидела, и одёрнула платье. — Раз уж вас двоих сейчас парализовало от смущения, спасать ситуацию снова придётся мне. Как всегда. Ничего нового. Она вложила свою ладонь в ладонь брата — решительно, без колебаний, — и её пальцы сомкнулись вокруг его. — Пошли, братишка. Покажу тебе, как танцуют Гилберты. Спойлер: мы делаем это отвратительно, но зато с душой. — Ты лучшая. Ты знаешь об этом? — Знаю. Но мне всё равно приятно это слышать. Они вышли в главный зал, оставив Бонни в библиотеке — смущённую, но улыбающуюся. Здесь, среди десятков пар, которые медленно кружились под звуки спокойной, обволакивающей музыки, было легче затеряться, легче стать невидимыми. Высокие потолки терялись в полумраке, хрустальные люстры отбрасывали золотистые блики на лица гостей, и воздух был пропитан ароматами цветов и шампанского. Джереми осторожно положил руку ей на талию — немного выше, чем требовал этикет, но ей было всё равно. Она опустила ладонь на его плечо, и они начали двигаться в такт музыке. Неуклюже. Немного не в ритм. Но искренне. — Если честно... — начал он, и в его голосе прозвучала та самая мальчишеская непосредственность, которую он ещё не растерял, — ты намного лучше танцуешь, чем я ожидал. Я думал, ты будешь наступать мне на ноги каждые две секунды. — Это потому, что ты никогда раньше не видел меня на каблуках, — ответила она с усмешкой. — А на каблуках я могу всё. Даже ходить. Иногда. — И правда. — Он на мгновение замолчал, а потом добавил с теплотой: — Ты красивая сегодня. Я уже говорил? — Ты говорил. Но я не против услышать это снова. — Пользуйся моментом. Второго такого шанса может не быть. Когда ещё я надену платье и туфли на шпильке? Они неторопливо двигались в танце, продолжая внимательно следить за происходящим вокруг. Каждый взгляд. Каждое движение. Каждое появление алого платья в толпе. Кэтрин была где-то здесь — они знали это, чувствовали кожей, как чувствуют приближение грозы. Время будто специально тянулось медленнее, растягивая минуты в часы, испытывая их нервы на прочность. И наконец телефон Джереми коротко завибрировал в кармане пиджака — один короткий импульс, который они оба ждали. Он почти незаметно опустил взгляд на экран, прикрывая его ладонью от посторонних глаз. Выражение его лица мгновенно изменилось — исчезла мальчишеская беззаботность, уступив место той холодной сосредоточенности, которая появилась у него после всего пережитого. — Пора, — сказал он, и в этом одном слове прозвучало всё: и страх, и решимость, и готовность идти до конца. Улыбка исчезла и с лица Селены. Она лишь коротко кивнула, и её глаза стали теми самыми — холодными, расчётливыми, волчьими. Больше слов не требовалось. Они репетировали этот момент. Они знали, что делать. Они были готовы. Они уверенно направились через зал — два силуэта, скользящие между танцующими парами, как ножи сквозь масло. Гости расступались перед ними, даже не замечая этого. Кэтрин в этот момент стояла у одной из колонн и спокойно беседовала с молодой женщиной в маске, которая выглядела точь-в-точь как Елена, — та самая Люси, которую они использовали как приманку. — Елена! — позвал Джереми, и его голос прозвучал достаточно громко, чтобы привлечь внимание, но не настолько, чтобы вызвать подозрения у окружающих. Девушка обернулась. Это действительно была Люси — та самая, которую они уговорили помочь, пообещав защиту и безопасность. Она играла свою роль безупречно: те же движения, тот же наклон головы, та же полуулыбка. Если не знать правду, отличить её от Елены было практически невозможно. — Прости... — Селена вежливо улыбнулась, и эта улыбка была самой безобидной из всех, что она когда-либо изображала, — можно мы ненадолго заберём нашу сестру? Семейное дело. Ничего серьёзного — просто нужно обсудить, кто забыл выключить утюг. Люси понимающе кивнула, и в её глазах промелькнуло облегчение — её роль подходила к концу. — Конечно. Я как раз собиралась выпить шампанского. Она спокойно отошла в сторону и растворилась в толпе, оставив их наедине с Кэтрин. Древняя вампирша медленно перевела взгляд сначала на Джереми, затем на Селену, и в её глазах уже появилось то самое знакомое насмешливое выражение, которое они видели сотни раз. Выражение кошки, наблюдающей за мышами, которые возомнили себя охотниками. — Что вам? — спросила она, и её голос звучал лениво, тягуче, словно они отвлекли её от чего-то невероятно скучного. Словно она делала им одолжение, просто отвечая. Джереми спокойно