Птица, летящая в ночном небе

Чан Сокмин, напевая себе под нос и помешивая соус, вдруг замер и повернул голову в сторону, откуда донёсся голос. Неподалёку женщина в чёрной вуали готовила рыбу. Может, ему послышалось? Нет. Он был уверен, что слышал именно это. — Какой же он придурок. Чан Сокмин быстро огляделся. Кроме него самого и этой женщины, поблизости никого не было. К тому же она стояла почти у самого входа, так же близко к двери, как и он. А значит... — ...Вы обо мне говорите? С лёгкой улыбкой он указал на себя пальцем и вопросительно посмотрел на неё. Женщина в чёрной вуали открыто нахмурилась, бросила на него раздражённый взгляд и демонстративно отвернулась. Да что это такое? Что я вообще сделал? Для Чан Сокмина, который никогда прежде не сталкивался с подобной враждебностью со стороны женщин, ситуация была одновременно неловкой и унизительной. Если бы здесь не присутствовала Наима, он бы обязательно остановил эту женщину и спокойно выяснил, чем именно успел её обидеть и как можно исправить недоразумение. А потом использовал бы все свои навыки, чтобы растопить её недовольство: расслабить собеседницу разговором, угостить бокалом вина в красивом месте... Но сейчас ему оставалось лишь сосредоточиться на приготовлении соуса. Постепенно добавляя соевый соус к тёртой груше, он пробовал смесь на вкус. Во время жарки мясо нужно было постоянно смазывать соусом, чтобы вкус становился насыщеннее. Сковороду, которую он сначала собирался использовать для простой обжарки, он давно отставил в сторону. — Готово. Чан Сокмин внимательно следил за мясом, не позволяя ему подгореть. Окружающие то и дело бросали взгляды в его сторону. Он ловил идеальный момент, чтобы перевернуть котлеты, снова покрыть их соусом и вернуть на огонь. Точность его движений казалась почти сверхъестественной. Раздражение женщин, которые в глубине души уже давно желали, чтобы его блюдо сгорело, достигло предела. По помещению разливался аромат жареного ттаккальби. От него невозможно было отмахнуться или сделать вид, что его не существует. Он настойчиво щекотал ноздри и заставлял невольно обращать на себя внимание. — Очень аппетитно пахнет. Наима снова подошла к его столу. Чан Сокмин улыбнулся в ответ и заверил, что блюдо будет готово совсем скоро. Он сложил лист бумаги пополам и использовал его вместо веера, раздувая жар над мясом. Именно в этот момент он почувствовал на себе особенно острый взгляд. Подняв голову, он увидел несколько женщин, смотревших на него с явным раздражением. — Этот азиат... Дальнейшие слова прозвучали на арабском. Смысла он не понял. Но почему-то был уверен, что ничего хорошего там сказано не было. Чан Сокмин никогда в жизни не представлял себе ситуацию, в которой его будут окружать женщины и буквально прожигать ненавидящими взглядами. Даже момент, когда нож Хайле оказался у его шеи, показался ему менее неловким. Он лишь растерянно покрывался холодным потом, не понимая, как на всё это реагировать. Именно тогда женщина в синем, готовившая рядом с ним, незаметно подтолкнула решётку на плите. В ту же секунду край бумажного веера, который Чан Сокмин держал над нагревательной поверхностью, коснулся раскалённой решётки. Бумага мгновенно вспыхнула. — Пожар! Резкий голос Бирмы прорезал воздух. Чан Сокмин был настолько растерян из-за происходящего и давящих взглядов со всех сторон, что даже не сразу понял, что кричат именно ему. — Пожар! Что ты стоишь?! — А-а-а! Только тогда он заметил, что бумага в его руках уже горит. В панике он поспешно отбросил её в сторону. На этом всё могло бы закончиться. Но горящий лист, подхваченный движением, взлетел в воздух и упал прямо на подол одежды женщины, сидевшей рядом. Раздался пронзительный крик. Кто-то вскрикнул от ужаса. Потом закричали уже все. У дверей поднялась суматоха: охранники бросились искать хоть что-нибудь, чем можно потушить огонь. Чан Сокмин вскочил на ноги. Не теряя ни секунды, он сорвал с себя верхнюю одежду, подбежал