Солнце и Луна

— Мама! — голос Клауса разорвал тишину деревни, наполненный таким отчаянием, что у каждого, кто его услышал, кровь застыла в жилах. Он почти вбежал во двор, прижимая к груди безжизненное тело младшего брата. — Мама! Эстер резко обернулась. Её взгляд упал на Хенрика, и мир вокруг словно перестал существовать. Она медленно подошла ближе, будто надеялась, что глаза её обманывают, будто ещё одно мгновение — и мальчик откроет глаза, улыбнётся и скажет, что всё это было лишь страшной ошибкой. Но он не дышал. — Нет... — едва слышно прошептала она, чувствуя, как ноги становятся ватными. — Нет... Нет... Она рухнула рядом с сыном, дрожащими руками коснулась его холодного лица и тут же разрыдалась. — Что случилось?.. — её голос ломался от рыданий. — Что... что произошло? Клаус медленно покачал головой. По его щекам без остановки катились слёзы. Впервые за долгое время он плакал так, не пытаясь скрыть своей боли. — Волки... — с трудом выговорил он, задыхаясь от чувства вины. — На нас напали волки... Я не смог... не успел... Прости меня... Мне так жаль... Это моя вина... Эстер лишь сильнее прижала к себе тело младшего сына, словно отчаянно пытаясь вернуть в него жизнь одной только материнской любовью. — Нет... Мы ещё можем его спасти... — почти обезумев от горя, она резко подняла голову и посмотрела на Айяну. — Прошу тебя... Должен быть хоть какой-нибудь способ. Заклинание... Ритуал... Что угодно. Пожалуйста... Айяна долго молчала. Её взгляд был полон искренней скорби, но ещё больше — неизбежности. Она понимала, что сейчас разобьёт сердце матери окончательно. — Духи не вернут его, Эстер, — тихо произнесла она. — Как бы сильно мы этого ни хотели... Твой мальчик ушёл. Эти слова прозвучали страшнее любого приговора. Словно вместе с ними умерла последняя надежда. Молодая светловолосая Ребекка подошла к Клаусу и крепко обняла его, чувствуя, как всё его тело дрожит от рыданий. Он даже не заметил её объятий. Его взгляд был прикован лишь к брату, которого он обещал защитить... и не смог. — Нет!.. — закричала Эстер так громко, что её голос эхом разнёсся по всему поселению. — Нет! Это не может закончиться так! Только не мой ребёнок...

***

Тяжёлая, пульсирующая боль раскалывала голову изнутри — ритмичная, глухая, как удары молота о наковальню. Каждый удар сердца отдавался в висках новой волной боли, и Селене казалось, что её череп вот-вот треснет, не выдержав этого давления. Она тихо застонала — звук получился слабым, едва слышным, словно его издал кто-то другой, — чувствуя, как сознание медленно, неохотно возвращается из той абсолютной тьмы, в которую она провалилась. Ресницы дрогнули, слипшиеся от запёкшейся крови, и спустя несколько долгих, мучительных секунд она всё же заставила себя открыть глаза. Свет резанул по зрачкам, заставляя зажмуриться снова, но она упрямо проморгалась, прогоняя остатки забытья. Перед ней был незнакомый потолок. Высокий, с тёмными деревянными балками, которые пересекались где-то далеко наверху, теряясь в полумраке. Не её комната. Не пансион Сальваторе. Не особняк Локвудов. Она поняла это сразу — по запаху, по ощущению, по той ледяной волне паники, которая прокатилась по телу и заставила сердце забиться быстрее. Она несколько раз моргнула, пытаясь избавиться от мутной пелены перед глазами — той самой, что появляется после сильного удара, — затем медленно, с трудом повернула голову и огляделась. Каждое движение отдавалось новой вспышкой боли, но она заставила себя продолжать. Комната была просторной, но холодной и какой-то безжизненной, словно из неё выкачали всё тепло. Высокие стрельчатые окна были скрыты тяжёлыми тёмными шторами из плотного бархата, которые не пропускали ни единого луча света — ни лунного, ни уличного, ни даже отдалённого отблеска фонарей. Воздух был спёртым, застоявшимся, пропитанным запахом пыли и старого дерева, а вокруг стояла такая давящая, глубокая тишина, что она казалась почти осязаемой. Той тишиной, которая бывает только в заброшенных домах. Или в склепах. Селена резко попыталась подняться — инстинктивно, не думая, движимая одним лишь желанием вскочить на ноги и быть готовой к бою. Не получилось. Верёвки, туго стягивающие запястья, впились в кожу, и острая боль прострелила руки до самых плеч. Она дёрнулась сильнее, рванулась всем телом, но путы лишь сильнее затянулись, врезаясь в плоть. Грубая пеньковая верёвка была завязана намертво — профессионально, с тем расчётом, который не оставлял жертве ни единого шанса освободиться. И, судя по тому, как запястья саднило, она провела в таком положении уже не один час. — Чёрт... — выдохнула она сквозь стиснутые зубы, и это слово прозвучало как ругательство, как молитва и как обещание одновременно. Она стиснула зубы до скрежета и снова рванулась вперёд, вкладывая в это движение всю свою волчью силу, все остатки той ярости, что копились внутри. Мышцы на руках вздулись, верёвки натянулись до предела, но лишь сильнее впились в кожу. На запястьях выступила кровь — тонкие алые струйки побежали вниз, к пальцам. Она почувствовала, как тёплые капли скатываются по ладоням, и это отрезвило её. Не вырваться. Не сейчас. Незнакомая комната. Связанные руки. Глухая боль в виске, которая пульсировала при каждом движении. И полное, абсолютное непонимание того, где она находится, сколько времени прошло и — самое страшное — где Елена. В этот момент рядом раздался тихий, болезненный стон — слабый, едва слышный, но в этой мёртвой тишине он прозвучал как гром. Селена мгновенно повернула голову, игнорируя вспышку боли в шее. — Елена... — её голос дрогнул, и в этом дрожании было всё: страх, надежда, мольба. Сердце болезненно сжалось, пропуская удар. Сестра была здесь — она сидела на таком же стуле в нескольких футах от неё, привязанная так же крепко, с такой же кровью на запястьях. Её голова безвольно свисала на грудь, светлые волосы — те самые, что были так похожи на волосы Кэтрин, — рассыпались по плечам, скрывая лицо. Но Селена видела: она жива. Она дышит. Она приходит в себя. — Пожалуйста... Мне больно... — едва слышно прошептала Елена, и её голос был таким слабым, таким беззащитным, что у Селены что-то надломилось внутри. Из тени комнаты — той самой тени, которая сгущалась в углу и которую Селена не заметила при первом осмотре, — тут же вышел мужчина. Он двигался бесшумно, как хищник, и его появление было настолько внезапным, что Селена вздрогнула. Высокий, широкоплечий, с грубыми чертами лица и холодными, ничего не выражающими глазами. Одет он был просто — тёмная рубашка, тёмные брюки, — но в том, как он двигался, чувствовалась нечеловеческая сила. Вампир. Ещё один вампир. На его лице появилась почти довольная, предвкушающая улыбка — та самая, которую Селена уже видела раньше, и от которой у неё всегда холодело внутри. Улыбка хищника, дорвавшегося до добычи. — Я знаю, — произнёс он почти ласково, растягивая слова, и в его голосе прозвучала та особая, извращённая нежность, которая бывает только у садистов. — Совсем чуть-чуть потерпи. Боль — это всего лишь мгновение. А потом станет легче. Обещаю. В следующую секунду его лицо исказилось — человеческие черты уступили место чему-то звериному, хищному. Глаза налились кровью, проступили тёмные вены под кожей, а клыки — длинные, острые, смертоносные — удлинились, блеснув в тусклом свете. И он впился ими в шею Елены с той жестокой, голодной жадностью, от которой Селену затошнило. — Убери от неё свои руки, придурок! — прорычала она, и её голос разнёсся по комнате, отражаясь от стен. Она дёрнулась вперёд с такой силой, что верёвки, впившиеся в запястья, содрали кожу до мяса. Кровь хлынула сильнее, закапала на пол, но она даже не почувствовала боли — только слепую, всепоглощающую ярость, которая накрыла её с головой. Стул, к которому она была привязана, заскрипел и опасно накренился, но выдержал. Мужчина медленно, почти лениво поднял голову. С губ стекала кровь — кровь её сестры, — и он слизнул её с той же небрежностью, с какой облизывают ложку после десерта. Он посмотрел на Селену долгим, оценивающим взглядом, и в его глазах промелькнуло откровенное раздражение, смешанное с чем-то похожим на удивление. Он явно не ожидал, что связанная жертва будет на него рычать. — Ты очень настойчиво напрашиваешься на смерть, — произнёс он, и в его голосе прозвучала та особая, ленивая угроза, которая была страшнее любого крика. — Это, знаешь ли, утомляет. Селена закатила глаза с таким преувеличенным драматизмом, на какой только была способна в своём положении. Даже сейчас. Будучи связанной. С кровью на запястьях. С пульсирующей болью в виске. Она не собиралась показывать страх. — Развяжи меня, и посмотрим, кто из нас напрашивается на смерть, — бросила она, и её голос прозвучал с той особенной, дерзкой насмешкой, которая была её визитной карточкой. — Обещаю, это будет очень короткий разговор. Я даже дам тебе фору. Скажем... три секунды. Этого достаточно, чтобы помолиться. Она смотрела ему прямо в глаза — не мигая, не отводя взгляда, и в её глазах горел тот самый волчий огонь, который появлялся только тогда, когда она была готова убивать. Без страха. По крайней мере, без того страха, который можно было заметить со стороны. Она давно научилась прятать его глубоко внутри — туда, где никто не сможет его увидеть. Вампир лишь усмехнулся — коротко, сухо, — и в этой усмешке было что-то снисходительное. Будто она была назойливым ребёнком, который закатывает истерику в супермаркете. Будто её угрозы были не более чем пустым сотрясением воздуха, которое можно проигнорировать. — У тебя острый язык, волчица. Жаль, что это единственное оружие, которое у тебя осталось. Он снова повернулся к Елене, полностью игнорируя Селену, и это было хуже любой насмешки. По щекам Елены уже текли слёзы — беззвучные, отчаянные, — смешиваясь с кровью на шее. Она беспомощно пыталась вырваться, её губы дрожали, а из горла вырывались тихие, сдавленные всхлипы. Она умоляла остановиться — одними глазами, потому что голос отказывался повиноваться, — а Селена чувствовала, как внутри неё медленно закипает та особая, бессильная ярость, которая была страшнее любого гнева. Хуже собственного страха, хуже собственной боли, хуже всего, что она испытывала до этого, было только одно. Невозможность защитить человека, которого она любила. Быть в нескольких футах от сестры — и не мочь ничего сделать. Видеть, как из неё высасывают жизнь, — и не мочь даже дотянуться. Слышать её мольбы — и не мочь ответить ударом. В этот момент дверь распахнулась — резко, без стука, с той властной уверенностью, которая свойственна только тем, кто привык повелевать. В комнату стремительно вошла высокая, стройная девушка. Её движения были плавными, грациозными и в то же время какими-то механическими, словно каждое было просчитано заранее. Длинные тёмные волосы струились по плечам, а лицо — красивое, с точеными чертами, — оставалось совершенно бесстрастным. Ни гнева. Ни жалости. Ни единой эмоции. Только холод. Только расчёт. — Тревор, возьми себя в руки, — холодно произнесла она, и её голос прозвучал как удар хлыста, разносясь по комнате с отчётливым, безупречным британским акцентом. — Ты знаешь правила. Мы не должны их убить. Пока. Селена невольно подняла на неё взгляд, и её брови едва заметно дрогнули. Этот акцент. Это произношение — чёткое, аристократичное, с теми самыми округлыми гласными, которые она так хорошо знала. После четырёх лет, проведённых в английской школе-интернате — той самой, куда её отправили после смерти родителей, подальше от всего, что напоминало о прошлом, — она сама научилась говорить почти так же. Этот акцент был частью её жизни, частью её прошлого, и слышать его здесь, в этой богом забытой комнате, было странно до мурашек. — Какая зануда, — недовольно пробормотал Тревор, закатывая глаза с той раздражённой гримасой, которая ясно давала понять: он подчиняется, но без всякого удовольствия. Он отпустил Елену — та безвольно обмякла на стуле, — вытер тыльной стороной ладони окровавленный рот и, бросив на вошедшую последний, полный досады взгляд, вышел из комнаты, громко хлопнув дверью. Женщина даже не посмотрела ему вслед. Всё её внимание — пристальное, почти гипнотическое — было приковано к Елене, которая всё ещё сидела с запрокинутой головой, тяжело дыша и вздрагивая от боли. Она медленно, почти благоговейно подошла ближе, и её каблуки застучали по каменному полу. Она застыла в нескольких дюймах от Елены, и на её бесстрастном лице впервые промелькнуло что-то похожее на эмоцию. Изумление. Смешанное с чем-то ещё — с болью? С тоской? С ненавистью? — Боже мой... — выдохнула она почти шёпотом, и её голос дрогнул, теряя свою ледяную бесстрастность. — Ты просто её точная копия... Это невероятно. Словно сама Кэтрин сидит передо мной. Селена шумно выдохнула — громко, демонстративно, с тем самым сарказмом, который она не могла сдержать даже в такой ситуации. — Спасибо. Это была очень новая и совершенно неожиданная информация. Мы вообще-то в курсе. Нам говорили. Раз сто. Может, уже перейдёшь к делу и скажешь, зачем вы нас похитили? Или это такой британский этикет — сначала полюбоваться, потом допросить? Женщина медленно, очень медленно повернула голову и бросила на Селену холодный, испепеляющий взгляд. Тот самый, которым обычно смотрят на муху, имевшую наглость сесть на обеденный стол. Но Селену это нисколько не смутило. Она встретила этот взгляд с тем же дерзким вызовом, который был её единственным оружием сейчас. — Но... я не она... — дрожащим голосом начала Елена, и каждое слово давалось ей с трудом. Она смотрела на женщину глазами, полными слёз и мольбы. — Пожалуйста... вы должны понять... я не Кэтрин... Меня зовут... — Замолчи! — резко рявкнула женщина, и её голос хлестнул по комнате как пощёчина. Селена вздрогнула — сильнее, чем хотела бы показать. Она сразу перевела взгляд на сестру, и её сердце пропустило удар. — Елена... — тихо позвала она, пытаясь поймать её взгляд, пытаясь передать ей без слов: «Не провоцируй их. Молчи. Прошу тебя, просто молчи». — Я не Кэтрин! — почти плакала девушка, и её голос сорвался на крик, полный отчаяния. — Меня зовут Елена Гилберт! Я понятия не имею, что вам нужно, но я не та, кого вы ищете! — Я прекрасно знаю, кто ты, — голос женщины стал ещё холоднее, превратившись в лёд, и каждое слово она чеканила, как приговор. — И я сказала тебе замолчать. Ты будешь говорить, когда тебе позволят. — Тогда... чего вы хотите? — беспомощно спросила Елена, и в её голосе прозвучала та самая обречённость, которая разбила Селене сердце. Селена медленно прикрыла глаза и тихо, почти беззвучно выдохнула имя сестры. Она уже понимала, к чему всё идёт. Она видела, как напряглись плечи женщины, как сжались её пальцы в кулак, как потемнели её глаза. Она знала этот взгляд — взгляд человека, который собирается ударить. — Елена... — прошептала она, но было поздно. Женщина развернулась — быстро, резко, без замаха — и со всей силы, вложенной в это движение, ударила Елену по лицу. Звук удара — глухой, тошнотворный — разнёсся по комнате. Голова Елены мотнулась в сторону, из разбитой губы брызнула кровь, и она потеряла сознание почти мгновенно, обмякнув на стуле. Её тело безвольно обвисло на верёвках, а голова упала на грудь. — И после этого все называют стервой меня? — возмущённо произнесла Селена, и её голос звенел от с трудом сдерживаемой ярости. Она не сводила взгляда с лежащей без сознания сестры, и в её глазах горел тот самый огонь, который обещал: ты заплатишь за это. Затем она медленно, с преувеличенной любезностью натянула на лицо фальшивую, приторно-сладкую улыбку. — Это вообще-то моя сестра, дрянь ты такая. Может, теперь развяжешь меня? Мы могли бы обсудить наши разногласия цивилизованно. Лицом к лицу. Без верёвок. Что скажешь? — Нет. — Жаль. — Она театрально вздохнула, и в этом вздохе было столько притворного разочарования, что им мог бы гордиться любой актёр. — Хотя попытаться быть воспитанной всё-таки стоило. Знаешь, четыре года в британской школе-интернате не прошли даром. Я умею быть вежливой. Просто не хочу. Женщина подошла ближе — медленно, грациозно, как пантера, приближающаяся к раненой антилопе. Её каблуки отбивали размеренный, пугающий ритм по каменному полу, и с каждым шагом она становилась всё ближе. Она остановилась в нескольких дюймах от Селены, нависая над ней, и в её глазах промелькнуло что-то похожее на... интерес? Любопытство? Признание? — Советую тебе закрыть рот, — произнесла она ледяным тоном, и каждое слово падало как камень. — Иначе закончишь так же, как твоя сестра. Или хуже. У меня богатая фантазия. Селена фыркнула. Коротко. Презрительно. С той особой, волчьей дерзостью, которая была её природой. Несмотря на то что сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь пульсацией в висках. Несмотря на то что она понятия не имела, зачем их сюда привезли, кто эти люди и что им нужно. Несмотря на то что ей действительно было страшно — так страшно, как не было никогда в жизни. Она никогда не позволяла страху управлять собой. Страх был для неё не слабостью, а топливом. Он заставлял её двигаться вперёд, когда все остальные сдавались. — Только попробуй. Я запоминаю лица. И я никогда не прощаю. Несколько долгих, напряжённых секунд девушки молча смотрели друг другу в глаза — две пары глаз, в которых горел совершенно разный огонь. У одной — холодный, расчётливый, вампирский. У другой — горячий, волчий, готовый испепелить всё на своём пути. Ни одна не отводила взгляда. Ни одна не моргала. Это была безмолвная дуэль, и проиграть в ней означало показать слабость. Затем вампирша развернулась — резко, словно потеряв интерес к происходящему, — и молча вышла из комнаты. Дверь за ней захлопнулась с такой силой, что задребезжали стёкла в высоких окнах, а эхо удара прокатилось по всему дому. Тишина мгновенно стала почти невыносимой. Той особенной тишиной, которая давит на барабанные перепонки и заставляет слышать биение собственного сердца. Селена медленно, очень медленно опустила взгляд на связанные руки. Верёвки пропитались кровью и стали тёмно-бурыми, а запястья представляли собой сплошную рану. Только сейчас, когда они остались одни, она позволила себе выдохнуть — длинно, прерывисто, с той дрожью, которую она сдерживала всё это время. Пальцы дрожали мелкой, противной дрожью, которую она ненавидела. Сердце билось так сильно и так быстро, что, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку и выскочит наружу. Каждый удар отдавался в висках, в горле, в кончиках пальцев. Ей было страшно. По-настоящему, до тошноты, до холодного пота на спине страшно. Не за себя — она давно привыкла рисковать жизнью и научилась воспринимать опасность как нечто обыденное. За Елену. За сестру, которая лежала без сознания в нескольких футах от неё, бледная, с разбитой губой и следами укуса на шее. За Джереми, который, наверное, сходил с ума от беспокойства. За всех, кто, возможно, прямо сейчас искал их и не находил. Она не знала, кто эти люди. Не знала, зачем они похитили их с Еленой — что им было нужно, какую роль они играли в этом бесконечном сверхъестественном кошмаре. Не знала, где они находятся — этот дом не был похож ни на одно место в Мистик-Фоллс, которое она знала. И самое ужасное — она понятия не имела, успеет ли кто-нибудь найти их прежде, чем станет слишком поздно. Прежде, чем Тревор вернётся, чтобы закончить начатое. Прежде, чем эта британская стерва решит, что они больше не нужны. Она посмотрела на Елену — на её бледное, безжизненное лицо, на кровь, запёкшуюся на губе, на тонкую струйку, всё ещё стекавшую по шее, — и почувствовала, как внутри что-то переключилось. Страх отступил, уступив место холодной, кристально чистой решимости. Она выберется отсюда. Она спасёт сестру. И когда она это сделает, каждый, кто приложил руку к их похищению, заплатит. Она опустила голову, стиснула зубы и начала работать над верёвками. Медленно. Методично. Не обращая внимания на боль. Полнолуние было уже скоро. Очень скоро. И когда оно наступит, эти вампиры узнают, что значит загнать волчицу в угол.