ответил, и в его голосе не было ни дрожи, ни страха — только та спокойная уверенность, которую он репетировал весь вечер: — У нас сообщение от Стефана и Дэймона. Они просили передать тебе лично. Взгляд Кэтрин сразу изменился. Исчезла скука. Вместо неё в глазах вспыхнул интерес — острый, хищный, голодный. Она подалась чуть вперёд, и её губы изогнулись в лёгкой, предвкушающей улыбке. — Правда? — протянула она, и в этом слове было больше вопросов, чем ответов. — И что же мои любимые Сальваторе хотят мне сообщить? Решили сдаться? Признать поражение? Это было бы мудро с их стороны. Селена внимательно наблюдала за ней, не упуская ни одной детали. Ни одного лишнего движения. Ни одной тени эмоций, промелькнувшей в её глазах. Она стояла, скрестив руки на груди, и выглядела так, будто весь этот разговор был для неё лишь небольшой неприятностью, которую нужно перетерпеть. — Они ждут тебя у озера возле леса, — сказала она ровно, и её голос был холоден, как зимний ветер. — Лунный камень у них. Они готовы обменять его на... скажем так, на обещание, что ты оставишь нас в покое. Кэтрин медленно улыбнулась. Но эта улыбка была странной — она совершенно не коснулась её глаз, которые оставались холодными и расчётливыми, как у змеи, выбирающей момент для броска. Она поочерёдно посмотрела на каждого из них, и её взгляд был тяжёлым, оценивающим, взвешивающим. — И почему вы вдруг стали их посыльными? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая подозрительность, которая помогала ей выживать пять веков. — Вы двое ненавидите меня почти так же сильно, как они. С чего бы вам помогать мне? Селена медленно подняла руку и сняла маску, открывая лицо. Она сделала это нарочито медленно, словно участвовала в каком-то ритуале, — и теперь её глаза, ничем не скрытые, смотрели прямо в глаза Кэтрин. На её губах появилась красивая, почти беззаботная улыбка — та самая, которую она репетировала перед зеркалом последние два часа. — Потому что мы тебя не боимся... — она чуть склонила голову набок, и в этом движении было что-то от волчицы, играющей с добычей, — Киска. На мгновение между ними повисла напряжённая, звенящая тишина — такая глубокая, что, казалось, даже музыка на секунду стихла. Кэтрин замерла. Её глаза сузились, и в них промелькнуло что-то новое — не гнев, нет, скорее невольное уважение, смешанное с удивлением. Эта девчонка только что бросила ей вызов в лицо. Эта девчонка, которая должна была дрожать от страха, только что назвала её «киской». И, что самое поразительное, она не боялась. Совершенно. А потом Кэтрин тихо усмехнулась — коротким, сухим смешком, в котором не было веселья, но было признание. — Какие смелые, — протянула она, и её голос прозвучал почти одобрительно. Она сделала шаг ближе. Всего один. Но этого оказалось достаточно, чтобы Джереми инстинктивно напрягся — она увидела, как его плечи едва заметно дёрнулись, как пальцы сжались в кулаки. Кэтрин заметила это тоже, и её улыбка стала шире. Она подняла руку и лениво, почти нежно поправила его галстук, словно заботливая старшая сестра, помогающая младшему брату перед важным событием. — Кстати... — её голос прозвучал почти ласково, как мурлыканье кошки, — как там Джон? Я слышала, у него были небольшие... проблемы с руками. Ему уже пришили обратно пальцы? Или он теперь навсегда останется инвалидом? Было бы забавно. Джереми резко сжал челюсть. Селена увидела, как желваки заходили под его кожей, как потемнели его глаза. Но раньше, чем он успел что-то сказать, заговорила она сама. Её голос стал ледяным — таким холодным, что, казалось, воздух вокруг неё понизился на несколько градусов. — Кэтрин... — она произнесла это имя так, словно оно было ругательством, и медленно, очень медленно убрала руку вампирши от галстука брата. Её пальцы сомкнулись на запястье Кэтрин с той силой, которая ясно давала понять: ещё одно движение — и она сломает его. — До полнолуния осталось совсем немного. Ты, кажется, забыла, с кем разговариваешь. Она смотрела ей прямо в глаза — не мигая, не отводя взгляда, — и в её глазах горел тот самый волчий огонь, который появлялся только перед обращением. Огонь, который говорил: я могу разорвать тебя на куски прямо здесь, и мне плевать на последствия. — На твоём месте я бы не стала испытывать моё терпение. Оно не бесконечно. И сегодня оно на исходе. Кэтрин на мгновение замерла. А затем — совершенно неожиданно — усмехнулась и мягко высвободила своё запястье. — Успокойся, Селена, — произнесла