к женщине и накрыл ею загоревшийся подол. Затем начал изо всех сил сбивать пламя. Глухие удары разносились по залу один за другим. К тому моменту, когда охранники наконец примчались с большими вёдрами воды, огонь уже был полностью потушен. — Вы не пострадали? С широко раскрытыми от беспокойства глазами Чан Сокмин снова и снова спрашивал женщину, всё ли с ней в порядке, внимательно осматривая её и пытаясь убедиться, что она не получила ожогов или других травм. Женщина лишь крепче сжала губы. Она не могла ни рассердиться, ни заговорить. Ей было слишком стыдно признаться, что именно она стала причиной случившегося. Видя её молчание, Чан Сокмин решил, что она всё ещё находится в шоке или получила серьёзный испуг, и выглядела так, словно вот-вот расплачется. — Простите. Это моя неосторожность. Если на вашем теле останется хоть какая-нибудь травма или шрам, я обязательно найду способ загладить свою вину. Для Чан Сокмина женщины всегда были подобны цветам - тем, кого нужно беречь, лелеять и защищать. Одна мысль о том, что он мог причинить вред женщине, вызывала у него невыносимое чувство вины. — ...Нет, всё в порядке... Женщина в синем ответила едва слышно. Изначально она всего лишь хотела подшутить над этим слишком умелым ромади, который неожиданно привлёк внимание Наимы. Но теперь ей уже трудно было испытывать к нему раздражение. Не после того, как он смотрел на неё с таким искренним беспокойством. И к тому же... — Простите. Мне всегда говорили быть осторожнее рядом с огнём во время готовки, а я всё равно потерял бдительность. Присев рядом с ней на корточки, Чан Сокмин произнёс это тихим и по-настоящему виноватым голосом. Именно тогда женщина впервые по-настоящему обратила внимание на его фигуру. Раньше она считала его худощавым азиатом, ничем особо не примечательным. Но теперь, когда он оказался так близко, она увидела крепкое, хорошо сложенное тело с гармонично развитой мускулатурой. Впечатление оказалось неожиданным. — Вам трудно подняться? Может, помочь? Даже его лицо, которое до этого скрывали вуаль и суматоха, оказалось гораздо красивее, чем ей представлялось. Щёки женщины в синем вспыхнули румянцем. Она поспешно отвернула голову. А Чан Сокмин продолжал сидеть рядом на корточках и настойчиво расспрашивать её: — Вы точно не пострадали? Ноги не болят? Может, вы ушиблись от испуга? Я могу чем-нибудь помочь? Постепенно женщины вокруг начали смотреть на него совсем иначе. Искренность в его голосе невозможно было подделать. Среди них всё быстрее распространялась мысль о том, что вчерашние слухи, возможно, были не совсем правдой. — Кхм-кхм. Сверху раздалось демонстративное покашливание Бирмы. Только тогда Чан Сокмин заметил, что взгляды окружающих женщин почему-то прикованы к его телу. Вздрогнув, он поспешно потянулся за одеждой. Но та, выполнив своё предназначение и потушив огонь, окончательно потеряла форму. Едва он поднял её, как ткань бесформенной кучей сползла обратно на пол. Лицо Чан Сокмина мгновенно вспыхнуло. Он всегда стремился выглядеть перед женщинами как можно лучше. А сейчас его вид был просто жалким. Ах, Сокмин... Да что с тобой вообще происходит? Сгорая от стыда и кусая губы от досады на самого себя, он вдруг услышал нарастающий шум впереди. Взгляды всех наложниц разом оторвались от него и устремились в одну сторону. Чан Сокмин даже почувствовал облегчение. Пользуясь моментом, он поднялся на ноги. Однако это облегчение длилось совсем недолго. — Его Высочество принц Захар-ним! Стоило словам Бирмы прозвучать в зале, как все присутствующие одновременно опустились на колени. Таков был придворный этикет королевства Тарка. Чан Сокмин тоже поспешно снова встал на колени и тихо простонал про себя. Он встретил человека, которого хотел увидеть больше всего на свете, именно в тот момент, когда меньше всего хотел показываться ему на глаза. Воздух словно засиял. Даже лица женщин под вуалями будто помолодели. Чан Сокмин лучше кого бы то ни было