Право на слабость

Дожди зарядили с самого начала недели, превращая город в серое, размытое пятно за окном. В мастерской у Чонгука стоял жуткий сквозняк, пахло бензином и сыростью. Он до темноты возился с мотором старого «Харлея», сбивая пальцы в кровь и то и дело поглядывая на экран телефона. Тэхён не писал уже четыре часа. Обычно он засыпал Чонгука дурацкими мембранами или сообщениями в духе «купи хлеба и что-нибудь сладкое», но сегодня в чате висела звенящая тишина. Вернувшись домой около девяти вечера, Чонгук сразу почувствовал неладное. В квартире было непривычно темно и тихо, только на кухне капала вода из плохо закрытого крана. — Тэхён-а? — Чонгук скинул тяжёлую куртку и прошёл вглубь коридора. — Ты дома? Из спальни послышался тихий, какой-то надломленный шорох. Чонгук толкнул дверь и замер на пороге. Тэхён лежал на кровати прямо в уличной одежде — джинсах и объёмном свитере. Он свернулся калачиком, натянув одеяло до самого подбородка, и крупно дрожал. — Хён? — Чонгук мгновенно оказался рядом, опускаясь на край матраса. Его холодная после улицы ладонь легла на лоб Тэхёна, и Чонгук едва не отпрянул. Кожа была ледяной и влажной от пота, хотя самого Тэхёна буквально колотило. — Боже, Тэ, ты весь горишь... То есть, нет, ты холодный. Что болит? Где болит? Тэхён медленно открыл глаза. В темноте комнаты его зрачки казались огромными, затапливающими всю радужку. В них плескался какой-то глухой, животный страх, который он попытался спрятать за слабой, вымученной улыбкой. — Чонгук-а... ты пришёл, — голос Тэхёна звучал так, будто он долго кричал или бежал против ветра. Серо, хрипло. — Всё нормально. Просто в галерее отопление отключили, я, кажется, сильно замёрз. Лости... кости ломит. — Дурак ты, Ким Тэхён, — Чонгук выдохнул, чувствуя, как паника, на секунду сжавшая горло, немного отпускает. Обычная простуда. Обычный грипп. С кем не бывает в такую погоду? — Замёрз он. Ну-ка, снимай этот свитер, он влажный. Чонгук мягко, но настойчиво потянул край одежды вверх. Тэхён подчинялся неохотно, его тело казалось на удивление тяжёлым и непослушным, словно тряпичная кукла. Когда Чонгук помогал ему освободить руки, он случайно мазнул пальцами по рёбрам Тэхёна и на секунду нахмурился: под тонкой домашней майкой отчётливо проступали кости. Тэхён похудел. Сильно похудел за последние недели, просто под оверсайз-вещами этого не было видно. — Я сейчас принесу сухую футболку и сделаю чай с лимоном. Лежи, — скомандовал Чонгук, целуя его в бледный висок. Губы уловили странный, едва заметный горьковатый привкус от чужой кожи, но младший списал это на лекарства, которые Тэхён, возможно, уже выпил. На кухне Чонгук действовал быстро. Включил чайник, достал самую большую кружку, отрезал толстый ломтик лимона. Из глубины аптечки он выудил градусник и жаропонижающее. Сердце почему-то всё равно билось неровно, глухими ударами в грудную клетку. Было во всём этом что-то неправильное. Тэхён никогда не болел так. Обычно при простуде он капризничал, требовал внимания, обнимал Чонгука за шею и просил подуть на носик. Сейчас он лежал тихо, словно пытался стать незаметным. Когда Чонгук вернулся в спальню с горячей кружкой, Тэхён уже переоделся в сухую одежду. Он сидел, привалившись спиной к изголовью кровати, и тяжело дышал, как будто даже простое движение стоило ему огромных усилий. — На, держи. И градусник под мышку, живо, — Чонгук протянул ему