она почти миролюбиво, и в её голосе прозвучала та самая интонация, которой она успокаивала разъярённых врагов на протяжении пяти веков. — Я не собираюсь причинять тебе вред. По крайней мере, не сегодня. У меня другие планы. Селена улыбнулась в ответ, но эта улыбка была совершенно лишена тепла. Она напоминала оскал. — Жаль. Потому что я не могу сказать того же. Несколько секунд они молча смотрели друг на друга. Две хищницы, застывшие в безмолвной дуэли. Два сильных характера, столкнувшиеся на узкой дорожке. Одна — вампирша, прожившая пять веков, пережившая всех, кого знала, и научившаяся выживать любой ценой. Другая — молодая, дерзкая, только начавшая свой путь, но уже готовая идти до конца. Каждая понимала, что другая не шутит. Каждая видела в глазах соперницы отражение собственной решимости. И всё же Кэтрин действительно не собиралась нападать. Не потому, что жалела Селену. Жалость была чувством, которого в ней давно не существовало — оно умерло где-то в пятнадцатом веке, вместе с её семьёй. Причина была куда проще и куда прагматичнее. Она слишком хорошо знала, кем являлась эта девушка. Знала, кому она принадлежит. И прекрасно понимала: если хоть один волос упадёт с головы Селены, найдётся человек, который без малейших колебаний перевернёт весь мир, чтобы добраться до неё. Человек, рядом с которым сама Кэтрин выглядела как невинный ребёнок. И тогда уже никто — ни магия, ни вампирская скорость, ни пять веков опыта — не сможет спасти Кэтрин Пирс. Хотя она никогда не призналась бы в этом вслух, Селена её искренне забавляла. Её дерзость. Её бесстрашие. Её привычка смотреть смерти прямо в глаза и при этом ещё находить силы язвить. Если бы обстоятельства сложились иначе, из них могли бы получиться отличные подруги. Или отличные враги. В любом случае — это было бы весело. — Пойдём, Лини, — негромко сказал Джереми, и его голос прозвучал как сигнал к отступлению. Селена кивнула. Она бросила на Кэтрин последний взгляд — холодный, многообещающий, — и они уже собирались уйти, уверенные, что первая часть плана выполнена именно так, как задумал Стефан. Кэтрин поверила. Кэтрин пойдёт к озеру. Кэтрин попадёт в ловушку. Как вдруг чья-то рука крепко схватила Селену за запястье. Она резко обернулась, готовая к бою, — и замерла. Перед ней стояла Елена. Настоящая Елена. В её глазах читалась целая буря эмоций: растерянность, тревога, непонимание и — где-то глубоко — страх. Она переводила взгляд с Кэтрин на Джереми, потом снова на Селену, словно пыталась сложить в голове картину происходящего и не могла. — Что здесь происходит? — тихо, но требовательно спросила она, и её голос дрогнул.

***

Елена переводила встревоженный взгляд с Джереми на Селену, затем на Кэтрин, которая стояла чуть поодаль с таким спокойным выражением лица, будто происходящее её искренне забавляло. Она выглядела как зритель в театре, наблюдающий за особенно удачной сценой. — Вы что... серьёзно решили убить её прямо здесь? — недоверчиво спросила Елена, понизив голос до шёпота, хотя в нём всё равно отчётливо слышалась паника. — На балу? При всех? Вы с ума сошли? Селена коротко усмехнулась. Улыбка получилась усталой и почти безрадостной — улыбкой человека, который уже прошёл точку невозврата и не собирается извиняться за это. — Иронично, правда? — с холодным сарказмом произнесла она. — Кэтрин столько месяцев превращала наши жизни в ад, мучила нас, убивала наших друзей, а закончиться всё могло бы прямо здесь, посреди благотворительного бала, под звуки вальса. Поэтично, не находишь? Джереми спокойно сделал шаг вперёд, заслоняя сестру от возможной угрозы — жест, который стал для него привычным за последние месяцы. — Мы увидели шанс и решили воспользоваться им, — сказал он твёрдо. — Она здесь. Она уязвима. И мы не собираемся упускать эту возможность. Селена молча кивнула, полностью соглашаясь с братом. Но Елена резко покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы — те самые слёзы, которые она так долго сдерживала. — Перестаньте говорить «мы»! — почти сорвалась она, и её голос прозвучал громче, чем следовало. — Вы вообще понимаете, что собираетесь сделать? Вы с ума сошли?! Вас же могут убить! Обоих! Кэтрин опасна — вы знаете это лучше меня! Несколько человек неподалёку обернулись на её повышенный голос — гости в масках, которые мгновенно навострили уши. Бонни, появившаяся рядом словно из ниоткуда, осторожно коснулась локтя Елены — легко, но настойчиво. — Елена... тише, — сказала