***

— Ты уверен, что это именно она? Та самая девушка с картин? — негромко спросила Роуз, не сводя взгляда с закрытой двери комнаты, за которой остались их пленницы. Тревор без малейших колебаний кивнул. Он стоял, прислонившись плечом к холодной каменной стене коридора, и в его глазах читалась та особая, нервная уверенность человека, который только что осознал масштаб собственной ошибки, но ещё не готов признать это вслух. — Абсолютно. И дело даже не в лице. Хотя сходство с девушкой из картины, конечно, поразительное. Ты видела отметину у неё на шее? Ту, что выглядывала из-под воротника, когда она дёргалась? Роуз на мгновение задумалась, припоминая. Она видела мельком — когда связывала девушку, когда та была без сознания и не могла огрызаться. Тонкая, изящная отметина, похожая на переплетение лунных лучей, проступающая на коже чуть ниже уха. — Возможно... это просто родимое пятно, — произнесла она, но её голос прозвучал неуверенно, словно она сама не верила в то, что говорила. — Нет, — уверенно перебил он, отталкиваясь от стены и начиная мерить шагами узкое пространство коридора. Его тень металась по стенам, следуя за ним. — Я слишком хорошо запомнил тот символ. Пятьсот лет прошло, а он всё ещё стоит у меня перед глазами. Я видел его на каждом портрете, на каждом наброске, который Клаус заставлял нас искать. Это не случайная отметина. Это метка истинной пары — та самая, которую он велел найти любой ценой. Я почти не сомневаюсь. Девяносто девять процентов из ста. Роуз медленно прикрыла глаза, и её ресницы дрогнули. Она глубоко, прерывисто вздохнула — так вздыхают люди, которые только что осознали, что их жизнь только что разделилась на «до» и «после». — Тогда мы совершили огромную ошибку, — произнесла она, и в её голосе впервые за долгое время прозвучал настоящий, неподдельный страх. Тот самый страх, который она, пятисотлетняя вампирша, давно разучилась испытывать. — Если это действительно она... Клаус убьёт нас. Тревор нахмурился и остановился посреди коридора. Его лицо исказилось смесью раздражения и плохо скрываемого ужаса. — Мы же не знали. Откуда нам было знать? Мы думали, что это просто очень похожая девушка, а не... не она. Не та, ради которой он перевернул весь мир. — Думаешь, его это остановит? — горько усмехнулась Роуз, и в этой усмешке было больше отчаяния, чем веселья. — Думаешь, Клаус Майклсон будет разбираться в нюансах? Мы похитили девушку, которую он ищет уже тысячу лет. Девушку, которая, если верить пророчествам, была создана специально для него. Более того... ей причинили боль. Её связали. На её запястьях остались следы от верёвок. Тревор ты пил кровь её сестры у неё на глазах. Перед глазами Роуз вновь всплыло лицо Селены — то, каким она увидела его, когда вошла в комнату. Связанные руки, стянутые так туго, что верёвки впивались в плоть до крови. Запёкшаяся кровь на виске, оставшаяся после удара о машину. И глаза — эти поразительные, горящие глаза, которые смотрели на неё с вызовом даже тогда, когда её жизнь висела на волоске. И за всей этой дерзостью, за всей этой бравадой — старательно скрываемый, но всё равно заметный страх. Не за себя. За сестру. — Если он увидит её в таком состоянии... — Роуз покачала головой, и её голос упал до шёпота, — нам конец. Даже бежать будет бесполезно. Он найдёт нас где угодно. Ты знаешь это так же хорошо, как я. Тревор раздражённо выдохнул и всплеснул руками в жесте, который должен был означать «мы ещё можем выкрутиться», но на деле выдавал лишь его растущую панику. — Да брось. Ты не видела её, когда она очнулась. Она открыла глаза — и сразу начала огрызаться. Угрожала мне. Спорила. Закатывала глаза так, будто это я был пленником, а не она. Сказала: «Развяжи меня, и посмотрим, кто из нас напрашивается на смерть». — Он фыркнул, и в этом фырканье промелькнуло что-то похожее на невольное восхищение. — Если честно, выглядела куда опаснее меня самого. А я, между прочим, вампир. На губах Роуз появилась едва заметная, слабая улыбка. Она представила себе эту картину: связанная, израненная девушка, только что пришедшая в себя после похищения, — и первое, что она делает, это угрожает своему похитителю. — Смелая. Или безрассудная. Или и то, и другое сразу. В любом случае, теперь я понимаю, почему именно она. — Или безрассудная, — буркнул Тревор, но в его голосе уже не было прежней бравады. Он потёр шею — туда, где вампиры чувствуют приближение опасности. — Но характер у неё точно есть. И, надо признать, под стать Клаусу. Представляю, как они будут смотреться вместе. Два стихийных бедствия в одной комнате. Несколько секунд они молчали, и тишина в коридоре нарушалась только далёким воем ветра за окнами. Каждый думал о своём. Каждый прокручивал в голове варианты — один страшнее другого. — Ты... не сделал ничего, о чём потом пожалеешь? — наконец тихо спросила Роуз, и её голос прозвучал так, словно она заранее боялась услышать ответ. Она внимательно посмотрела на него — долгим, испытующим взглядом, который требовал правды. Тревор возмущённо вскинул брови, и на его лице отразилась такая искренняя обида, словно она только что обвинила его в смертном грехе. — Роуз! Я, конечно, не образец добродетели, но есть границы, которые даже я не переступаю. Она продолжала молча ждать ответа, не отводя глаз. Её взгляд был тяжёлым, давящим. — Ну дай мне хоть немного доверия, — обиженно фыркнул он, скрещивая руки на груди. — Да, она выводила меня из себя. Очень выводила. Знаешь, каково это — стоять и слушать, как связанная девчонка обещает тебя убить, и понимать, что она, возможно, говорит серьёзно? Но я её не трогал. Пальцем не тронул. Хотя, признаюсь, искушение заткнуть ей рот было велико. Роуз облегчённо выдохнула — длинно, прерывисто, с той дрожью, которая выдавала, насколько сильно она нервничала. — И правильно. Потому что, если на ней появится хоть ещё один синяк... — она запнулась, подбирая слова, — я не уверена, что даже бегство на другой континент спасёт нас от Клауса. Ты помнишь, что он сделал с теми, кто похитил его сестру? А это, Тревор, не сестра. Это его истинная пара. Та, кого он ждал тысячу лет. Представь, что он чувствует к тому, кто причинил ей боль. Тревор нервно сглотнул, и его кадык дёрнулся. Ему не нужно было представлять. Им обоим было слишком хорошо известно, что происходит с теми, кто становится у Клауса на пути. Истории о его жестокости передавались среди вампиров шёпотом, как страшные сказки, которые оказывались чистой правдой. — Ты уже сообщила? — спросил он после долгой, тяжёлой паузы. Его голос прозвучал глухо, словно он заранее знал ответ и боялся его. Роуз медленно кивнула, и это движение было наполнено той обречённостью, которая приходит только тогда, когда пути назад уже не существует. — Не ему лично. Ты же знаешь, что к Клаусу не попасть напрямую — он окружает себя таким количеством посредников, что даже я не знаю, где он сейчас находится. Она на секунду замолчала, подбирая слова, и её взгляд устремился куда-то в темноту коридора. — Я сообщила одному из его доверенных людей. Тому, кто передаёт ему информацию. Ты же знаешь, как это работает. До Клауса подобные новости доходят очень быстро — как огонь по сухой траве. Возможно, он уже знает. Возможно, он уже в пути. И почему-то сейчас Роуз совсем не была уверена, что хочет оказаться рядом, когда он узнает, что его истинная пара наконец нашлась после тысячелетия поисков... и что всё это время она находилась в их руках. Связанная. Израненная. С кровью на виске и следами верёвок на запястьях. Она представила его лицо в этот момент — то, как его глаза темнеют от ярости, как сжимаются челюсти, как он произносит их имена тоном, не предвещающим ничего, кроме смерти, — и по её спине пробежал ледяной холод, который не имел ничего общего с температурой воздуха. — Что ж, — произнесла она наконец, и её голос прозвучал удивительно ровно для человека, который только что подписал себе смертный приговор, — если это действительно она... нам остаётся только надеяться, что он будет слишком занят воссоединением, чтобы сразу нас убить. Или, по крайней мере, что он сделает это быстро.

