борьба с поцелуями

Поздно вечером после стрима парни завалились к Куертову. Тот еще в эфире пообещал, что у него есть самогон — настоящий, домашний, от какого-то родственника из деревни, — и народ загорелся. Стрим закончили поздно, чат еще гудел, но всем уже было плевать: контент контентом, а пьянка пьянкой. Квартира у Влада была холостяцкая, но большая. Старый диван, телек на стене, на полу — провода, пустые банки, чей-то забытый джойстик. Свои быстро расселись кто где: кто на диване, кто на полу, кто на подлокотнике кресла. Телек орал какой-то тупой боевик, который никто не смотрел, но фоном было нормально. Самогон оказался крепким, зараза, и после третьей стопки Кореш поплыл. Он сидел на диване, развалившись, и тупил в экран, где что-то взрывалось. На голове у него была шапка — нелепая, шерстяная, с вышивкой «Царь Илья». Илья Эксаил сам ее кому-то показывал в начале вечера, типа сувенир от подписчика, а потом она пошла по рукам, и Леша ее захапал. Просто натянул на голову и отказался снимать. — Кореш, ты в этой шапке просто… — начал кто-то, но не договорил, заржал. — Я царь, — сказал Леха с достоинством. — Илья, я теперь царь. Ты низложен. — Да пошел ты, — беззлобно отозвался Илья с кухни. Саша сидел на другом конце дивана и что-то смотрел в телефоне. Леша краем глаза видел, как он улыбается чему-то на экране, и эта улыбка расслабленная, без камер, без завоза — почему-то грела его сильнее самогона. Парадеевич в своей дурацкой манере сидел, закинув ногу на ногу, и периодически отпивал из стопки, даже не морщась. У него вообще была эта черта: пить самогон с таким лицом, будто это вода. Потом кто-то из ребят подал идею: — А погнали в баню? Данила Горилла сказал это так буднично, будто предлагал заварить чай, и народ зашевелился — кто-то уже стягивал футболку через голову, запутавшись в рукавах, кто-то ржал над тем, что Саня Фреймтеймер не может найти второй тапок, хотя он лежал у него под ногами. В комнате стало шумно и суетно: хлопали дверцы шкафов, где Илья хранил запас полотенец, звенели бутылки на кухне, кто-то включил музыку погромче, и басы глухо били в стену, смешиваясь с голосами и смехом. Леша сидел на диване и не спешил вставать. Ему было хорошо. Самогон сделал тело ватным, а мысли медленными, как патока. На голове у него была та самая тупая шапка, которую он захапал в начале вечера и отказывался снимать. Шерсть колола лоб, но ему было плевать. Саша стоял у двери — точнее, не стоял, а привалился плечом к косяку, потому что его штормило. Он был пьян сильнее обычного. Самогон Ильи оказался коварным, первые три стопки шли как вода, а потом накрывало резко, как одеялом по голове, и Саша, который обычно пил аккуратно, сегодня явно не рассчитал. Глаза у него блестели, движения стали размашистыми, неточными, футболку он стянул еще полчаса назад и теперь стоял в одних джинсах, с полотенцем через плечо, и шарил рукой в куче других полотенец, не столько выбирая, сколько просто перебирая их пальцами, будто забыв, зачем вообще полез. — Кореш, ты в шапке в баню собрался? — спросил кто-то, проходя мимо, и заржал. — Я царь, — сказал Леха с достоинством. — Царю можно. — Царь всея самогона, — хмыкнул Саша, не оборачиваясь, и голос у него был пьяный, расслабленный, слова чуть заплетались. — Слышь, царь. Дай померять. — Не дам. — Дай, говорю. Чё ты жмешься. Я тоже хочу быть царем. — Ты не царь. Ты так, свита униженная. Саша слишком резко обернулся для своего состояния, пошатнулся, ухватился за дверной косяк и посмотрел на Лешу. Взгляд у него был мутный, но веселый, и улыбка расползалась по лицу сама собой. — Это я-то свита? — он отлепился от косяка и, чуть пошатываясь, двинулся к дивану. — Я тебе сейчас покажу свиту, дебил. Я, бля, буду царем. Все, решено. Леша заржал. Саша в таком состоянии был его любимым Сашей — дурашливым, громким, без обычной своей сдержанности. — Ну попробуй, — Леша поправил шапку и выставил вперед руку. — Царя свергнуть хочешь? Государственный переворот? Не выйдет. Саша подошел к дивану и, не тратя время на разговоры, просто рухнул на Лешу сверху и вцепился в шапку. Они начали бороться. Парадеевич, пьяный и оттого