она спокойно, но твёрдо, и в её голосе прозвучала та самая ведьмовская уверенность, которая всегда действовала успокаивающе. — Мы знаем, что делаем. У нас есть план. Мы готовились к этому. — Именно, — поддержала Селена, не сводя взгляда с сестры. — И никто не заставлял нас идти на это. Это наш выбор. Наше решение. Мы здесь не потому, что нас вынудили. Мы здесь, потому что хотим это сделать. Елена беспомощно покачала головой, и по её щеке скатилась одна-единственная слеза, которую она тут же смахнула. — А как мне потом жить... если кто-то из вас пострадает из-за меня? Если кого-то убьют? Как мне просыпаться каждое утро и знать, что вы погибли, защищая меня? Эти слова заставили Джереми тяжело выдохнуть. Он опустил голову, и его плечи чуть ссутулились. Но раньше него ответила Селена. Она устало прикрыла глаза, словно уже не в первый раз слышала подобное, словно этот разговор повторялся снова и снова. — Елена... — она медленно открыла глаза и посмотрела на сестру — уже без раздражения, а скорее с горькой усталостью, которая появилась у неё за последние месяцы, — не всё в этом мире крутится вокруг тебя. Елена вздрогнула, как от пощёчины. Но Селена продолжила прежде, чем та успела что-либо сказать, и её голос становился всё жёстче с каждым словом. — Да, Кэтрин преследует тебя. Да, она одержима идеей разрушить твою жизнь. Но она уничтожала жизни не только из-за тебя. Ты — не центр этой истории. Ты — лишь одна из многих, кого она погубила. Она сделала шаг вперёд, и её глаза вспыхнули тем самым огнём, который появлялся, когда она говорила о вещах, по-настоящему важных для неё. — Она причинила боль Кэролайн. Она убила её, Елена. Убила и обратила в вампира. Кэролайн Форбс, которая мечтала о идеальной свадьбе и белом заборе, теперь пьёт кровь и боится солнечного света. Это сделала Кэтрин. — Она сломала жизни братьям Сальваторе. Полтора века назад. И продолжает ломать до сих пор. — Она использовала Мейсона... а потом обрекла его на смерть. Мейсон доверял ей. Он любил её. А она использовала его как пешку и выбросила, когда он стал не нужен. — Она превратила существование каждого из нас в бесконечную войну. Селена выдержала короткую паузу, и в этой паузе было больше смысла, чем в любых словах. — Так что не смей думать, будто мы рискуем только ради тебя. Это не так. Мы рискуем ради всех, кого она погубила. Ради всех, кого она ещё погубит, если мы её не остановим. Ради себя. Джереми кивнул, и в его глазах горела та же решимость. — Её нужно остановить. Не ради тебя. Не ради нас. Просто потому, что это правильно. Потому что кто-то должен. На несколько секунд между ними воцарилась тяжёлая, гнетущая тишина. Елена смотрела на них, и в её глазах медленно проступало понимание — горькое, болезненное, но необходимое. Она хотела что-то сказать, уже открыла рот... И именно в этот момент Елена резко вскрикнула. Она судорожно схватилась за спину, её лицо исказилось от боли, и она пошатнулась, едва не упав. Селена мгновенно оказалась рядом — подхватила её, удержала, не дала рухнуть на пол. — Елена?! Что случилось? Что с тобой? На светлом платье девушки — том самом, что было таким же, как у Люси, — стремительно расползалось алое пятно. Кровь. Она проступала сквозь ткань, расширяясь с каждой секундой, и её было всё больше и больше. Селена почувствовала, как внутри всё похолодело — резко, до тошноты, до дрожи в пальцах. — Что?.. — она в ужасе смотрела на окровавленную ткань, на свои руки, которые уже были в крови, на бледнеющее лицо сестры. — Что происходит? Откуда кровь? На неё никто не нападал! Бонни резко побледнела, и её лицо стало белее мела. Всего одной секунды ей оказалось достаточно, чтобы понять — её ведьмовская интуиция сработала быстрее, чем разум. Она перевела взгляд на Елену, на кровь, на её искажённое болью лицо, и вдруг резко подняла голову, глядя куда-то сквозь стены, туда, где в другой комнате находилась Кэтрин. — Кэтрин! — выдохнула она, и в её голосе впервые за весь вечер прозвучала настоящая, неприкрытая паника. — Она связала себя с Еленой! Заклинание связи! Всё, что происходит с одной, происходит с другой! Она схватила Селену за плечо и развернула к себе. — Быстро! Остановите их! Если Дэймон вонзит кол в сердце Кэтрин — Елена умрёт вместе с ней! Вы должны успеть! Селена и Джереми сорвались с места одновременно — без слов, без раздумий, повинуясь чистому инстинкту. Они буквально пролетели через переполненный людьми зал, расталкивая