***

Елена пришла в себя первой. Несколько секунд она растерянно моргала, пытаясь понять, где находится, затем её взгляд остановился на сестре. Селена сидела, прислонившись к стене, с опущенной головой. Её руки всё ещё были туго связаны за спиной, а на виске темнел след от удара. — Селена... — едва слышно прошептала Елена. Та медленно подняла голову. — Ну наконец-то, — устало выдохнула она, пытаясь улыбнуться. — Я уже начала думать, что мне придётся спасаться одной. Елена невольно улыбнулась, несмотря на страх. Подобравшись ближе, она торопливо принялась развязывать верёвки. — Больно? — Терпимо, — соврала Селена, чувствуя, как при каждом движении в голове болезненно пульсирует удар. — Но если мы не выберемся отсюда, скоро станет гораздо хуже. Как только последняя петля ослабла, Елена крепко схватила её за запястье. — Пойдём. Они бесшумно выбрались в коридор и осторожно поднялись по лестнице на второй этаж. Снизу доносились приглушённые голоса. Сёстры замерли, стараясь не издать ни единого звука. Селена недовольно поморщилась, поправляя длинную юбку. — Это платье — настоящее орудие пыток, — едва слышно пробормотала она. — Если мы сегодня умрём, то исключительно потому, что я запутаюсь в этой тряпке. Елена едва удержалась от смешка. Внизу заговорила Роуз. — Мне сказали, что он получил сообщение. Тревор резко поднял голову. — Правда? И что теперь? — А теперь ничего, — спокойно ответила Роуз. — Если сообщение дошло, значит, остаётся только ждать. Тревор нервно провёл рукой по лицу. — Послушай... ещё не поздно. Мы можем просто оставить девушек здесь и исчезнуть. Нам необязательно через это проходить. Роуз устало прикрыла глаза. — Я слишком долго бегала. — Именно поэтому мы до сих пор живы! — почти сорвался на крик Тревор. — Каждый раз, когда мы переставали бежать, кто-то погибал! Роуз ничего не ответила. На несколько секунд в доме повисла тяжёлая тишина. Селена осторожно сделала шаг вперёд. Половица предательски громко скрипнула. Роуз мгновенно подняла голову. — Вы двое! Через секунду она уже стояла у лестницы. — Если хоть одна из вас решила, что сможет выбраться из этого дома, то вы очень сильно ошибаетесь. Я ясно выразилась? Селена медленно выпрямилась. Несмотря на боль, в её глазах вспыхнул привычный вызов. — Слушай внимательно, — холодно произнесла она. — Мы вообще-то никуда не идём. Так что можешь перестать вести себя так, будто ты единственная стерва в этом доме. Тревор обречённо закрыл глаза. — Только не начинай... Но Роуз неожиданно лишь тяжело вздохнула. Елена сделала шаг вперёд. — Кто такой Элайджа? На лице Роуз промелькнуло что-то похожее на тревогу. Совсем не то выражение, которого ожидаешь от вампира. — Ваш самый страшный кошмар, — тихо ответила она. В этот момент перед глазами Селены всё поплыло. Резкая боль пронзила голову. Она зажмурилась и прижала ладонь к месту удара. — Лини? — встревоженно позвала Елена. Селена попыталась ответить, но губы лишь дрогнули. — Голова... — еле слышно прошептала она. — Очень... Комната внезапно качнулась. Пол ушёл из-под ног. Тревор и Роуз одновременно изменились в лице. — Чёрт... — выдохнул Тревор. Он исчез и уже через мгновение оказался рядом. Селена потеряла сознание раньше, чем успела коснуться пола. Тревор успел подхватить её буквально в последний момент. Роуз замерла, глядя на бледное лицо девушки. — Только не это... — почти беззвучно прошептала она. Если с Селеной что-нибудь случится... Они оба прекрасно знали, что человек, который уже тысячу лет искал свою истинную пару, никогда не простит тех, по чьей вине она пострадала.

***

Селена стояла посреди бескрайнего поля, утопавшего в золотистом свете заходящего солнца. Вокруг, насколько хватало глаз, простиралось море высокой травы, и каждая травинка была окрашена в тёплые, медовые оттенки уходящего дня. Трава мягко касалась её босых ног, щекоча кожу, а лёгкий, почти невесомый ветер играл с подолом белого платья — простого, воздушного, сотканного будто из облаков, — и с длинными волосами, которые он то поднимал вверх, то мягко опускал ей на плечи. Она медленно закрыла глаза, позволяя себе просто чувствовать. Тёплые солнечные лучи ласкали её лицо, словно невидимые руки, оставляя на коже едва уловимое, тающее тепло. Ветер приносил запах полевых цветов — сладкий, чуть пряный, смешанный с ароматом свежескошенной травы и чего-то ещё, чего-то неуловимого, что она не могла назвать словами, но что отзывалось глубоко внутри, в самом сердце. И вместе с этим запахом, вместе с теплом и светом, привычное чувство разливалось по всему телу — от кончиков пальцев до самой глубины души. Спокойствие. Тепло. Дом. Она не могла объяснить, почему каждый раз ощущала это именно здесь — в этом поле, которого не существовало ни на одной карте, под этим небом, которого никогда не видела наяву. Словно это место было создано специально для них. Словно оно существовало только для них двоих, спрятанное где-то между сном и реальностью, между мирами, между ударами сердца. На её губах появилась едва заметная, мягкая улыбка — та самая, которая появлялась всегда, когда она чувствовала его приближение. Он был рядом. Она знала это раньше, чем услышала шаги, раньше, чем ветер донёс до неё его запах, раньше, чем его тень упала на траву рядом с ней. Она чувствовала его — каждой клеточкой тела, каждым нервом, всем своим существом, — и это чувство было таким же естественным, как дыхание. — Любовь моя... Его голос прозвучал тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько нежности, что у неё, как всегда, перехватило дыхание. От одного этого тихого обращения — такого простого, такого привычного, — сердце почему-то начинало биться быстрее, сбиваясь со своего ровного ритма. Селена медленно обернулась. Высокая трава зашуршала вокруг её ног, и белое платье мягко закружилось, повторяя её движение. Он стоял всего в нескольких шагах — как всегда, появившись из ниоткуда, как всегда, именно в тот момент, когда она больше всего в нём нуждалась. Солнечный свет играл в его волосах, заставляя их отливать золотом, а глаза — эти невозможно яркие, необыкновенные голубые глаза, которые она не спутала бы ни с чьими другими, — смотрели на неё с таким теплом, с такой бесконечной, всепоглощающей нежностью, что рядом с ним исчезали все страхи. Все тревоги. Вся боль. Будто весь мир переставал существовать, оставляя только их двоих, только это поле, только этот закат. — Что ты делаешь? — спросил он с мягкой, чуть лукавой улыбкой, делая шаг ближе. Она снова подняла лицо к солнцу, подставляя кожу его последним, угасающим лучам, и на её губах заиграла безмятежная улыбка. — Наслаждаюсь этим... пока могу. Пока ты здесь. Пока это всё не исчезло. Он тихо усмехнулся — низким, бархатистым смехом, который она узнала бы среди тысячи других, который она могла бы слушать вечно и никогда не устать. — Я снова сплю, — добавила она, и в её голосе промелькнула лёгкая, едва уловимая грусть, словно тень облака, набежавшая на солнце. Он медленно подошёл ближе. Его движения были плавными, текучими, как у хищника, но в них не было угрозы — только забота, только желание быть рядом. Его ладони осторожно легли ей на талию, и от этого прикосновения по её коже пробежали мурашки. Он держал её так, словно она была самым хрупким, самым драгоценным сокровищем в мире — тем, что нужно оберегать, тем, что нельзя разбить. Селена привычно сделала ещё полшага навстречу, сокращая и без того крошечное расстояние между ними, даже не задумываясь. Это движение было таким же естественным, как вдох. Рядом с ним всё казалось самым естественным на свете — его руки на её талии, его дыхание, смешивающееся с её, его сердце, бьющееся где-то рядом. — Однажды ты поймёшь, что это никогда не было сном, — тихо произнёс он, и его голос прозвучал как обещание. Как клятва. Как пророчество, которое обязательно сбудется. Она тихо усмехнулась, и в этой усмешке промелькнула та самая дерзость, которая была её сутью, которая не покидала её даже здесь, в этом идеальном мире. — Правда? Уже два года ты приходишь ко мне каждую ночь. Два года, Ник. И каждый раз говоришь одно и то же. «Мы скоро встретимся». «Это не сон». «Ты моя истинная пара». Когда-нибудь ты скажешь что-то новое, и я, наверное, упаду в обморок от удивления. Он нежно убрал прядь волос ей за ухо — медленно, почти благоговейно, — и его пальцы едва коснулись её щеки. От этого лёгкого, почти невесомого прикосновения по её коже разлилось тепло. — Потому что это правда. Я не умею говорить неправду тебе. Даже здесь. Даже во сне. Она прищурилась, изображая недоверие, и в её глазах заплясали те самые искорки, которые он так любил. — Значит, мне стоит тебе поверить? Просто так? Без доказательств? Он сделал вид, что глубоко оскорблён, прижимая ладонь к сердцу с тем театральным драматизмом, который был его визитной карточкой. — Ты действительно считаешь, что я способен тебе солгать? После всего, что между нами было? После всех этих ночей? Селена рассмеялась. Так легко. Так искренне. Так свободно, как никогда не смеялась в реальной жизни. Этот смех разлился по полю, смешиваясь с шелестом травы и далёким пением птиц. Ей казалось странным — почти невероятным, — что рядом с человеком, имени которого она даже не знала в самом начале, она чувствовала себя счастливее, чем рядом с большинством людей в своей настоящей жизни. Здесь, в этом призрачном мире, она была собой — настоящей, без масок, без брони, без страха. Он наклонился и легко коснулся губами её щеки — настолько нежно, едва ощутимо, будто боялся спугнуть, будто она была прекрасным видением, которое может растаять от одного неосторожного движения. — Мы скоро встретимся, любовь моя. Очень скоро. Я обещаю тебе. Она долго смотрела в его необыкновенные голубые глаза — бездонные, как океан, в котором можно утонуть и не захотеть спастись. Почему-то сердце болезненно сжалось, пропуская удар. Потому что она хотела верить. Потому что она боялась верить. Потому что реальность всегда разбивала её мечты, и она не была уверена, что выдержит ещё одно разочарование. — Не думаю... — прошептала она, и в её голосе прозвучала едва уловимая печаль, тень того страха, который она так старательно прятала. — Я не знаю, кто ты. Я не знаю, где ты. Я даже не знаю, существуешь ли ты на самом деле или ты — просто плод моего воображения. Но знаешь... мне всё равно. Он вопросительно посмотрел на неё, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на боль. Селена ласково улыбнулась, поднимая руку и касаясь его щеки — той самой щеки, которую она касалась уже сотни раз в этих снах. — Потому что здесь... рядом с тобой... я впервые за долгое время чувствую себя по-настоящему счастливой. Не важно, сон это или нет. Эти моменты — они мои. Их никто не может у меня отнять. В его глазах мелькнуло что-то настолько глубокое, настолько сильное, что у неё на мгновение перехватило дыхание. Он прижался лбом к её лбу, и она почувствовала его тепло, его дыхание на своей коже, его пульс, бьющийся в унисон с её собственным. — А я счастлив уже потому, что могу видеть тебя, — прошептал он, и его голос стал совсем тихим, интимным, предназначенным только для неё одной. — Даже если пока только так. Даже если это единственный способ быть с тобой. Я ждал тебя тысячу лет. Я подожду ещё немного. Она осторожно переплела свои пальцы с его — тонкие, изящные пальцы легли в его широкую, тёплую ладонь, и это прикосновение всегда казалось удивительно настоящим. Слишком настоящим для обычного сна. Слишком реальным, чтобы быть просто игрой воображения. Она чувствовала каждую линию на его ладони, каждый удар его сердца, каждое его дыхание. — Тогда... не исчезай ещё немного. Побудь со мной. Пока солнце не сядет. Пока я не проснусь. Он мягко улыбнулся — той самой улыбкой, которая была предназначена только для неё, которую не видел больше никто в мире. — Никогда по своей воле. Я не уйду, пока ты сама меня не отпустишь. И, крепче прижимая её к себе, он прикрыл глаза, наслаждаясь этими редкими, драгоценными мгновениями, когда мог просто быть рядом со своей истинной парой. Быть с ней, не разделённый ни тысячей лет ожидания, ни бесконечными милями расстояния, ни жестокой, неумолимой судьбой, которая так долго держала их порознь. Здесь, в этом поле, под этим закатным небом, они были вместе. И этого было достаточно.