знал это особое состояние. Так выглядит женщина, когда перед ней появляется мужчина, который ей небезразличен. Если бы хоть одна женщина когда-нибудь смотрела на него с таким чувством, он сейчас не ощущал бы себя настолько жалким. С горечью на душе Чан Сокмин лишь молча сглотнул неприятный комок, подступивший к горлу. — Что здесь произошло? Я слышал от стражи, что был пожар. Говоря это, Захар всё ещё смотрел на свою мать, Наиму. Когда она с улыбкой ответила, что ничего серьёзного не случилось, он перевёл обеспокоенный взгляд на остальных. — Никто не пострадал? Из-за его внезапного появления ни одна из наложниц не осмелилась открыть рот. За всех ответила Бирма: — Ничего серьёзного, ваше высочество. — Давно не виделись. Захар слегка кивнул ей в знак приветствия. На лице Бирмы появилась редкая улыбка, смягчившая её испещрённые морщинами черты. Чан Сокмин с удивлением переводил взгляд с неё на Захара и обратно. Надо же... этот высокий и строгий старый человек тоже умеет так улыбаться. — Кстати... В этот момент взгляд Захара остановился на нём. Серые глаза на мгновение блеснули холодным светом. Пока Чан Сокмин растерянно моргал, это выражение уже исчезло. На лице Захара вновь появилась его привычная мягкая улыбка. Он обратился к нему: — Похоже, вчера вы благополучно добрались до своих покоев. — А... да. Благодаря вам... Разговор был совершенно пустяковым. Но почему-то после этих слов воздух вокруг заметно похолодел. С лёгкой улыбкой Захар быстро окинул его взглядом с головы до ног. — Для человека, прибывшего из столь далёкой страны, вы, кажется, довольно тяжело привыкаете к местным порядкам. — Что? А... да. Каждое слово явно что-то значило. Но сейчас Чан Сокмин был не в том состоянии, чтобы разбираться в скрытых намёках. Все его мысли занимало лишь одно: как вернуться в Корею. И тут он внезапно вспомнил о письме. Письме, которое всё ещё лежало среди его одежды. Чан Сокмин поднял с пола ткань, превратившуюся после тушения пожара почти в половую тряпку, и начал лихорадочно её ощупывать. Наконец его пальцы нащупали конверт. Помятый и испачканный сажей. Но всё ещё целый. — Вот...! Он поспешно протянул письмо вперёд. Но в этот момент Захар неожиданно снял с себя верхний плащ. — Даже если вы ромади, не стоит показываться перед таким количеством людей в подобном виде. С этими словами он накинул на плечи Чан Сокмина свой плащ из тончайшего хлопка. Улыбка в его глазах была такой мягкой и сладкой, словно её создали из растопленного шоколада. На мгновение Чан Сокмин застыл, невольно залюбовавшись им. Только спустя пару секунд он пришёл в себя и снова поспешно вытянул вперёд письмо. — Я был бы очень благодарен, если бы вы приняли это. Захар тем временем спокойно поправил плащ на его плечах. Его улыбка стала ещё мягче. Спокойная и тёплая, похожая на весенний ветер. Среди наложниц один за другим послышались невольные вздохи. Лицо Захара действительно обладало какой-то завораживающей притягательностью. Однако сам он ничего не ответил. Лишь несколько раз легко похлопал Чан Сокмина по плечу. После чего развернулся. — Тогда я откланяюсь. Попрощавшись с Наимой, он направился к выходу. Чан Сокмин так и остался стоять на месте. На плечах лежал плащ Захара. В одной руке он держал измятый конверт. И ещё очень долго не мог понять, что именно сейчас произошло. Потому что Захар воспринял это письмо совсем не в том смысле, который он вкладывал. Его реакция оказалась точно такой же, как и вчера. А тем временем вокруг уже начинали расползаться новые слухи. — И откуда только у этого азиата такая наглость... — Устроить пожар только ради того, чтобы вручить письмо... Недоразумение распространялось по дворцу с такой скоростью, словно огонь по сухому тростнику. Тихий шёпот осуждения вспыхнул вокруг него в одно мгновение. — Этот сумасшедший азиат... Когда волна пересудов прокатилась по залу, Чан Сокмину осталось лишь чувство безысходности. После пожара не осталось ничего, кроме отчаяния.