гостей, не заботясь о том, как это выглядит со стороны. Кто-то возмущённо вскрикнул, когда Джереми задел локтем поднос с шампанским. Кто-то не успел отойти и отшатнулся в последний момент. Маски мелькали перед глазами, музыка гремела в ушах, но они неслись вперёд, к той самой комнате, где их план должен был достичь кульминации. Если Дэймон уже вонзил кол... Если они опоздают... Селена отказывалась думать об этом. Она просто бежала. Она первой распахнула дверь комнаты — та с грохотом ударилась о стену, — и её крик эхом разнёсся по помещению, перекрывая все остальные звуки: — Стойте! Не убивайте её! Все одновременно обернулись. Дэймон уже занёс руку с деревянным колом, и остриё было нацелено прямо в сердце Кэтрин. Ещё секунда — и он бы нанёс удар. Стефан крепко удерживал вампиршу за плечи, не давая ей вырваться, и его лицо было сосредоточенным, решительным, готовым ко всему. Джереми почти влетел следом за Селеной, тяжело дыша и хватая ртом воздух. — Елена связана с Кэтрин! — выпалил он, и слова вырывались из его груди вместе с судорожными вдохами. — Если убьёте её — умрёт и Елена! Заклинание связи! Они как сообщающиеся сосуды! На лице Дэймона мгновенно появилось раздражение — то самое, которое всегда возникало, когда его планы рушились в самый последний момент. Он резко, почти с отвращением опустил оружие, и кол с глухим стуком упал на пол. Кэтрин воспользовалась этой секундой замешательства — одним мощным, отточенным веками движением она вырвалась из хватки Стефана, развернулась и легко оттолкнула его назад, так что он ударился спиной о стену. Поправив платье — спокойно, неторопливо, словно ничего особенного сейчас не произошло, — она довольно улыбнулась. В её глазах плясало откровенное торжество, и эта улыбка была похожа на улыбку шахматиста, который только что поставил мат. — Думаете, ведьма есть только у вас? — она медленно обвела присутствующих насмешливым взглядом, задерживаясь на каждом лице. — Ошибаетесь. У меня тоже есть друзья. И, надо признать, они гораздо талантливее. Её улыбка стала ещё шире — торжествующей, почти сияющей. — И почему-то мне кажется... моя ведьма намного сильнее вашей. Можете передать Бонни, что она молодец, но ей ещё учиться и учиться. Лет так... пятьсот. Селена громко простонала и устало запрокинула голову к потолку, словно обращаясь к высшим силам с немой мольбой о терпении. — Да вы издеваетесь... — выдохнула она, и в этом выдохе было столько разочарования, что даже Кэтрин на мгновение перестала улыбаться. — Мы готовились несколько часов. Мы продумали каждую деталь. У нас было всё: оружие, план, запасной план, запасной план к запасному плану... И что в итоге? Одно заклинание связи — и всё летит к чертям! Казалось, вся их идеально выстроенная операция — та, что должна была наконец положить конец бесконечной войне, — только что рассыпалась на куски у них на глазах. Как карточный домик. Как песочный замок под волной. Стефан, который уже успел прийти в себя после удара, быстро перевёл взгляд на Селену и Джереми. Его голос снова стал собранным, деловым — голос командира, который не позволяет эмоциям взять верх. — Идите к сестре. Сейчас же. Убедитесь, что с ней всё хорошо. Мы здесь разберёмся. — А как же лунный камень? — совершенно невозмутимо спросила Кэтрин, будто сейчас обсуждала погоду, а не только что сорвала их план. Будто всё происходящее было для неё не более чем занимательным спектаклем. — Вы же обещали мне лунный камень. Я пришла сюда за ним. И я не уйду без него. Но Джереми уже схватил Селену за руку и потянул к выходу. — Пошли! Сейчас! Она ещё раз бросила на Кэтрин полный ненависти взгляд — взгляд, который обещал, что это ещё не конец, что они ещё встретятся, что она ещё заплатит за всё. — Это ещё не конец, Кэтрин. Слышишь? Мы закончим то, что начали. Может, не сегодня. Но очень скоро. Кэтрин лишь усмехнулась, и в этой усмешке было что-то от признания — признания того, что эта девчонка, возможно, единственная, кто действительно способна выполнить свою угрозу. — Очень на это надеюсь, Селена. Было бы скучно, если бы ты сдалась так быстро. Я жду. Приходи, когда будешь готова. Устроим encore. И уже через мгновение Селена вместе с братом снова выбежали из комнаты. Их шаги гулко отдавались в коридоре, пока они неслись обратно в бальный зал, к тому месту, где оставили Елену. Сейчас для них существовал только один человек. Одна цель. Одна надежда. Елена должна была выжить. Чего бы это ни стоило.