***

Селена медленно открыла глаза, чувствуя, как тупая, ноющая боль тяжёлой, пульсирующей волной разливается по всей голове — от виска до затылка, отдаваясь в каждой косточке черепа. Она поморщилась, и из её горла вырвался тихий, сдавленный стон. Первое, что она увидела, разлепив слипшиеся ресницы, — встревоженное, бледное лицо Елены, которая сидела совсем рядом, на корточках, и не сводила с сестры наполненного беспокойством взгляда. В её глазах — покрасневших, воспалённых, с тёмными кругами от усталости и слёз — читался такой страх, словно всё это время, пока Селена была без сознания, она боялась, что та больше никогда не очнётся. — Ты в порядке? — спросила Елена, и её голос дрогнул. — Ты так долго не приходила в себя... я уже начала думать... Селена болезненно поморщилась, осторожно коснулась кончиками пальцев ушиба на лбу — кожа была горячей, воспалённой, под ней пульсировала наливающаяся гематома — и тихо застонала. — Быть похищенной... это просто отвратительно. Никому не советую. Ноль звёзд из десяти. Сервис ужасный, удобства минимальные, персонал — вампиры-психопаты. Несмотря на боль, несмотря на запёкшуюся кровь на виске и саднящие запястья, она всё же попыталась усмехнуться. Потому что прекрасно знала: если позволит страху взять над собой верх, если даст ему хотя бы малейшую лазейку, станет только хуже. Страх — это роскошь, которую она не могла себе позволить. Не сейчас. Не когда Елена смотрит на неё с такой надеждой. Дверь распахнулась бесшумно, но обе девушки вздрогнули. Роуз стояла на пороге — высокая, прямая, с тем же бесстрастным выражением лица, которое, казалось, было её единственной эмоцией. Она ничего не сказала, лишь коротко, властно дёрнула подбородком — жест, который не требовал перевода. Следуйте за мной. Сёстры переглянулись. Елена смотрела на Селену вопросительно, ища в её глазах ответ — что делать? Подчиниться? Сопротивляться? Селена едва заметно кивнула: пока подчиняемся. Пока мы слабее. Пока мы не знаем, где выход. Они медленно, с трудом поднялись на ноги — затёкшие мышцы отозвались болью, запястья саднили от верёвок, — и двинулись следом за вампиршей. Роуз вела их по длинному, тёмному коридору, заходя в каждую комнату, встречавшуюся на пути. Она включала лампы — старинные, с пыльными абажурами, — и тщательно, методично задвигала тяжёлые, плотные шторы на высоких окнах, не позволяя ни единому солнечному лучу проникнуть внутрь дома. Движения её были отточенными, почти ритуальными — видно было, что она проделывала это тысячи раз. Селена молча наблюдала за ней, пытаясь запомнить планировку дома, расположение комнат, возможные пути отхода. Если представится шанс бежать, она должна быть готова. Наконец они оказались в гостиной — просторной, но такой же мрачной и безжизненной, как и всё в этом доме. Селена, не спрашивая разрешения, устало рухнула на старый, продавленный диван, обтянутый выцветшим бархатом, и запрокинула голову на спинку. Каждая клеточка её тела требовала отдыха, кричала о нём, молила — но напряжение, повисшее в воздухе, тяжёлое и липкое, не позволяло расслабиться даже на секунду. Она была натянута как струна, готовая лопнуть в любой момент. — Почему мы здесь? — уже, наверное, в сотый раз спросила Елена, не выдержав затянувшегося молчания. Её голос звенел от напряжения и плохо скрываемого страха. Селена устало прикрыла глаза, не меняя позы. — Елена... она всё равно ничего не скажет. Ты можешь спрашивать до рассвета, но ответа не получишь. Лучше попытайся наслаждаться хотя бы тем, что мы обе пока ещё живы. Это, знаешь ли, уже неплохой результат для девушек, похищенных вампирами. Роуз, стоявшая у окна и проверявшая, плотно ли задёрнуты шторы, раздражённо вздохнула. Её плечи напряглись. — Вы продолжаете задавать мне одни и те же вопросы так, будто однажды я вдруг передумаю и решу ответить. Этого не случится. Смиритесь. — А почему бы и нет? — нахмурилась Елена, и в её голосе прозвучала та самая упрямая нотка, которая была их фамильной чертой. — Мы заперты здесь, выбраться не можем, ты сильнее нас в десятки раз... Что тебе мешает хотя бы объяснить, зачем всё это? Просто сказать нам правду? Это ведь ничего тебе не стоит. Селена тихо выдохнула, не открывая глаз. — Ещё один вопрос... и она нас снова вырубит. — Самое меньшее, что ты можешь сделать, — продолжила Елена, стараясь говорить спокойно, хотя страх всё отчётливее звучал в её голосе, прорываясь сквозь напускную храбрость, — это сказать, что тебе от меня нужно. Зачем я здесь? Что ты собираешься со мной сделать? — От нас, — спокойно поправила её Селена, наконец открывая глаза и приподнимая голову со спинки дивана. Она перевела внимательный, изучающий взгляд на Роуз. — Что тебе нужно от нас. Елена молча кивнула, принимая поправку. Роуз повернулась к ним лицом. Её глаза — холодные, тёмные, ничего не выражающие — скользнули по Елене и остановились на Селене. — Лично мне от вас ничего не нужно, — ответила она ровно, и её голос прозвучал как-то... отстранённо. — Я всего лишь... служба доставки. На последних словах её взгляд невольно задержался на Селене — дольше, чем требовалось. Не настороженно. Не враждебно. Почти... опасливо. Так смотрят на того, кто представляет собой неизвестную, непредсказуемую угрозу. И Селена сразу это заметила. Её волчьи инстинкты, отточенные за последние месяцы, уловили этот мимолётный проблеск страха в глазах вампирши, и внутри неё что-то щёлкнуло. Она медленно прищурилась, и её голос стал тише, опаснее. — Тогда объясни мне одну вещь. В комнате стало подозрительно тихо. Даже Елена замерла, чувствуя, как изменилась атмосфера. — Моя сестра — двойник. Я понимаю, почему кому-то могла понадобиться именно она. Кэтрин, Элайджа, Первородные — все охотятся за ней. Но зачем было похищать меня? — Она выдержала паузу, и её глаза впились в Роуз, не давая той отвести взгляд. — Я не двойник. Я не ведьма. Я обычный оборотень, который даже не прошёл полное обращение. Не думаю, что от меня есть хоть какая-то польза. Роуз почти сразу отвела взгляд — слишком быстро, слишком поспешно. Она повернулась обратно к шторе, делая вид, что проверяет крепления. — Ты просто оказалась рядом. Случайность. Мы не планировали тебя брать. Селена недоверчиво усмехнулась, и этот смех был похож на скрежет металла. — То есть ты хочешь сказать, что решила похитить ещё и меня... просто за компанию? Чтобы Елене не было скучно? — Она коротко рассмеялась, но в её голосе не было ни капли веселья, только холодный, режущий сарказм. — Серьёзно? Даже для безумия это звучит слишком глупо. Я не куплюсь на это. Ты лжёшь. Роуз промолчала. Она стояла спиной к ним, и её напряжённые плечи, её застывшая поза говорили больше, чем любые слова. И именно это молчание — это красноречивое, оглушительное молчание — окончательно убедило Селену в том, что вампирша лжёт. Что её похитили не случайно. Что она здесь по какой-то другой причине — причине, которую Роуз отчаянно пытается скрыть. — Доставка... кому? — осторожно спросила Елена, нарушая тишину. — Элайдже? Ты говорила это имя раньше. Роуз медленно повернулась, и на её губах появилась тень усмешки. — Надо же... два очка вашей способности подслушивать чужие разговоры. Оказывается, когда вы не спорите, вы вполне способны слушать. Селена лишь устало закатила глаза, откидываясь обратно на спинку дивана. — Дай угадаю... очередной древний вампир с комплексом бога? Кажется, я уже слышала это имя. Элайджа. Звучит как название дорогого коньяка. Роуз кивнула, игнорируя её сарказм. — Он один из Первородных. Один из тех, кто правит этим миром уже тысячу лет. — Что ещё за Первородные? — искренне нахмурилась Селена, и в её голосе прозвучало неподдельное любопытство, смешанное с раздражением. — Звучит как название какой-то секты. Роуз тяжело вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, словно она объясняла прописные истины неразумным детям. — Сколько же вопросов... — она покачала головой. — Разве братья Сальваторе никогда не рассказывали вам историю происхождения вампиров? Они ведь практически ваши опекуны. Селена пожала плечами, и в этом движении было что-то от той беззаботной девушки, которой она была до всего этого. — Если честно... меня это никогда особо не интересовало. Вампиры, оборотни, проклятия — я как-то больше сосредоточена на том, чтобы выжить, а не на том, чтобы изучать историю. У меня нет времени на лекции. Елена бросила на неё красноречивый взгляд — тот самый, который говорил «сейчас не время для шуток». — Ты ведь знаешь Дэймона и Стефана? — спросила она, обращаясь к Роуз. — Я знаю о них, — спокойно ответила вампирша, и в её голосе промелькнула тень какого-то давнего воспоминания. — Много лет назад одна моя подруга пыталась познакомить меня со Стефаном. Говорила, что он один из хороших вампиров — благородный, сострадательный, с моральными принципами. — Она усмехнулась, и в этой усмешке было что-то горькое. — Но хорошие мужчины никогда не были в моём вкусе. Слишком скучно. Слишком предсказуемо. — Ну, Дэймон вообще существует в единственном экземпляре, — с лёгкой, почти мечтательной улыбкой заметила Селена. — Он как редкий вид таракана — невозможно вывести, и почему-то ты к нему привязываешься. Елена тут же сердито посмотрела на неё, и в её взгляде читалось явное неодобрение. — Селена. — Что? — невинно отозвалась та. — Сейчас не время восхищаться Дэймоном. Мы в плену. Нас похитили. — Никогда не бывает неподходящего времени восхищаться Дэймоном. Это универсальное правило. Кроме того, он, возможно, сейчас идёт нас спасать, так что я оказываю ему моральную поддержку на расстоянии. Даже Роуз — сама Роуз, вампирша с ледяным лицом и бесстрастными глазами, — едва заметно усмехнулась. Лишь уголками губ. Но Селена заметила. И мысленно поставила себе галочку. Однако уже через секунду лицо Роуз вновь стало серьёзным, словно захлопнулась невидимая дверь. Она закрыла книгу, лежавшую на подлокотнике кресла — старый, потрёпанный томик в кожаном переплёте, — и повернулась к сёстрам. Её движения стали собранными, деловыми. — Мы с Тревором скрываемся уже больше пятисот лет. — Её голос звучал спокойно, но в нём чувствовалась та особая, смертельная усталость человека, который слишком долго живёт в постоянном страхе. Усталость, смешанная с обречённостью. — Каждый день. Каждую ночь. Пять веков — это очень долгий срок, чтобы бежать. Мы хотим использовать тебя, Елена, чтобы выторговать себе прощение за одну очень старую ошибку. Ошибку, которая стоила нам всего. Она снова посмотрела на Селену — коротко, почти мельком. — А ты... просто оказалась рядом. Не более. Селена ничего не ответила. Она сидела на диване, закинув ногу на ногу, и её лицо было непроницаемым. Но внутри неё крутились шестерёнки. Она больше не верила ни единому слову Роуз. Слишком много нестыковок. Слишком много странных взглядов. Слишком много страха в глазах вампирши, когда та смотрела на неё. Что-то здесь не так. Что-то, чего Роуз не договаривает. — Но зачем Первородным нужна Елена? — спросила она, переводя разговор в другое русло. — Если она действительно настолько важна, что вы готовы рисковать жизнью, похищая её... почему? Что в ней такого особенного, кроме того, что она — копия Кэтрин? — Потому что она двойник Петровой. — Роуз произнесла это так спокойно, словно говорила о погоде. — Она — ключ. Ключ к снятию древнего проклятия. — Какого ещё проклятия? — нахмурилась Елена, подаваясь вперёд. — Проклятия солнца и луны? Я слышала о нём. Это то, о чём говорила Кэтрин? — Приятно встретить человека, который хотя бы немного знает историю, — сухо заметила Роуз. — Да, именно о нём. О проклятии, которое держит оборотней в рабстве луны, а вампиров — в рабстве солнца. Точнее, так гласит легенда. — Если она ключ... то при чём здесь лунный камень? — спросила Селена, и в её голосе прозвучало искреннее замешательство. — Мы столько месяцев искали его, думали, что он — решение... Роуз покачала головой, и в этом движении было что-то почти печальное. — Все думают, что лунный камень способен снять проклятие. Это самый распространённый миф. — Она сделала короткую паузу, и воздух в комнате стал тяжелее. — Но это ложь. Ложь, которую распространяли веками. Сёстры одновременно подняли на неё взгляд, и их лица отразили одинаковое потрясение. — Камень лишь удерживает проклятие связанным, — продолжила Роуз, и её голос стал тише, мрачнее. — Как замок. Как печать. Он не снимает его — он не даёт ему разрушиться окончательно. А снять проклятие можно только одним способом. Она посмотрела прямо на Елену — долгим, тяжёлым взглядом, в котором читался приговор. Селена почувствовала, как внутри всё болезненно сжалось, скрутилось в тугой узел. Она уже знала, что услышит дальше. Знала — и боялась этого. — Каким? — спросила она, и её голос прозвучал тихо, почти шёпотом. — Жертвоприношением. Слова упали в тишину, как камни в воду. В комнате стало настолько тихо, что, казалось, можно было услышать, как бьются их сердца — два сердца, бьющихся в унисон, охваченных одним страхом на двоих. — Кровью двойника, — закончила Роуз, и каждое слово прозвучало как смертный приговор, как удар топора, как захлопнувшаяся дверь склепа. — Чтобы снять проклятие... умереть должна именно ты, Елена. Твоя кровь — это цена. Твоя жизнь — это плата. Селена резко поднялась на ноги прежде, чем успела осознать, что делает. Это было чисто инстинктивное движение — движение волчицы, защищающей свой выводок. Страх, который она испытывала секунду назад, мгновенно сменился яростью — горячей, ослепляющей, всепоглощающей. Она сделала шаг вперёд, становясь между сестрой и Роуз, заслоняя Елену собой, и её глаза вспыхнули тем самым волчьим огнём, который появлялся только в моменты смертельной опасности. — Только через мой труп. — Её голос прозвучал тихо, но именно эта тишина — этот ледяной, звенящий шёпот — была страшнее любого крика. — Пока я жива, никто даже пальцем её не тронет. Никто. Ни Элайджа, ни Первородные, ни ты. Вы меня поняли? Несколько секунд Роуз молча смотрела на неё. Её лицо оставалось бесстрастным, но в глазах промелькнуло что-то — что-то похожее на... уважение? Любопытство? Будто она пыталась понять, действительно ли эта хрупкая на вид девушка — связанная, израненная, едва держащаяся на ногах — готова умереть за сестру. И, судя по тому, что она увидела в глазах Селены, ответ был очевиден. А затем Роуз просто отвела взгляд. Ничего не сказала. Не стала спорить. Не стала угрожать. Просто отвела взгляд — и это молчание было красноречивее любых слов. — Расскажи нам ещё, — неожиданно попросила Елена, и её голос, только что дрожавший от страха, теперь звучал твёрже. Тревор, всё это время молча стоявший в дверном проёме и наблюдавший за разговором со скучающим видом, тихо усмехнулся. Он оттолкнулся от косяка и скрестил руки на груди. — Надо же... плен сделал тебя гораздо настойчивее. Раньше ты была тихой, запуганной девочкой, а теперь — посмотрите-ка — задаёшь вопросы, требуешь ответов. Мне нравится эта перемена. — Что именно ты хочешь узнать? — спросила Роуз. — От кого вы бегаете? — выпалила Елена, и в её голосе прозвучал вызов. Селена шумно выдохнула, снова опускаясь на диван, и потёрла виски кончиками пальцев. — Она ведь уже ответила. Ты что, не слушала? Первородные. Древние. Злые. Жаждут крови. — От Первородных, — подтвердил Тревор и посмотрел на Селену с тенью уважения. — А ты очень быстро всё схватываешь. Для человека, который только что был без сознания. На лице Селены появилась короткая, довольная улыбка — та самая, которая означала, что она оценила комплимент, но не собирается расслабляться. — Спасибо. Я вообще талантливая. — Да, но что это вообще значит? — не унималась Елена, и в её голосе прозвучало раздражение, смешанное с отчаянием. — Первородные? Что это за слово? Почему вы так их боитесь? — Первородная семья. — Голос Тревора стал серьёзнее, и его обычная насмешливая интонация исчезла, уступив место чему-то похожему на благоговейный ужас. — Самые первые вампиры в истории. Те, от кого произошли все остальные. Они не просто сильные — они невероятные. Их невозможно убить обычным колом. Они старше, чем большинство цивилизаций. И однажды... — он горько усмехнулся, и в этой усмешке было столько сожаления, что даже Селена на мгновение посмотрела на него иначе, — я совершил самую большую ошибку в своей жизни. Доверился Катерине Петровой. Роуз устало покачала головой, и её голос прозвучал как эхо его слов. — А я решила разделить последствия этой ошибки вместе с ним. Потому что любила его. Потому что думала, что мы справимся. Пятьсот лет назад — а мы до сих пор расплачиваемся. Селена тихо фыркнула, и в этом звуке было больше горечи, чем веселья. — Почему меня вообще не удивляет, что во всём снова замешана Кэтрин? Эта женщина как вирус — куда ни плюнь, везде её следы. — Я помог ей избежать судьбы, которая была ей предназначена, — продолжил Тревор, и его голос стал глуше, словно он прокручивал в голове события пятивековой давности. — Она должна была стать жертвой. Её кровь должна была снять проклятие. Но я... я помог ей бежать. И с тех пор они охотятся за нами. Элайджа. Клаус. Вся их семья. — Уже больше пятисот лет, — добавила Роуз тихо. — Пятьсот лет страха. Пятьсот лет бегства. Мы устали. Мы просто хотим, чтобы это закончилось. Селена покачала головой, и на её губах появилась кривая, невесёлая усмешка. — Тогда вы ничем не лучше братьев Сальваторе. Им тоже разрушила жизнь одна и та же женщина. У вас, вампиров, должно быть, какой-то общий вирус — влюбляться в Кэтрин и потом страдать веками. Тревор вопросительно поднял бровь, и в его глазах промелькнул интерес. — В каком смысле? — Вы все совершили одну и ту же ошибку. — Она невесело усмехнулась. — Решили, что Кэтрин Пирс заслуживает доверия. Посмотрели в эти карие глаза, увидели эту ангельскую улыбку — и купились. Как школьники. А она использовала вас. Каждого из вас. Потому что Кэтрин всегда использует. Роуз тяжело вздохнула, и в этом вздохе было столько усталости, что даже Селена почувствовала укол сочувствия. — Именно поэтому второй раз мы её уже не совершим. Мы больше не позволим ей нас обмануть. Именно поэтому мы здесь. Именно поэтому мы хотим использовать Елену — чтобы наконец освободиться. С этими словами она кивнула Тревору, и они вместе вышли из комнаты. Дверь за ними закрылась с тихим, но окончательным щелчком, и сёстры снова остались одни. Некоторое время они молчали, переваривая услышанное. Тишина была густой, вязкой, наполненной страхом и надеждой одновременно. Затем Елена опустила взгляд и заметила небольшой, свёрнутый лист бумаги, лежавший на полу у самого порога — там, где только что стоял Тревор. Она быстро наклонилась, схватила его дрожащими пальцами и развернула. Её лицо сразу изменилось — исчез страх, исчезла тревога, а на губах появилась слабая, дрожащая, но искренняя улыбка. Та улыбка, которая появляется, когда после долгой ночи видишь первый луч рассвета. — Селена... — прошептала она, и в её голосе прозвучало что-то, чего не было уже много часов: надежда. Она протянула записку сестре. Та взяла её, развернула — и почувствовала, как впервые за всё время внутри становится немного легче. Словно кто-то снял с её груди невидимый камень. «Дэймон и Стефан идут за вами обеими. — Б.» Селена крепче сжала записку в пальцах, чувствуя, как хрустит бумага. Бонни. Это была Бонни. Каким-то чудом, каким-то ведьмовским способом она сумела передать им весточку. Значит, они знают, где они. Значит, помощь уже в пути. — Они идут, — прошептала она, и её голос дрогнул от с трудом сдерживаемых эмоций. — Они идут за нами. И впервые после похищения — после удара головой о машину, после пробуждения в незнакомой комнате со связанными руками, после укуса на шее Елены и холодных взглядов Роуз — она действительно поверила, что они не останутся здесь одни. Что этот кошмар закончится. Что они выберутся. И когда они это сделают, она лично проследит за тем, чтобы каждый, кто причинил боль её сестре, заплатил сполна.