еще более неуклюжий, пытался стащить шапку, но пальцы у него скользили, он промахивался, ржал в голос, и Леша ржал вместе с ним. Они пихались, тянули шапку каждый в свою сторону, и это было до смешного нелепо — двое почти-взрослых мужиков дерутся за шапку с надписью «Царь Илья» под самогоном. Леша уворачивался, прижимая шапку к голове обеими руками, Саша пытался подлезть сбоку, тыкал пальцами ему в ребра, и Леша взвизгнул неожиданно высоко, по-детски, — и заржал еще громче, отбиваясь ногами. — Пусти, даун! — Я! Буду! Царем! — каждое слово Саша сопровождал новым рывком и заливистым пьяным угаром, шапка трещала, но не поддавалась. Леша извернулся и попытался сбросить его с дивана, но Саша вцепился мертвой хваткой. — Ребят, мы в баню, — крикнул Илья из коридора. — Вы идете или как? — Идите! — хором крикнули они и тут же снова сцепились. Дверь хлопнула. В квартире стало тихо. Только телек бормотал что-то про спасение галактики, и в этой тишине их смех еще звенел пару секунд, а потом начал затихать. Они лежали на диване: Леша снизу, Саша сверху — и тяжело дышали после возни. Шапка сползла набок, открыв одно ухо. Саша все еще пьяно, широко улыбался и смотрел на Лешу сверху. — Ладно, — выдохнул он. — Сдаюсь. Шапка твоя. Ты царь. — Я же говорил. Саня просто лежал, придавив Лешу к дивану, и смотрел на него, и улыбка медленно сползала с его лица. А потом, в порыве этой дурацкой драки, где границы давно размыло самогоном, — наклонился и чмокнул его в щеку. Быстро. Смазанно. Даже не в щеку, а куда-то в скулу, почти в уголок губ. И вот тут, в эту секунду, когда Сашины губы коснулись его скулы, у Леши внутри что-то щелкнуло. Это было не в первый раз. Они чмокались постоянно — на стримах, на пьянках, в шутку, по-братски, чат это очень активно хавал, все ржали. Но каждый раз, каждый гребаный раз, когда Саша его целовал, Леша чувствовал где-то под затылком, в том темном месте, куда не добирались мысли, что-то странное. Что-то, чему он не давал названия. Как будто между ними на секунду проскальзывал ток. Как будто воздух в комнате менял плотность. Как будто «по-братски» было только оберткой, а под ней лежало что-то другое: что-то, о чем Леха не позволял себе думать трезвым. Он годами сжирал это чувство. Запивал самогоном. Забивал завозами. Закапывал под грудой «мы же братаны» и «это просто контент». Но сейчас, когда он пьяный, разгоряченный, с Сашкой, лежащим на нем всем телом, — он не успел закопать. И это горячее обжигающее чувство выстрелило раньше, чем мозг успел сказать «что за хуйню я сейчас придумал». Он подался вперед и поцеловал Сашку в губы. Не чмокнул — поцеловал. Дольше, чем следовало близкому другу. Дольше, чем позволяли их негласные правила. Губы у Парадеевича были сухие и горячие, и Леха почувствовал, как они дрогнули под его губами, и от этой дрожи по телу разлилось что-то вязкое, как мед, и он не хотел отстраняться — он хотел остаться в этом моменте еще на секунду, еще на две, еще на... Саша резко отпрянул. На секунду повисла тишина. Он замер над Лешей, перестав дышать. Улыбка сползла окончательно. Леша увидел растерянное лицо Саши, как будто его ударили под дых, и он еще не понял, больно это или нет. — Ты че, — сказал он тихо. — Ты че сейчас сделал? — По рофлу, — голос у Лехи сел, но он все равно попытался улыбнуться. — Ты же меня чмокнул, я тебя чмокнул. Мы же рофлим. — По рофлу, — повторил Саша, и в его голосе звякнуло что-то, чего Леша не мог распознать. — В губы. Долго. Это ты называешь по рофлу? — Ну... Сашка скатился с него и сел на краю дивана, потирая лицо ладонями. Леха остался лежать, глядя в потолок и чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. В висках стучало, губы горели. Он все еще чувствовал Сашкин вкус — самогон и что-то еще, что-то родное, и это чувство пугало его больше, чем все остальное. — Это был перезавоз, — сказал Сашка глухо. — Че? — Перезавоз, говорю. — Он отнял руки от лица и посмотрел на Леху. Взгляд у него был уже острый и обидно колючий. — Ты перегнул, Лех. Это уже не рофл. Это, блядь, перезавоз какой-то. — Да ладно тебе... — Что «да ладно»? — Сашка встал, пошатнулся, но устоял. — Ты меня