***

Когда заклинание, связывавшее Елену и Кэтрин, наконец было разрушено — Бонни произнесла последние слова на древнем языке, и воздух в комнате дрогнул, словно сама реальность на мгновение истончилась, — напряжение, сковывавшее всех последние часы, словно немного ослабло. Не исчезло полностью, нет, но стало чуть менее удушающим, чуть менее давящим на плечи. Можно было сделать вдох, не чувствуя, как воздух застревает в горле. Можно было на секунду закрыть глаза и не видеть перед собой лица Кэтрин. Селена первой вышла из особняка Локвудов. Она толкнула тяжёлую входную дверь и шагнула в ночь, медленно проводя ладонью по виску, будто пыталась прогнать глухую, пульсирующую боль, оставшуюся после всего произошедшего — после криков, после паники, после того, как они едва не потеряли Елену. Кончики её пальцев слегка дрожали — то ли от перенапряжения, то ли от холода, то ли от того и другого одновременно. Следом за ней, кутаясь в лёгкую шаль, которую кто-то набросил ей на плечи, вышла Елена. Обе выглядели измученными — не столько физически, хотя физическая усталость тоже давала о себе знать, сколько эмоционально. За один вечер они успели пережить слишком многое: ложь, страх, кровь, осознание того, что смерть подошла к ним так близко, как никогда раньше. И казалось, что ночь ещё даже не собиралась заканчивать свои испытания. Холодный осенний ветер коснулся их лиц — резкий, отрезвляющий, пахнущий прелой листвой и приближающейся зимой, — заставив обеих почти одновременно глубоко вдохнуть. Этот вдох был первым по-настоящему свободным за последние несколько часов. Несколько секунд они просто молча шли по гравийной дорожке к машине Селены — старому, но надёжному седану, припаркованному в тени раскидистого дуба, — наслаждаясь этой короткой, хрупкой передышкой. Вокруг всё ещё звучала приглушённая музыка маскарада, доносившаяся из открытых окон особняка: тягучие звуки вальса, смех, звон бокалов. Словно внутри этого дома существовал совершенно другой мир — лёгкий, беззаботный, сотканный из шёлка и шампанского, — не имеющий ничего общего с тем, что происходило за его пределами. — За руль сажусь я. Даже не спорь, — спокойно сказала Селена, уже доставая ключи из кармана куртки. Они звякнули в тишине, и этот простой, обыденный звук показался почти неуместным после всего, что они пережили. Елена тихо улыбнулась. Её улыбка была бледной, усталой, но искренней — первой искренней улыбкой за весь вечер. — Ты ужасно водишь... — она сделала короткую паузу, и в её глазах промелькнула тень той старой, сестринской подколки, которая когда-то была неотъемлемой частью их общения, — но всё равно спасибо. За всё. За то, что была там. За то, что не сдалась. Селена негромко рассмеялась, и этот смех — короткий, почти неслышный — был для неё самой настоящим облегчением. — Вот видишь. Даже комплименты у тебя звучат как оскорбления. «Ты ужасно водишь, но спасибо». Это, знаешь ли, такое себе ободрение. Елена тихо фыркнула, впервые за весь вечер позволив себе искренне, по-настоящему улыбнуться. Не той дежурной улыбкой, которую она дарила гостям на балу, а той, что была предназначена только для самых близких. — Я просто честная. Ты действительно ужасно водишь. Помнишь, как ты въехала в почтовый ящик? — Это был не почтовый ящик, это была декоративная клумба. И я была на миссии. — На какой миссии? — На миссии «убежать от вампира». Между прочим, успешно. Несколько секунд они шли молча, и тишина между ними была не напряжённой, а какой-то... правильной. Той тишиной, которая возникает между людьми, когда слова больше не нужны. Гравий хрустел под каблуками, где-то вдалеке ухала сова, и ночь была удивительно спокойной для вечера, который едва не закончился трагедией. Потом Селена неожиданно остановилась. Прямо посреди дорожки, в нескольких шагах от машины. Она долго смотрела куда-то перед собой — на тёмный силуэт автомобиля, на звёзды, проступающие сквозь облака, на что-то, что видела только она, — словно собиралась с силами, прежде чем сказать то, что слишком давно носила внутри. — Знаешь... — её голос прозвучал непривычно тихо, почти шёпотом, и в нём не было ни привычной дерзости, ни сарказма, ни той брони, за которой она пряталась все эти месяцы. — Я понимаю, что не была той сестрой, которой заслуживали ты и Джереми. Я это понимаю. И, наверное, всегда понимала. Елена остановилась рядом и внимательно посмотрела на неё. В свете одинокого уличного фонаря лицо Селены казалось бледным, почти прозрачным, а в глазах стояло что-то, что Елена редко видела — уязвимость. — Селена... о чём ты? — Нет, дай договорить. Пожалуйста. — Она слабо усмехнулась, но в этой улыбке не было ни капли привычной дерзости. Только горечь. Только усталость. Только