***

Перед дверью внезапно воцарилась такая тяжёлая, давящая тишина, что казалось, будто даже сам воздух перестал двигаться. Он застыл, сгустился, стал плотным и вязким, как вода на глубине, и каждый вдох давался с трудом. Ни единого звука. Ни скрипа половиц. Ни шороха ветра за окнами. Только тишина — абсолютная, звенящая, предвещающая беду. А затем лицо Тревора стремительно побледнело. Краски схлынули с него в одно мгновение, как вода уходит в песок, оставляя после себя лишь серую, безжизненную маску. В его глазах — тех самых, что ещё минуту назад смотрели на них с насмешливым превосходством, — вспыхнул настоящий, животный, ничем не прикрытый ужас. Тот ужас, который не спрятать за бравадой и не заглушить сарказмом. — Он здесь... — едва слышно выдохнул вампир, резко отступая назад, словно дверь перед ним вдруг раскалилась добела. Его голос дрожал так сильно, что слова ломались, рассыпались на слоги, будто каждое давалось ему через силу. — Он здесь... Господи... он здесь... Селена и Елена мгновенно переглянулись. Один короткий, быстрый взгляд, в котором было всё: страх, непонимание, молчаливый вопрос «что происходит?». Страх, который до этого они отчаянно пытались заглушить, спрятать поглубже, задвинуть за браваду и сарказм, снова ледяной, пробирающей до костей волной прокатился по телу Селены. Она почувствовала, как волосы на затылке встали дыбом — волчий инстинкт, древний и безошибочный, кричал об опасности громче любого голоса. — Это была ошибка... — прошептал Тревор, судорожно проводя рукой по волосам, и его пальцы дрожали так, словно он только что пережил удар током. Он начал метаться по комнате, как загнанный зверь в клетке, натыкаясь на мебель, не замечая ничего вокруг. — Господи... какая же это была ошибка... Я должен был догадаться... должен был понять... Селена крепче переплела свои пальцы с пальцами Елены. Её рука была холодной, но хватка — крепкой, почти судорожной. Она чувствовала, как ладонь сестры дрожит почти так же сильно, как её собственная, и этот общий страх почему-то придавал сил. — Ошибка?.. — её голос сорвался на повышенный тон. — Ты сейчас серьёзно? Мы вообще-то всё это время были частью этой ошибки! Ты похитил нас, ты пил кровь моей сестры, ты держал нас взаперти — и теперь говоришь, что это была ошибка?! Тревор даже не посмотрел в её сторону. Он будто перестал замечать всё вокруг — стены, комнату, пленниц. Его мысли были заняты только одним человеком. Только одним именем. Только одним страхом. — Селена! — резко одёрнула её Роуз, и в её голосе прозвучал металл. Молодая волчица подняла на неё полный возмущения взгляд, готовая разразиться новой тирадой, но вампирша уже отвернулась. Она повернулась к Тревору, и, несмотря на собственное напряжение, на собственный страх, который выдавали побелевшие костяшки её пальцев, её голос звучал удивительно спокойно. Той спокойной уверенностью, которая появляется только у тех, кто привык быть сильным за двоих. — Посмотри на меня. — Она подошла ближе и уверенно взяла его за плечи, встряхнув с той силой, которая заставила его на мгновение замереть. — Нет. Мы выберемся. Мы всегда выбирались. Слышишь меня? Она заставила его посмотреть себе в глаза — не отворачиваться, не прятать взгляд, — и в её глазах горела та самая решимость, которая помогала им выживать пять столетий. — Ты должен мне доверять. Доверять нам. Как доверял всегда. Мы справимся. Мы найдём выход. Но Тревор лишь отчаянно покачал головой, и в этом движении было столько обречённости, что даже у Селены на мгновение сжалось сердце. — Нет... — он тяжело дышал, его грудная клетка вздымалась и опускалась в бешеном ритме, словно ему не хватало воздуха. — Ты не понимаешь... Ты не знаешь его так, как знаю я. Он хочет моей смерти, Роуз! Он хочет не просто наказать меня — он хочет стереть меня с лица земли! За Кэтрин! За всё! В его голосе больше не осталось ничего, кроме паники — чистой, концентрированной, животной паники, которая лишала рассудка и заставляла забыть обо всём, кроме желания бежать. — Он хочет их гораздо сильнее, чем тебя, — тихо ответила Роуз, и в её голосе прозвучала та самая холодная, отрезвляющая правда, которая была страшнее любой угрозы. Селена почувствовала, как внутри всё похолодело. Эти слова упали в тишину, как камни в воду, и от них пошли круги — круги страха, непонимания, ужаса. Она незаметно начала осматриваться по сторонам, её взгляд метался от окна к двери, от двери к камину, от камина к тяжёлой кочерге, стоявшей в углу. Окна. Забаррикадированы. Двери. Охраняются. Любой предмет. Любая возможность сбежать. Любой шанс. Но шанса не было. Совсем. — Я не могу этого сделать! — почти закричал Тревор, и его голос сорвался на истерический фальцет. — Если ты отдашь ему девушек, тебя он, возможно, пощадит... ты всегда ему нравилась, он уважал тебя... но мне нужно исчезнуть. Немедленно. Сейчас же. Пока он не... Роуз неожиданно мягко улыбнулась. Совсем не так, как раньше — не холодной, отстранённой улыбкой вампирши, а чем-то тёплым, почти человеческим. Она осторожно взяла его ладони в свои — его дрожащие, холодные пальцы в её тёплых, уверенных, — и этот жест был настолько интимным, настолько личным, что Селена на мгновение почувствовала себя неловко, словно подглядывала за чем-то, что не предназначалось для чужих глаз. — Эй... — её голос стал почти ласковым, и она заглянула ему в глаза с той нежностью, которая бывает только у людей, связанных веками. — Кто мы? Тревор на секунду закрыл глаза, и его дыхание чуть замедлилось. Он сглотнул, и его кадык дёрнулся. — Мы... семья. — Он снова сглотнул, и на его глазах блеснули слёзы. — Семья навсегда. Роуз тепло сжала его руки, и в этом простом жесте было больше слов, чем в любых клятвах. — Именно. Семья навсегда. И мы не бросаем друг друга. Никогда. Эта простая фраза словно на мгновение успокоила его. Его плечи опустились, дыхание выровнялось, и панический блеск в глазах чуть померк. Но лишь на мгновение. Потому что он знал то, чего не знала Роуз. Он знал Клауса. Елена внимательно наблюдала за ним, за тем, как он буквально мечется по комнате, как его глаза бегают от окна к двери, как пальцы теребят край рубашки. И вдруг она произнесла — тихо, почти шёпотом, но в этом шёпоте было столько осознания: — Ты боишься... Это прозвучало не как вопрос. Скорее как удивлённое, почти неверящее осознание. Осознание того, что их похититель, их мучитель, вампир, проживший пять веков, — смертельно, до дрожи в коленях напуган. — Очень боишься, — добавила она, и её голос дрогнул. Именно в этот момент раздался стук в дверь. Один. Единственный. Спокойный. Неторопливый. Почти вежливый. Три коротких удара, которые могли бы принадлежать кому угодно — соседу, пришедшему за солью, почтальону, доставившему посылку. Но этого оказалось достаточно. В комнате мгновенно наступила абсолютная, мёртвая тишина. Даже Тревор перестал дышать. Селена почувствовала, как сердце болезненно, с глухим стуком ударилось о грудную клетку, а затем замерло, пропуская удар. Каждый из присутствующих словно окаменел, превратился в статую, боясь пошевелиться, боясь издать хоть звук. Она перевела взгляд на Роуз и прошептала — тихо, почти умоляюще, и в этом шёпоте было больше отчаяния, чем она хотела бы показать: — Не делай этого... пожалуйста... просто отпусти нас. Она крепче прижалась к сестре, чувствуя, как Елена дрожит всем телом. — Мы никому ничего не скажем. Мы просто исчезнем. Ты никогда нас больше не увидишь. Просто... отпусти нас. Пожалуйста. Роуз несколько секунд молча смотрела на неё. В её глазах — этих холодных, веками не выражавших эмоций глазах — мелькнуло что-то похожее на сожаление. На мимолётную, почти незаметную тень сочувствия. Но оно исчезло так же быстро, как появилось, сменившись привычной ледяной решимостью. Она повернулась к Тревору и сказала — тихо, но твёрдо: — Оставайся здесь. Не издавай ни звука. Что бы ни случилось. Я справлюсь. И прежде чем кто-либо успел что-то сказать — прежде чем Селена успела выкрикнуть ещё одну мольбу, прежде чем Елена успела вцепиться в её руку, — она исчезла с вампирской скоростью, растворившись в воздухе, как призрак. Селена невольно задержала дыхание. В наступившей тишине каждый звук казался оглушительным. За дверью послышались шаги. Спокойные. Размеренные. Уверенные. Шаги человека, который никогда в жизни не сомневался в собственной силе. Шаги того, кто знал: все двери открываются перед ним, все враги падают ниц, все дороги ведут туда, куда он пожелает. Спустя несколько мучительно долгих мгновений дверь медленно, почти торжественно открылась. В комнату вошёл высокий мужчина в идеально сидящем тёмном костюме — безупречный, словно сошедший со страниц модного журнала. Каждая деталь его облика была выверена до мелочей: дорогая ткань пиджака, приглушённый блеск запонок, начищенные до зеркального блеска туфли. Но дело было не в одежде. Дело было в том, как он двигался. Как он смотрел. Как само пространство вокруг него, казалось, подчинялось его воле. От него исходила странная, необъяснимая, почти осязаемая сила, которая буквально заставляла всех вокруг замолчать, замереть, затаить дыхание. Харизма древнего хищника, которому не нужно доказывать своё превосходство — оно и так очевидно. Селена застыла. Она не могла понять, почему сердце вдруг болезненно сжалось, сбилось с ритма, пропуская удары один за другим. Почему воздух вдруг стал теплее. Почему страх, только что сжимавший горло ледяной рукой, вдруг отступил, уступив место чему-то совершенно иному — странному, необъяснимому чувству, похожему на... узнавание? Она никогда прежде не видела этого мужчину. Никогда не встречала его в Мистик-Фоллс. Никогда не слышала его голоса. И одновременно ей казалось, будто она знала его всю свою жизнь. Будто какая-то незримая, спрятанная глубоко внутри часть её души уже давно была с ним знакома. Будто она ждала его. Мужчина медленно, почти лениво перевёл взгляд на Елену, и его глаза — тёмные, глубокие, хранящие в себе тысячелетнюю мудрость и тысячелетнюю тьму, — на мгновение сузились. В следующую секунду он оказался рядом с ней так быстро, что человеческий глаз едва мог уловить движение — просто мгновение назад он стоял в дверях, и вот он уже возле неё, и воздух даже не шелохнулся. Он осторожно, почти деликатно вдохнул её запах — один короткий, точный вдох, — и его лицо изменилось. Брови дрогнули, на лбу проступила едва заметная морщина. — Человек... — произнёс он, и в его голосе впервые прозвучало искреннее, неподдельное удивление, смешанное с чем-то похожим на разочарование. — Это невозможно. Ты должна быть... Он осёкся, не закончив фразу, и медленно посмотрел ей в глаза. — Здравствуй. Как тебя зовут? Роуз, всё это время стоявшая в стороне, осторожно сделала шаг вперёд, и её голос прозвучал тихо, почти робко — не так, как раньше: — А это... — она посмотрела на Селену, и в её взгляде промелькнуло что-то, чего Селена не могла расшифровать, — вторая девушка. Мы взяли их обеих. Селена резко повернулась к ней, и в её глазах вспыхнула злость — яркая, обжигающая, та самая, которая помогала ей не сломаться все эти часы. — Ты сказала, что я оказалась здесь случайно. — Её голос стал ледяным, каждое слово чеканилось, как приговор. — Ты солгала. С самого начала солгала. Я не случайно здесь — я нужна тебе для чего-то. Так скажи — для чего? Но мужчина уже не слышал её. Он не слышал ни Роуз, ни Елену, ни Тревора, застывшего в углу. Он смотрел только на неё. На Селену. Так, будто весь остальной мир перестал