Право на слабость

Дорога от больницы до дома казалась бесконечной. Тэхён шёл пешком, не замечая, как холодные капли дождя бьют по лицу, как промокают старые кеды и как прохожие задевают его плечами. Внутри него была абсолютная, звенящая пустота, похожая на выжженное поле после пожара. В кармане куртки лежал плотный бумажный конверт с заключением врача. Тэхён сжимал его пальцами так сильно, что бумага жалобно хрустела, деформируясь в кулаке. «Полгода. В лучшем случае — полгода». Эти слова крутились в голове на повторе, как заезженная пластинка. Ему двадцать три. У него недорисованный холст в углу спальни, невымытая кружка на кухонном столе и Чонгук. Чонгук, который сейчас, скорее всего, отмывает руки от мазута в своей мастерской, насвистывая какую-нибудь глупую мелодию, и думает о том, что приготовить на ужин. Когда Тэхён повернул ключ в замочной скважине, его руки снова задрожали. Он изо всех сил постарался взять себя в руки, глубоко вдохнул сквозь нос, пытаясь унять подступающую к горлу тошноту, и перешагнул порог. В квартире было тепло. Из кухни вкусно пахло жареным мясом и чесноком — Чонгук явно пытался порадовать его после «тяжёлого зачёта». — Тэ? Это ты? — Чонгук высунулся из кухни, держа в руке полотенце. На нём был забавный фартук с дурацким принтом, который они купили смеха ради. Но стоило младшему увидеть бледное лицо Тэхёна и его промокшую насквозь куртку, как улыбка мгновенно сползла с его лица. — Боже, хён, ты под ливень попал? Почему так долго? Я обзвонился. Чонгук бросил полотенце на стул и в два шага пересёк коридор. Он потянулся, чтобы снять с Тэхёна мокрую куртку, но Тэхён вдруг отшатнулся на полшага назад, прижимаясь спиной к входной двери. Взгляд младшего упал на смятый белый конверт, который Ким судорожно пытался спрятать за спину. — Тэхён-а... что это? — голос Чонгука упал на полтона, становясь пугающе тихим. — Какой зачёт, Тэ? Ты был в больнице? Скрывать больше не было сил. Защитные барьеры, которые Тэхён так усердно выстраивал всю дорогу, рухнули в одно мгновение от одного лишь обеспокоенного взгляда этих круглых, тёмных глаз. Тэхён медленно опустил голову, его плечи задрожали, а из пальцев выскользнул треклятый конверт, тихо упав на коврик у двери. Чонгук медленно, словно боясь вспугнуть, наклонился, подобрал бумагу и развернул её. Строчки диагноза, написанные сухим медицинским языком, ударили по глазам. «Прогрессирующая форма... Неоперабельно... Паллиативная терапия». В прихожей повисла такая тяжёлая тишина, что было слышно, как на кухне шкворчит масло на сковороде. Чонгук перечитал лист три раза. Его лицо застыло, превратившись в каменную маску, а челюсти сжались так, что на щеках заходили желваки. Лист в его руках ходил ходуном — Чонгука накрыла мелкая, неостановимая дрожь. — Это... это ошибка, — выдохнул Чонгук, резко поднимая глаза на Тэхёна. В его взгляде не было жалости, там был яростный, дикий протест. — Тэ, это бред. Они перепутали анализы. Мы завтра же едем в другую клинику, к лучшим врачам, я найду деньги, я... — Чонгук-а, — тихо, почти беззвучно перебил его Тэхён. Он сделал шаг вперёд и мягко положил свои ледяные ладони на горячие щёки младшего. — Чонгук-а, посмотри на меня. Это не ошибка. Я пересдавал трижды. Чонгук замер, вглядываясь в лицо своего любимого человека. И в этих родных глазах он увидел то, от чего внутри всё окончательно оборвалось — покорность. Тэхён уже принял это. Сдавленный, похожий на раненого зверя рык вырвался из груди Чонгука. Он резко подался вперёд, сгребая Тэхёна в охапку, и с такой силой прижал его к себе, что у Тэхёна перехватило дыхание. Чонгук уткнулся лицом в мокрую ткань на чужом плече, и его тело содрогнулось от первых, тяжёлых рыданий. Он никогда не плакал при Тэхёне. Никогда. Даже когда ломал руку в мастерской или когда они едва сводили концы с концами. А сейчас его буквально разрывало на части. — Нет, нет, нет... — глухо шептал Чонгук прямо в шею Тэхёна, сминая пальцами мокрую ткань куртки на его спине. — Я не отдам тебя. Слышишь? Я не отпущу. Мы будем бороться. Я найду лекарства, я буду работать сутками, я... я всё сделаю, Тэ. Только не уходи. Тэхён зажмурился, позволяя собственным слезам свободно течь по щекам. Он обнял Чонгука в ответ, вжимаясь в него всем телом, чувствуя, как бешено и отчаянно колотится чужое сердце. — Я здесь, Чонгук-а. Я пока здесь, — шептал Тэхён, перебирая дрожащими пальцами влажные от дождя волосы на затылке Чонгука. Младший отстранился всего на миллиметр, только чтобы поймать губы Тэхёна своими. Этот поцелуй был пропитан солью, отчаянием и диким, первобытным страхом потери. Чонгук целовал его грубо, голодно, почти до крови кусая чужие губы, словно пытался через этот поцелуй перелить в Тэхёна собственную жизнь, свою силу и здоровье. Тэхён раскрывал рот навстречу, отвечая с такой же безумной, горячечной силой. Он впивался пальцами в плечи Чонгука, оставляя под тканью футболки красные следы, задыхаясь от напора и тяжести чужого тела, которое прижимало его к стене прихожей. Они переместились в спальню, не разрывая этого судорожного, болезненного контакта. Одежда летела на пол, мокрая и ненужная. В темноте комнаты их тела казались бледными призраками. Чонгук опустил Тэхёна на кровать, нависая сверху, и продолжал покрывать его лицо, шею, ключицы быстрыми, обжигающими поцелуями. Его руки, обычно такие уверенные, сейчас судорожно оглаживали похудевшие рёбра Тэхёна, словно пересчитывая их, запоминая каждый изгиб. — Обещай мне, — прохрипел Чонгук, прижимаясь своим лбом к лбу Тэхёна. Его дыхание обжигало лицо Кима. — Обещай, что не сдашься. Что мы пройдём это вместе. До самого конца. Тэхён смотрел на него сквозь пелену слёз. На него смотрел парень, которого он любил больше жизни. Парень, у которого впереди была вся жизнь — яркая, полная возможностей. И сейчас эта жизнь рушилась из-за него. — Обещаю, Чонгук-а, — солгал Тэхён, целуя его в подбородок. — Обещаю. Он ответил согласием на это обещание, ещё не зная, что именно в эту минуту, глядя на заплаканные глаза Чонгука, он принял решение нарушить его. Потому что любить — это значит уметь вовремя отпустить, даже если для этого придётся стать самым худшим кошмаром.