раскаяние. — Я слишком часто убегала. От вас. От проблем. От себя. Злилась на весь мир, хотя на самом деле злилась только на себя. Кричала на тебя, когда ты пыталась помочь. Постоянно делала вид, будто мне всё равно, что происходит, будто я выше этого, будто мне не нужна ничья поддержка... хотя на самом деле мне было страшно. Так страшно, что я просто не знала, как жить дальше. Она опустила взгляд, и её пальцы нервно теребили край куртки — жест, который она так и не смогла искоренить за все эти годы. — Мне казалось, если я подпущу кого-нибудь слишком близко, то обязательно потеряю этого человека. Как потеряла родителей. Как потеряла... — она запнулась, не закончив фразу, но Елена поняла. — Поэтому проще было первой оттолкнуть всех. Так безопаснее. Так... не так больно. Если ты первая уходишь, то никто не может уйти от тебя. Елена осторожно, почти невесомо переплела свои пальцы с её ладонью. Её рука была тёплой — удивительно тёплой для такой холодной ночи. — Я знаю. Селена удивлённо подняла голову, и в её глазах промелькнуло недоверие. — Правда? Ты знала? — Правда. Я всегда это знала. — Голос Елены звучал спокойно, мягко, убаюкивающе — так, как она говорила с Джереми, когда тот был совсем маленьким и боялся грозы. — Ты никогда не была плохой сестрой, Лини. Ты была... напуганной. Одинокой. Потерянной. Но не плохой. Никогда. Ты просто слишком долго училась доверять людям. Слишком долго боялась, что тебя снова бросят. И это нормально. После всего, через что мы прошли, это нормально. Глаза Селены предательски защипало. Она моргнула, пытаясь прогнать непрошеные слёзы, и тихо, судорожно выдохнула — так выдыхают люди, которые слишком долго держали всё в себе. — Прости меня... за всё. За каждое грубое слово. За каждый раз, когда я отталкивала тебя. За каждый раз, когда я заставляла тебя волноваться. Иногда я просто не могу справиться со своим характером. Иногда мне кажется, что внутри меня живёт что-то гораздо сильнее здравого смысла — что-то дикое, неконтролируемое. Я говорю вещи, о которых потом жалею. Отталкиваю людей, которых люблю сильнее всего. И каждый раз обещаю себе измениться, стать лучше, спокойнее... Она невесело улыбнулась, и в этой улыбке было столько горечи, что у Елены сжалось сердце. — ...но получается далеко не всегда. Я срываюсь. Я кричу. Я снова делаю то же самое. Как будто хожу по кругу. Елена мягко сжала её руку ещё крепче, и в этом жесте было столько сестринской любви, что слова были уже не нужны. — Всё хорошо. — Она покачала головой, и в её глазах блеснули слёзы — на этот раз не от боли, а от чего-то другого, чего-то тёплого. — Нет... не всё хорошо. Я не буду тебе врать. Всё далеко не хорошо. Но будет. Я знаю. Я верю в это. Мы справимся. Вместе. Как всегда. Елена тепло посмотрела ей в глаза, и в этом взгляде было столько прощения — безоговорочного, безусловного, — что Селена почувствовала, как что-то внутри неё наконец отпускает. Что-то, что она держала в себе годами. — И прости меня тоже. Последнее время меня почти не было рядом. Я настолько зациклилась на собственных проблемах — на Кэтрин, на Стефане, на всём этом хаосе, — что совсем перестала замечать, через что проходишь ты. Ты стала оборотнем, а я даже не спросила, как ты с этим справляешься. Ты рисковала жизнью ради меня, а я... я была слишком занята собой, чтобы заметить. Селена тут же отрицательно покачала головой — решительно, без колебаний. — Не нужно. Правда. Не извиняйся. У каждого из нас своя война. Ты боролась с Кэтрин. Я боролась с собой. Это разные битвы, но они одинаково важны. — Она осторожно коснулась плеча сестры, и её пальцы легли на холодную ткань шали. — Главное, что мы всё ещё рядом. Главное, что мы не потеряли друг друга. Остальное... остальное можно исправить. Елена улыбнулась — на этот раз широко, открыто, той самой улыбкой, которую Селена помнила с детства. С тех времён, когда они были просто девочками, которые играли в куклы и не знали ни о вампирах, ни об оборотнях, ни о проклятиях. — Да... рядом. И теперь уже никуда друг от друга не денемся. Они подошли к машине. Селена потянулась к водительской дверце, уже взялась за ручку, уже собралась открыть её и наконец уехать из этого места, которое принесло им столько боли... ...