существовать — будто стены комнаты растворились, будто время остановило свой бег. В его глазах постепенно появлялось что-то очень похожее на потрясение. Неверие. Надежда — та самая, которую он запретил себе испытывать много веков назад. И боль — глубокая, застарелая, прожившая слишком много столетий. Он сделал медленный, почти неуверенный шаг вперёд — и это была поступь не древнего хищника, а человека, который боится спугнуть чудо. — Нет... — едва слышно прошептал он, и его голос — этот бархатный, уверенный голос — дрогнул впервые за тысячу лет. — Ты... Он словно не мог заставить себя закончить предложение, словно слова застревали в горле, отказываясь выходить наружу. — Ты не можешь быть... не можешь быть ею. Последнее слово прозвучало почти беззвучно — лишь движение губ, лишь выдох. Он смотрел на девушку так, словно перед ним возникло настоящее чудо, словно сама судьба, над которой он так долго насмехался, решила наконец вознаградить его за все столетия ожидания. — Здравствуй, — произнёс он снова, и теперь в его голосе звучало что-то иное — тепло, смешанное с благоговением. Селена нервно сглотнула, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Она не понимала, что происходит. Не понимала, почему этот незнакомец смотрит на неё так, словно она — ответ на вопрос, который он задавал вечность. — Привет... — ответила она, и её голос прозвучал неуверенно, почти робко, совсем не так, как ей хотелось бы. Она сама не понимала, почему рядом с ним ей было одновременно страшно — до дрожи, до холодного пота на спине, — и удивительно спокойно. Словно сердце, вопреки разуму, не воспринимало его как врага. Словно какая-то древняя, инстинктивная часть её души уже знала его. — Мы... знакомы? — спросила она, и в её голосе прозвучало искреннее замешательство. Мужчина молчал ещё несколько секунд, просто глядя на неё. Затем очень тихо, почти интимно спросил: — Как тебя зовут? Селена невольно посмотрела на Елену, ища поддержки, ища подсказки — как реагировать, что говорить? Та выглядела не менее растерянной, её глаза были широко распахнуты, а губы приоткрыты в немом изумлении. — Я... — она снова перевела взгляд на незнакомца, и её голос дрогнул. — Селена. Селена Гилберт. А вы?.. Он едва заметно улыбнулся. Очень грустно. Очень тепло. Так, как улыбаются люди, которые наконец нашли то, что искали всю жизнь, и боятся, что это окажется сном. — Селена... — повторил он, словно пробуя её имя на вкус, и оно звучало в его устах как музыка. Он медленно приблизился — осторожно, плавно, как подходят к дикому зверю, чтобы не спугнуть. Селена инстинктивно сделала шаг назад, и её плечи напряглись. — Что... вам нужно? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая оборонительная нотка, которая всегда появлялась, когда она чувствовала себя уязвимой. Он остановился, не желая пугать её ещё сильнее. Поднял руки — открытые ладони, жест мира. — Ничего. — Его голос неожиданно стал удивительно мягким, бархатным, обволакивающим. — Я не причиню тебе вреда. Никогда. Я лишь хочу кое-что увидеть. — Он осторожно указал взглядом на её шею. — Если позволишь... Селена колебалась несколько долгих секунд, глядя в его глаза — эти невозможные, древние глаза, в которых она видела сейчас не угрозу, а что-то совершенно иное. Что-то, чему она не могла подобрать название. Затем она нерешительно кивнула. Медленно, словно во сне, убрала волосы на одно плечо, открывая затылок и шею — туда, где под ухом, скрытая до этого воротником, проступала та самая отметина. Та, которую она всегда считала обычным родимым пятном. Мужчина поднял руку. Его пальцы — длинные, изящные, — почти невесомо коснулись небольшой метки на её коже. Прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, как касание крыла бабочки. Но в ту же секунду по телу Селены пробежала странная, необъяснимая дрожь. Не болезненная. Совсем наоборот. Тёплая. Успокаивающая. Необъяснимо родная. Словно электрический разряд прошёл от его пальцев через всё её тело, зажигая что-то глубоко внутри — что-то, что спало до этого момента и теперь проснулось. Она растерянно нахмурилась, не понимая, почему одно-единственное прикосновение этого совершенно незнакомого человека заставило её сердце забиться быстрее. Почему её дыхание перехватило, а по коже побежали мурашки. Почему ей вдруг захотелось прижаться к нему и никогда не отпускать. Словно её душа — та самая глубинная, волчья, инстинктивная часть её сущности — узнала то, чего пока ещё не мог понять разум. Элайджа улыбнулся ей — спокойно, почти мягко, с тем холодным, почти отстранённым выражением, которое всегда выдавало в нём не просто уверенность, а глубокое, вековое понимание людей и их слабостей. Он знал, насколько Селена важна для Клауса, — знал, что в каком-то смысле она слишком чиста для него, слишком живая и настоящая для того тёмного мира, в котором жил Первородный. И всё же в этом знании теплилась странная, почти опасная надежда — что именно она может стать для него тем самым искуплением и спасением, которого он сам, возможно, никогда не искал. Его взгляд на мгновение задержался на её лице: раненый лоб, усталые глаза, тени под ресницами, следы того, что ей пришлось пережить за последние часы. Запёкшаяся кровь на виске. Ссадины на запястьях. И в этом взгляде не было жалости — жалость была чувством, которого Элайджа не испытывал уже много веков, — но была внимательность. Острая, точная, почти хирургическая. Он оценивал масштаб ущерба — не для того, чтобы наказать виновных (этим займётся Клаус), а для того, чтобы понять, насколько серьёзно её состояние. — Ты в порядке? — спросил он ровно, и в его голосе не было ни фальшивой заботы, ни притворного участия — только констатация вопроса. Она подняла на него глаза так резко, будто само слово «в порядке» показалось ей оскорбительной насмешкой. — Я выгляжу так, будто в порядке? — холодно отрезала она, и в голосе не было ни капли мягкости, только усталость и вызов. Тот самый вызов, который был её сутью. — Меня похитили. Меня связали. Мне разбили голову о собственную машину. Мою сестру укусили у меня на глазах. Нет, я не в порядке. Элайджа не стал спорить. Он лишь слегка кивнул, будто принимая этот ответ как единственно возможный в их обстоятельствах. Он уважал честность. Особенно такую — грубую, нелакированную, идущую от самого сердца. — Что ж... — произнёс он, и его голос снова стал деловым, — нам предстоит долгий путь. Пора отправляться. Ты, твоя сестра и я. Селена ничего не ответила, только крепче сжала руку Елены, будто это прикосновение было единственным, что удерживало её в реальности. Елена, в свою очередь, на секунду сильнее сжала её пальцы в ответ — почти незаметно, но достаточно, чтобы в этом жесте было обещание. Обещание не отпускать. Обещание быть рядом. Что бы ни случилось. — Пожалуйста... — тихо, почти сорванным голосом обратилась Елена к Роуз, и в её взгляде смешались страх и отчаянная, умирающая надежда. — Не дай ему забрать нас. Ты сказала, что мы — просто доставка. Ты сказала, что не хочешь нам зла. Пожалуйста... Роуз не успела ответить. Элайджа уже сделал шаг вперёд, и воздух вокруг него будто стал плотнее, тяжелее, напряжённее. Сама атмосфера в комнате изменилась. — Ещё одно последнее дело — и мы закончим, — произнёс он спокойно, словно речь шла о чём-то совершенно обыденном. Об уплате старого долга. О закрытии затянувшегося счёта. И в этот момент его взгляд остановился на Треворе. Тот всё это время стоял в углу комнаты, вжавшись в стену, словно надеялся, что его не заметят. Его лицо было серым, как пепел, а руки дрожали так, что ему пришлось сцепить их в замок. Когда Элайджа посмотрел на него, он вздрогнул всем телом и сделал неуверенный шаг вперёд. Этот шаг дался ему с огромным трудом — словно он шёл на эшафот. — Я так долго ждал этого дня, Элайджа... — произнёс он, и голос его дрогнул, хотя он отчаянно пытался держаться. — Пятьсот лет. Пятьсот лет я знал, что этот разговор однажды состоится. Я искренне сожалею. Обо всём. О Кэтрин. О том, что подвёл тебя. О том, что заставил Роуз разделить мою участь. На мгновение повисла тишина — густая, звенящая, наполненная ожиданием. Все замерли. Даже Селена перестала дышать. — О нет, твои извинения не требуются, — произнёс Элайджа, и его голос прозвучал почти лениво. Он отмахнулся от слов Тревора, как от надоедливой мухи. — Нет... необходимы, — настаивал Тревор, делая ещё один шаг вперёд, отчаянно цепляясь за мысль, что слова ещё могут что-то исправить. — Ты доверил мне Катерину, Элайджа. Ты доверил мне самое ценное, что у тебя было, — ключ к снятию проклятия. А я тебя подвёл. Я предал твоё доверие. Позволь мне хотя бы... Взгляд Элайджи стал чуть холоднее, но голос остался прежним — ровным, почти вежливым, что делало происходящее ещё более жутким. — О да, ты виновен. В этом нет сомнений. — Он перевёл взгляд на Роуз, и та инстинктивно напряглась, будто под этим взглядом невозможно было спрятаться. — И Роуз помогала тебе, потому что была тебе верна. Это я чту. Верность — редкое качество. Особенно в нашем мире. — Он выдержал короткую паузу, и его голос стал ниже, опаснее. — Но где была твоя верность, Тревор? Где была твоя верность, когда ты помогал Катерине бежать? Когда ты прятался от меня пять столетий? Тревор опустил глаза, не в силах выдержать этот взгляд. — Я молю о прощении. Я знаю, что не заслуживаю его. Но я молю. — Я тебе его дарую. Слово прозвучало тихо. Почти мягко. Почти по-дружески. И в этом была самая страшная жестокость — потому что в следующую секунду всё произошло слишком быстро, чтобы человеческий мозг успел это осознать. Резкое, молниеносное движение — одно слитное, неуловимое глазу. Влажный, тошнотворный хруст. И голова Тревора — та самая, что секунду назад всё ещё была на плечах, — отделилась от тела. Кровь. Кровь хлынула фонтаном, заливая пол, стены, мебель. Тело Тревора постояло ещё мгновение — как будто само не поняло, что произошло, — и рухнуло на пол с глухим, окончательным стуком. Голова откатилась в сторону, и её стеклянные, всё ещё широко распахнутые глаза уставились в потолок. На лице застыло выражение предсмертного ужаса. Роуз ахнула, резко отшатнувшись, и её рука метнулась к губам. Она не закричала — вампиры с пятисотлетним стажем не кричат, — но в её глазах промелькнула такая боль, такое глубокое, всепоглощающее горе, что Селена на мгновение забыла о собственной ненависти к ней. А сама Селена застыла, будто воздух выбили из её груди. Её глаза расширились, рот приоткрылся, но ни звука не вырвалось наружу. А затем — короткий, судорожный вдох, и ладонь сама поднялась к губам, закрывая их в попытке удержать крик. Она видела смерть раньше — много раз. Она убивала сама. Но это... это было другое. Это было хладнокровное, почти ритуальное убийство, совершённое с той же лёгкостью, с какой другие люди разбивают яйцо для омлета. — Да... мы точно трупы, — прошептала она едва слышно, и в её глазах блеснули слёзы — слёзы шока, смешанного с животным, первобытным страхом. — Мы определённо следующие. — Ты... — Роуз дёрнулась вперёд, её лицо исказилось яростью, но голос Элайджи оборвал её раньше, чем она успела закончить. Он прозвучал спокойно, почти устало: — Не стоит, Роуз. Ты знаешь, что не сможешь меня остановить. И ты знаешь, что он заслужил это. Теперь ты свободна. Свободна от него. Свободна от меня. Свободна от прошлого. Он повернулся к сёстрам, и в этом движении не было угрозы — только неизбежность. — Идёмте. Нам пора. — А как же лунный камень? — выпалила Елена слишком