поцеловал. В губы. Не чмокнул — поцеловал. Сашка прошелся по комнате: несколько шагов в одну сторону, несколько в другую. Леха сел, чувствуя, как внутри закипает что-то в ответ. Не злость, скорее, защита. Та самая, которую он всегда включал, когда разговор подходил слишком близко к тому, что он не хотел слышать. — Ты всегда так, — сказал Саша, не оборачиваясь. Он остановился у стены и уперся в нее ладонью, стоя к Лехе спиной, и плечи у него были напряжены так, что проступили все мышцы. — Ты делаешь что хочешь, а потом «это рофл». Ты прижимаешься ко мне, ты целуешь меня в лоб, а потом делаешь вид, что ничего не было. Это я понимаю, рофл, действительно.  Он резко обернулся, и Леша увидел, как в Саше закипает натуральная злость. Какое-то непонятное чувство ярости и обиды одновременно. — А это, — он показал пальцем в свои губы, все еще красные после поцелуя, — это уже не рофл. Ты перешел черту. — Я знаю, — Леха встал, и голова закружилась, но он справился. — Я знаю, что перешел. И че? — И че? — Парадеевич шагнул к нему. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас сделал? Ты вообще думаешь башкой или чем? — Я не думал. Я просто... — Ты всегда «просто» — он снова шагнул, и теперь они стояли лицом к лицу, почти вплотную, и Леха чувствовал запах самогона из его рта и видел, как бьется жилка у него на шее. Он никогда его таким не видел. — Ты просто обнимаешь, просто целуешь. А я потом сиди и думай, что это блять было. — А что это было? — Леха шагнул к нему в ответ, и его голос сорвался почти на крик. — Что это было, Сань? Ты сам-то знаешь? — Я знаю, что это был перезавоз! — Да срать я хотел на твой перезавоз! — А на что ты не срал?! Ты мне скажи — на что ты не срал?! Они орали друг на друга, и слова вылетали быстрее, чем мысли. Пьянство - хуевая штука для скрепления отношений.  Леша не помнил, кто толкнул первым — кажется, он сам, но через секунду они уже сцепились, и это была не та дурацкая возня на диване, а настоящая драка. Пьяная, неуклюжая и злая драка. Саша замахнулся, и Леха едва успел увернуться, кулак просвистел мимо уха и врезался в стену. Они кружили по комнате, сшибая стулья и пустые банки. Леха поскользнулся на чьей-то брошенной футболке, и Сашу тут же навалился, прижал его к полу, но Леха вывернулся, перекатился, и теперь уже он был сверху, вжимая Сашу в грязный ковер. Саша сопротивлялся, пытаясь сбросить его, колено уперлось Леше в живот, и Леша охнул, но не отпустил. Парадеевич извернулся и скинул его, и они снова покатились по полу, врезавшись в ножку журнального столика. Счастливая кружка Влада с отколотым краем подпрыгнула, но не упала. Леха оказался снизу, и Саша прижал его плечи к полу, навалившись всем весом. Оба тяжело дышали, глядя друг на друга в упор. У Саши на скуле краснела царапина — то ли от ногтя, то ли от удара о стену. У Лехи горело плечо. И в этой позе Саша, прижимающий его к полу, с бешеными глазами и вздымающейся грудью, с каплями пота на висках, с приоткрытыми губами, через которые вырывалось рваное дыхание, было что-то, от чего у Леши перехватило дыхание. Он чувствовал Сашкины бедра на своих бедрах, чувствовал его вес, чувствовал его жар, и у него стояло, и у Сашки стояло, и это чувствовалось даже сквозь джинсы, и никто не мог этого не заметить. Они замерли. Просто замерли, глядя друг на друга. Сашаино лицо было так близко, что Леша мог различить каждую ресницу, каждую точку на радужке, каждую капельку пота. Время растянулось, как резина. Алкоголь делал всю картину еще более сумбурной и ненастоящей. В комнате было тихо — только телевизор бубнил что-то на заднем плане, и из цоколя доносился приглушенный смех, и где-то на кухне капал кран, кап-кап-кап. Саша выдохнул: долго, с каким-то странным звуком, не то стоном, не то рычанием, и вдруг наклонился и жадно поцеловал его. Впился в губы так, как будто хотел наказать. Как будто хотел выбить из него всю эту недосказанность. И Леша ответил. Так же зло, так же глубоко. Они целовались на грязном полу, и в этом поцелуе не было никаких чувств только чистый, незамутненный выплеск того, что копилось годами. Того, чему они никогда не давали выхода, и что сейчас вырывалось из груди вместе с рычанием и сорванным дыханием. Сашины пальцы вцепились в Лешины плечи так, что останутся синяки, и Леша вцепился в Сашкину спину, царапая кожу ногтями, и они прижимались друг к другу так, будто пытались врасти друг в друга. Им было не оторваться, не напиться, всего «не».  