когда её взгляд случайно скользнул по тёмному отражению в боковом стекле. Что-то было не так. Она резко замерла. Её пальцы, сжимавшие ручку дверцы, застыли. Улыбка мгновенно — в одну секунду — исчезла с её лица, сменившись выражением, которое Елена не видела у неё никогда раньше: чистым, незамутнённым страхом. Елена заметила перемену почти сразу. Она слишком хорошо знала сестру, чтобы не почувствовать, как изменилась сама атмосфера вокруг неё — как воздух стал холоднее, как напряглись плечи, как побелели костяшки пальцев. — Что случилось?.. — спросила она, и её голос дрогнул от внезапно нахлынувшей тревоги. Селена не ответила. Она медленно, очень медленно подняла глаза на отражение в стекле — тёмное, искажённое, но достаточно чёткое, чтобы разглядеть то, что находилось позади них. Позади них, в нескольких шагах, стояли двое мужчин в тёмных масках. Они появились из ниоткуда — из теней, которые сгущались под старым дубом, из самой темноты, которая, казалось, ожила и приняла человеческие формы. Высокие. Широкоплечие. Совершенно неподвижные. Совершенно бесшумные. Словно они были здесь всегда — просто ждали подходящего момента. По спине Селены пробежал ледяной холод — тот самый, который она чувствовала только в моменты смертельной опасности. Волчьи инстинкты взвыли внутри неё, призывая бежать, драться, делать хоть что-то. Она резко обернулась, разворачиваясь на каблуках, и гравий брызнул из-под её ног. Елена сделала то же самое — на секунду позже, но достаточно быстро, чтобы увидеть то же, что видела Селена. Их сердца почти одновременно пропустили удар. Незнакомцы не произнесли ни слова. Не угрожали. Не предупреждали. Не требовали денег или ценностей. Они не были обычными грабителями. Они просто двинулись вперёд — одновременно, синхронно, как два робота, запрограммированных на одну цель. Слишком быстро. Намного быстрее, чем должны двигаться обычные люди. Инстинкты оборотня вспыхнули внутри Селены мгновенно — яркой, ослепительной вспышкой, которая отключила всё лишнее и оставила только одно: выжить. Защитить. Она уже открыла рот, чтобы закричать — предупредить сестру, позвать на помощь, разбудить весь этот проклятый особняк, — но один из мужчин оказался рядом раньше, чем она успела издать хоть звук. Она не заметила его движения. Просто мгновение назад он был в нескольких шагах — и вот уже его ладонь зажимает ей рот. Жёсткая, грубая ладонь с силой прижалась к её губам, заглушая крик. Селена яростно дёрнулась, вкладывая в это движение всю свою волчью силу. Она вцепилась ногтями в чужую руку, чувствуя, как её ногти рвут кожу незнакомца. Она ударила локтем назад — сильно, прицельно, туда, где должны были быть рёбра. Она брыкалась, извивалась, пыталась вырваться, используя каждую унцию силы, которая у неё была. Но хватка была слишком сильной — нечеловечески сильной. Это был не обычный человек. Это был вампир. — М-м-м!.. — её приглушённый крик потонул в ночи. Она отчаянно сопротивлялась, извиваясь всем телом, пытаясь хотя бы краем глаза увидеть, что происходит с Еленой. Повернуть голову. Вывернуть шею. Что угодно. Краем глаза — только самым краем, на периферии зрения — она заметила, как второй мужчина схватил сестру. Елена тоже пыталась кричать, но её голос оборвался так же внезапно, как и у Селены. — Нет... Слово так и не сорвалось с её губ. Оно застряло где-то в горле, превратившись в беззвучный, отчаянный хрип. В следующую секунду первый незнакомец с нечеловеческой силой рванул её вперёд. Время словно замедлилось — растянулось, как резина, превращая каждую миллисекунду в вечность. Она успела увидеть холодный металл кузова собственного автомобиля, блеснувший в свете фонаря. Успела увидеть своё собственное отражение в боковом стекле — искажённое, белое от ужаса лицо с широко распахнутыми глазами. Успела подумать о том, что не успела сказать Елене что-то важное, что-то, что должна была сказать давным-давно. И почти сразу почувствовала сокрушительный удар. Голова с глухим, тошнотворным звуком врезалась в металл. Звук был таким, какой невозможно забыть — влажный, твёрдый, окончательный. Перед глазами ослепительно вспыхнул белый свет — яркий, всепоглощающий, стирающий всё на своём пути. Мир качнулся, потерял очертания, рассыпался на фрагменты. Звуки стали глухими и далёкими, словно доносились из-под толщи воды: музыка из особняка, крик Елены, шорох гравия под чьими-то ногами. Ноги перестали её держать. Колени подогнулись — медленно, неумолимо, как у сломанной куклы. Она попыталась ухватиться за дверцу машины, но пальцы соскользнули с холодного металла. Последнее, что она успела почувствовать, прежде чем тьма поглотила её целиком, — тёплая, липкая кровь, медленно стекающая по виску. Она текла вниз, за воротник платья, горячая и чужая, и в этом было что-то почти успокаивающее. И отчаянный, душераздирающий крик Елены, разрывающий ночную тишину на тысячи осколков. Крик, в котором было всё: страх, боль, мольба о помощи. Крик, который, она знала, никто не услышит. А затем всё вокруг поглотила абсолютная, тяжёлая, всепоглощающая темнота. Та темнота, в которой нет ни звуков, ни времени, ни боли. Только пустота. Только тишина. Только бесконечное, чёрное ничто.