быстро, будто страх заставил её говорить прежде, чем она успела подумать. Слова сорвались с губ, и она тут же пожалела о них, но было поздно. Селена резко повернулась к ней, и в её взгляде вспыхнула такая ярость, смешанная с ужасом, что Елена невольно отшатнулась. — Ты что, умереть хочешь?! — прошипела она, почти сквозь зубы, и в этом шёпоте было столько отчаяния, что он был страшнее любого крика. — Ты только что видела, что он сделал с Тревором! Ты видела, как он оторвал ему голову, словно это было яблоко! А теперь ты хочешь с ним торговаться?! Элайджа даже не посмотрел на их перепалку. Его интересовало только одно. — Что ты знаешь о лунном камне? — спросил он, обращаясь к Елене. — Мы знаем, что он тебе нужен... и знаем, где он, — сказала Елена, и её голос, только что дрожавший от страха, теперь звучал с той странной, отчаянной храбростью, которая появляется у людей, когда им нечего терять. Селена резко покачала головой, и её волосы разметались по плечам. — Я не знаю. Я ничего не знаю ни о каком камне. Понятия не имею, о чём она говорит. Она бредит. Мы обе бредим. Нас ударили по голове. Элайджа перевёл взгляд на неё — долгий, изучающий, проникающий, казалось, в самую душу. И в этом взгляде не было давления — только спокойная, уверенная настойчивость. Он знал, что она лжёт. И она знала, что он знает. — Скажи мне, где он, — произнёс он мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — И я обещаю, что с тобой и твоей сестрой ничего не случится. Даю слово. Селена выпрямилась, чуть подняв подбородок, будто пыталась сохранить остатки контроля, остатки гордости. На её губах появилась фальшивая, почти вызывающая улыбка. — Меня нельзя заставить внушением. У меня иммунитет. Вербена. Так что, как бы ты ни старался, этот трюк не сработает. — Я и не собирался тебя принуждать. — В его голосе прозвучала тень удивления, словно сама мысль о принуждении была ему чужда. — Я просто спросил. Разве нельзя просто ответить? Она не ответила. Тишина затянулась, став почти невыносимой, и тогда его взгляд снова переместился на Елену. — Это так не работает, — вмешалась Елена, и в её голосе прозвучала та самая упрямая нотка, которая выводила Селену из себя. Селена закрыла лицо рукой, будто от усталости, и издала приглушённый стон. «Она что, серьёзно перечит одному из первых вампиров в истории? — пронеслось у неё в голове. — Моя сестра перечит Первородному. Мы точно умрём. Это конец. Занавес.» — Ты торгуешься со мной? — в голосе Элайджи появилась лёгкая, почти недоверчивая усмешка. Он посмотрел на Роуз, словно приглашая её разделить его изумление. — Ты видишь это? Она торгуется. — Впервые о таком слышу, — поспешно ответила та, и в её голосе прозвучала та самая нотка «я здесь ни при чём». Селена бросила на неё взгляд, полный неверия, и покачала головой. — Ну конечно... вербена, — тихо усмехнулся Элайджа, заметив тонкую цепочку на шее Елены. Он снял ожерелье — осторожно, почти деликатно, — и его голос изменился, стал глубже, проникновеннее. — Где лунный камень? — В гробнице... под развалинами церкви, — ответила Елена монотонно, безжизненно, словно слова вытягивали из неё против воли. И в тот же момент Селена почувствовала это. Будто всё тело вспыхнуло изнутри. Жар прошёлся по коже, по венам, по каждой клеточке, и на мгновение мир поплыл перед глазами — размытый, искажённый, чужой. Её глаза изменились. Зрачки сузились, радужка налилась кровью, и по лицу пробежала та самая судорога, которая предшествовала обращению. — Селена! — резко позвала Елена, и её голос прозвучал как сквозь толщу воды. Селена отшатнулась назад, тяжело дыша, будто пыталась удержать себя внутри собственного тела. Её грудь вздымалась и опускалась в бешеном ритме, пальцы дрожали, а по коже бежали мурашки. Она выставила дрожащую руку вперёд, останавливая всех, кто мог бы приблизиться. — Не подходите... — выдохнула она, и в её голосе прозвучала та самая борьба — борьба между человеком и зверем. — Это пройдёт. Уже проходит. Просто... не подходите ближе. Я не хочу... никому навредить. — Сделай глубокий вдох, Селена, — спокойно сказал Элайджа, и его голос прозвучал как якорь среди бури. — Медленно. Вдох — выдох. Ты контролируешь это. Не оно тебя. Она закрыла глаза, подчинившись голосу, как якорю, и медленно, прерывисто вдохнула. Воздух со свистом проходил сквозь стиснутые зубы. Постепенно жар начал отступать — сначала от пальцев, потом от лица, потом от груди. И через несколько мучительно долгих секунд её глаза вернулись к обычному состоянию. И именно в этот момент раздался звук разбитого стекла. Звонкий, резкий, разрывающий тишину на тысячи осколков. Все резко обернулись. Селена поняла, кто это мог быть, — и на мгновение на её губах мелькнула тень улыбки. Дэймон. Конечно, это Дэймон. Кто ещё станет вламываться в логово древнего вампира с такой показной бравадой? Но улыбка исчезла так же быстро, как появилась, когда она заметила взгляд Элайджи. — Что это? — спросил он у Роуз, и его голос стал холодным, как лезвие. — Кто ещё в доме? — Я не знаю, — честно ответила она, и в её голосе прозвучало искреннее удивление. — Здесь никого не должно быть. Только мы. Он резко схватил девушек за руки и повёл к лестнице, но они замерли у входа, словно что-то невидимое удержало их на месте. Элайджа напрягся, удерживая обеих рядом, и его глаза сузились, сканируя пространство. — Роуз! — предупреждающе произнёс он. — Если ты знаешь, кто это, скажи сейчас. — Я не знаю, кто это! — покачала она головой, и в её голосе прозвучала паника. — Клянусь! И в следующую секунду что-то пронеслось мимо — быстрое, размытое, едва различимое глазу. — Наверху! — раздался голос Стефана, и Селена почувствовала, как сердце пропустило удар от облегчения. — Внизу! — отозвался Дэймон, и в его голосе прозвучала та самая дерзость, которая была его визитной карточкой. Селена едва заметно улыбнулась. Они пришли. Они действительно пришли. Как и обещала записка Бонни. И мир окончательно сорвался в хаос. Через мгновение в руке Элайджи появился деревянный кол — он выхватил его из обломков мебели, словно это было продолжение его руки, — и напряжение достигло предела. Дэймон возник из ниоткуда: одной рукой зажал рот Селены, удерживая её от крика, а другой прижал к стене Роуз, не давая никому двинуться. Его хватка была железной, но осторожной — он не причинял боли, только фиксировал. — Тихо, волчица, — прошептал он ей на ухо, и его дыхание было горячим и быстрым. — Дай нам поработать. — Прошу прощения у всех, кого это касается... но вы совершаете огромную ошибку, если думаете, что можете одолеть меня, — произнёс Элайджа спокойно, почти уверенно. Он стоял посреди комнаты, окружённый врагами, и выглядел так, словно это он контролировал ситуацию. — Вы не сможете. Я прожил тысячу лет. Я пережил войны, эпидемии, инквизицию. Двое вампиров и одна ведьма — этого недостаточно. Я хочу, чтобы вы вернули девушек. Он взял деревянную вешалку, валявшуюся на полу, — простую, ничем не примечательную, — и сжал её в руке. — Повторяю, — раздался треск дерева, и вешалка переломилась пополам, словно спичка, — вы не можете меня победить. Я сильнее. Я быстрее. Я старше. Я хочу, чтобы вы вернули девушек на счёт три... или головы полетят с плеч. — Он выдержал паузу, и его голос стал ниже, опаснее. — Мы поняли друг друга? Слёзы текли по щекам Селены — беззвучные, горячие, солёные. Она знала — странным, необъяснимым, интуитивным знанием, — что Элайджа не причинит ей вреда. Она видела это в его глазах, чувствовала в его прикосновениях, слышала в его голосе. Но страх за Елену, за Стефана, за Дэймона — за всех, кто рисковал жизнью ради неё, — сдавливал горло сильнее любого внушения. Она дёрнулась, пытаясь вырваться из хватки Дэймона, но он лишь сильнее удержал её, покачав головой — один короткий, почти незаметный жест, который означал: «Нет. Не сейчас. Доверься мне». — Я пойду с тобой... — крикнула Елена, и её голос эхом разнёсся по комнате. — Только, пожалуйста... не трогай моих друзей. Они просто хотят мне помочь. Они здесь только ради меня. Отпусти их — и я пойду с тобой добровольно. Без сопротивления. Селена посмотрела на Дэймона — на его напряжённое лицо, на сжатые челюсти, на ту решимость, которая горела в его глазах, — и он едва заметно кивнул, будто подтверждая, что всё будет под контролем. Что у него есть план. Что он справится. — Где Селена? — резко спросил Элайджа, и его голос впервые прозвучал с той угрозой, которая заставила всех замереть. — В какую игру вы играете? Я чувствую её запах. Она здесь. Верните её. И прежде чем он успел сделать следующий шаг, всё взорвалось в движении. Вербеновая бомба — та самая, которую Бонни приготовила заранее, — ударила ему прямо в лицо, ослепляя, дезориентируя, заставляя пошатнуться. Пока он восстанавливался — а это заняло всего лишь долю секунды, — Стефан атаковал первым, нанося быстрые, точные удары. Дэймон присоединился к нему, и вдвоём они обрушили на древнего всю свою ярость, всю свою силу, всё своё отчаяние. Удар за ударом. Кол за колом. На мгновение даже казалось, что Первородного можно остановить. Что они победят. Но когда всё закончилось, и тело Элайджи застыло на полу с серыми венами, проступившими на коже, в комнате повисла тяжёлая, неверящая тишина. — О Боже мой... — выдохнула Селена, глядя на неподвижное тело древнего вампира. — Вы... вы сделали это. Вы действительно сделали это. Роуз, воспользовавшись моментом, исчезла — просто растворилась в воздухе, как будто её никогда и не было. — Отпусти её, — тихо сказала Елена, удерживая Дэймона за руку, когда он дёрнулся было за ней. — Она потеряла сегодня достаточно. Отпусти. Селена пошатнулась — адреналин схлынул так же внезапно, как появился, оставив после себя только усталость, только боль, только дрожь в коленях, — и Дэймон тут же оказался рядом, подхватывая её под локоть. — Ты ранена, — сказал он, и его голос прозвучал непривычно серьёзно. Он осторожно коснулся её лба, и его пальцы окрасились кровью. — Сильно. Нужно обработать. Она поморщилась от боли, но отстраняться не стала. — Спасибо, что спасли нас, — прошептала она, и в её голосе прозвучала та самая, неподдельная благодарность, которую она редко кому показывала. — Правда. Вы рисковали жизнью. Вы могли погибнуть. Он усмехнулся — той самой, привычной усмешкой, которая означала, что всё возвращается на круги своя. — Конечно, сексуальная волчица. Неужели ты думала, что я позволю какому-то древнему вампиру украсть мою любимую проблему? Ты моя головная боль. Я к тебе привык. Она слабо улыбнулась, и в этой улыбке было больше усталости, чем веселья. — Я тоже рада тебя видеть... но ты ещё не полностью прощён. За Мейсона. За всё. Мы ещё поговорим об этом. — С нетерпением жду, — отозвался он, и в его глазах промелькнула тень вины, которую он тут же спрятал за ухмылкой. И в этот момент Стефан, всё это время молча стоявший в стороне, произнёс то, что изменило воздух в комнате. Его голос прозвучал тихо, но каждое слово упало, как камень: — Тайлер пробудил своё проклятие оборотня прошлой ночью на балу. Селена застыла. Вся кровь отхлынула от её лица, оставляя после себя только мертвенную бледность. Её глаза расширились, а губы приоткрылись в беззвучном, неверящем шоке. — Что?.. — прошептала она, и в этом слове было всё: ужас, неверие, боль. Потому что она слишком хорошо знала, что это значит. Знала, через что ему предстоит пройти. Знала, что его жизнь уже никогда не будет прежней. — Как?.. Он ведь... он не должен был... Кто?.. Кого он убил?