чай. Тэхён потянулся за кружкой. Его пальцы, обычно длинные, изящные и уверенные, когда он держал кисть или карандаш, сейчас заметно ходили ходуном. Он обхватил тёплую керамику обеими ладонями, но тремор был такой силы, что чай расплескался, тёмными каплями падая на одеяло. — Чёрт... — пробормотал Тэхён, и в его голосе прорезалось отчаяние. — Чонгук, я... руки не держат. — Тише, тише, хён, я сам, — Чонгук перехватил кружку, ставя её на прикроватную тумбочку, и сел на постель вплотную к Тэхёну. Он обнял его со спины, притягивая к своей широкой груди, и взял его дрожащие ладони в свои — огромные, мозолистые, горячие. — Я держу. Всё хорошо. Подумаешь, чай пролил. Постираем. Тэхён откинул голову на плечо Чонгука, прикрывая глаза. Его дыхание понемногу выравнивалось, согреваясь об чужое тело. Чонгук аккуратно взял кружку и поднёс её к губам Тэхёна. Тот сделал несколько послушных глотков, морщась от кислинки лимона. — Чонгук-а, — тихо позвал Тэхён, не открывая глаз. Его ладонь под ладонью Чонгука перевернулась, переплетая их пальцы вместе. Плотный, отчаянный замок. — Если я когда-нибудь... стану обузой, ты ведь скажешь мне? Чонгук замер. Его пальцы невольно сжались сильнее, почти до хруста. — Что за бред ты несёшь, Тэ? Какая обуза? Ты просто простудился. Отлежишься пару дней, я буду кормить тебя бульоном, и всё пройдёт. — Да... просто глупости лезут в голову, когда температура, — Тэхён слабо повёл плечом, утыкаясь носом в шею Чонгука. — Поцелуй меня. Пожалуйста. Это был не тот утренний, ленивый поцелуй. В нём было слишком много соли — Тэхён сам не заметил, как из уголка его глаза покатилась одинокая, горячая слеза. Чонгук целовал его бережно, едва касаясь покусанных губ, словно Тэхён был сделан из тончайшего хрусталя, который мог треснуть от любого резкого движения. Он сцеловывал влагу с его щеки, шептал в губы глупые, успокаивающие слова, а Тэхён только крепче цеплялся пальцами за его домашние штаны, словно тонул. Градусник, который они всё-таки поставили, показал странную цифру — 35.4. Температуры не было. Была пугающая, забирающая силы слабость. Два дня спустя Тэхён всё-таки пошёл в больницу. Один. Чонгуку он сказал, что у него важный зачёт в университете, который никак нельзя пропустить, и строго-настрого запретил провожать его. Он сидел в светлом, стерильно чистом кабинете врача, где пахло антисептиками и чужой бедой. Пожилой доктор долго смотрел на результаты развёрнутого анализа крови, потом перевёл тяжёлый, сочувствующий взгляд на Тэхёна. — Ким Тэхён-ши... вы пришли один? С вами есть кто-то из близких? Члены семьи? Партнёр? Тэхён сжал руки в кулаки под столом, чувствуя, как внутри всё покрывается ледяной коркой. — Нет. Я один. Говорите мне, доктор. Я готов. Врач вздохнул, поправляя очки, и пододвинул к нему карту. На белом листе ровным шрифтом было отпечатано название болезни — длинное, латинское, звучащее как смертный приговор, у которого не было права на обжалование. Шансы на ремиссию стремились к нулю. — Нам нужно срочно ложиться на терапию, — тихо сказал врач. — Она не вылечит, но даст вам время. Несколько месяцев. Возможно, полгода, если организм ответит на лечение. Мне жаль. Тэхён не кричал. Он даже не заплакал. Он просто смотрел в окно, где по стеклу медленно ползли капли осеннего дождя, и думал о том, что у них с Чонгуком в гостиной старый диван. И из него торчит пружина. И новый они уже никогда не купят.