Саша дернул бедрами, и они оба застонали от этого движения прижатых стояков друг к другу через ткань джинсы. А потом рука Парадеевича двинулась вниз. Кореш не сразу понял, что происходит. Все случилось быстро — слишком быстро для его пьяного, затуманенного мозга. Саша оторвался от его губ ровно на секунду, чтобы глотнуть воздуха, и в эту секунду его ладонь судорожно, но уверенно, без тени сомнения легла Леше на пах. Прямо поверх джинс. Туда, где у него стояло так, что он сам чувствовал пульсацию в члене. Леха ахуел. Буквально. Мозг отключился. Он лежал, придавленный Сашой к грязному ковру, в одних джинсах и дурацкой шапке, и смотрел в потолок широко раскрытыми глазами, чувствуя, как ладонь Сани сжимает его член через ткань. Блять. А ведь это его лучший друг, но выглядит это так, будто этот сученок делал это сотни раз. — Сань, ты че... — начал Леша, но Саша снова поцеловал его, затыкая, и его пальцы в это время скользнули под резинку трусов. Леша дернулся всем телом, когда чужая горячая, сухая, с чуть шершавыми подушечками пальцев ладонь коснулась его члена напрямую. Саша обхватил его и двинул рукой, и Леша застонал прямо в поцелуй, чувствуя, как мир вокруг схлопывается до одной точки. Все происходило слишком быстро. Только что они дрались. Только что они ржали. Только что они собирались в баню, мать твою, с полотенцами и вениками, как нормальные пацаны после стрима. А теперь Леша лежал на полу, в трусах и шапке, а Саша дрочил ему с таким лицом, будто это было единственное, что имело когда-либо смысл в их взаимоотношениях. — Ты... блядь... — выдохнул Леша, отрываясь от поцелуя. — Что? — Саша смотрел на него сверху. Глаза дикие, пьяные, челюсть сжата. Рука не останавливалась и двигалась быстрыми рваными движениями, и Леха видел, как его собственный член скользит в кулаке его друга, и от этого зрелища у него окончательно снесло крышу. — Ничего, — прошептал он. — Ничего. Продолжай, блядь, продолжай. И Саша продолжил. Наклонился и снова поцеловал его глубоко, жадно, — и рука его двигалась быстрее, жестче, и Леша уже не понимал, где заканчивается его тело и начинается Сашино. Он вцепился пальцами в его плечи и застонал в голос, когда Парадеевич провел большим пальцем по головке, размазывая выступившую смазку. Движения стали резче, отрывистее, и Саша дрочил ему без всякой нежности, так, как будто они все еще дрались, как будто это был еще один способ выплеснуть то, что копилось годами. Леша кончил быстро. Оргазм накрыл его резко, как удар под дых, и он застонал — громко, хрипло, выгибаясь навстречу Сашиной руке, чувствуя, как сперма попадает на его собственный живот, на Сашины пальцы, на трусы, которые так и не сняли. Они замерли. Сашка рухнул на него сверху, даже не пытаясь удержаться. Леша лежал на грязном ковре, в спущенных джинсах и трусах, мокрый от пота и спермы, и чувствовал, как Санин член все еще упирается ему в бедро. — Сань, — прошептал он. — Я... — Заткнись, — выдохнул Саша, без злости. Просто устало. Леша неуверенно потянулся рукой к его джинсам все еще не веря, что это происходит, — но Саша перехватил его запястье. — Не надо. Леша вопросительно посмотрел.  — Не надо, Лех. Просто... не сейчас. Замер. Саша отпустил его руку и скатился на пол, ложась рядом. Они лежали бок о бок, на грязном ковре, и смотрели в потолок. Сашина грудь тяжело вздымалась. Леша слышал, как его дыхание постепенно выравнивается. Тишина. Что-то изменилось навсегда после этой секунды.  Леша повернулся на бок и уткнулся лбом в его плечо. Саша не отодвинулся. Его дыхание становилось глубже, ровнее. Леха закрыл глаза и почувствовал, как самогон наконец накрывает его теплой, мутной волной, а аоследнее, что он услышал перед тем, как провалиться в сон, это Сашкин голос, тихий и сонный: — Надо было в баню... Леша хотел ответить, но не успел. Сон сожрал его раньше.