***

Селена постучалась в массивную дверь особняка Локвудов, и на мгновение замерла, словно собираясь с мыслями перед чем-то куда более тяжёлым, чем обычный разговор, потому что воздух вокруг этого дома всегда казался ей наполненным памятью, напряжением и чем-то древним, что передавалось из поколения в поколение вместе с фамилией, и когда дверь наконец открылась, на пороге появилась Кэрол с той самой спокойной, почти усталой улыбкой, которая всегда скрывала больше, чем показывала. — О, привет, Селена, — мягко произнесла она, и в её голосе не было ни удивления, ни осуждения, только осторожное принятие, будто она уже давно привыкла к тому, что в их жизни всё слишком часто приходит в виде плохих новостей. Юная волчица на секунду задержала дыхание, а затем шагнула вперёд и обняла женщину так, словно это движение могло хоть немного вернуть ей ощущение нормальности в мире, который слишком быстро начал рушиться в последнее время. — Тайлер дома? — спросила она, отстраняясь, и Кэрол лишь кивнула, мягко отступая в сторону и жестом приглашая её войти, будто заранее понимала, что этот разговор не должен оставаться на пороге. Дом внутри был тихим, и эта тишина казалась почти оглушающей после всего, что произошло, потому что в ней не было ни спасения, ни покоя — только ожидание, и когда Селена прошла дальше, она почувствовала, как её сердце начинает биться быстрее, словно заранее зная, к чему всё идёт. — Тай? — позвала она, и голос её прозвучал тише, чем она ожидала, но всё же достаточно, чтобы нарушить тяжёлую тишину дома. И почти сразу же он появился — резко, почти порывисто, вскочив из-за отцовского стола так, будто всё это время был в напряжении и ждал именно этого момента, когда кто-то наконец придёт и скажет то, что он боялся услышать. — Лини, ты в порядке? Что случилось? — выпалил он, и в его голосе было столько тревоги, что на секунду стало ясно: он уже знает, что ничего хорошего этот визит не принесёт. Селена тихо выдохнула, будто собираясь с силами, и вместо ответа шагнула ближе, обнимая его крепко, почти отчаянно, как будто этот жест мог защитить их обоих хотя бы на несколько секунд от всего, что происходило вокруг. — Я буду в порядке… — прошептала она наконец, и её голос дрогнул, потому что даже она сама не была уверена в этих словах, — я слышала о том, что произошло… ты пробудил своё проклятие. Тишина, которая последовала за этим, была резкой и тяжёлой, и она почти физически ударила по комнате, потому что в этот момент в его взгляде что-то изменилось — не просто страх, а осознание того, что теперь это стало реальностью, которую уже нельзя отрицать. — Ты знала… — медленно произнёс он, и в его голосе прозвучала смесь шока и уязвлённой злости, — ты знала о проклятии моей семьи? Селена на секунду отвела взгляд, словно сама мысль об этом разговоре была для неё тяжёлой, но всё же кивнула, потому что скрывать больше не имело смысла. — Я пробудила своё, когда мне было шестнадцать, — тихо сказала она, и эти слова прозвучали почти как признание, которое она слишком долго держала внутри, — твой дядя был рядом со мной. И на мгновение в комнате стало ещё тише, потому что теперь между ними появилась не просто тема разговора, а общее прошлое, о котором один знал слишком мало, а другой — слишком много. — И ты не подумала, что стоит поделиться этим со мной? — резко бросил Тайлер, и в его голосе вспыхнула злость, которая всегда приходит вместе со страхом, когда человек понимает, что его держали в неведении. Селена чуть приподняла руку, мягко, но настойчиво прося его говорить тише, потому что даже стены этого дома, казалось, могли усиливать каждое слово до опасной точки. — Слушай, я знаю, что ты напуган… и да, это неправильно, ты должен был знать, — сказала она спокойно, хотя внутри у неё всё сжималось от напряжения, — но не мне было тебе об этом говорить. И снова повисла пауза, уже другая — более тяжёлая, но менее взрывная, как затихающее эхо после удара, когда остаётся только то, что невозможно исправить сразу. — Мне страшно, — наконец произнёс он тише, и в этот момент вся его злость исчезла, оставив только растерянность и уязвимость, которую он больше не мог скрывать. И Селена снова обняла его, уже не как человек, который пытается что-то объяснить, а как тот, кто просто остаётся рядом, потому что иногда этого достаточно больше, чем любых слов. — Я знаю… — её голос сорвался почти на шёпот, и на глазах у неё выступили слёзы, которые она не пыталась скрыть, — я знаю… но всё будет хорошо.