Кровь и сталь

***

Дальняя дорога. «Хорьх» шёл по разбитой лесной дороге, фары вырывали из тьмы клочья тумана. Готье сидел на заднем сиденье между двумя унтерами , руки скованы спереди, пальцы закоченели до синевы. В машине было жарко — печка работала на полную, но его колотило не от холода. От того, что он слышал за спиной. Очереди. Одиночные выстрелы. Всхлипы, которые обрывались на полуслове. Уши начинали побаливать от столь громких хлопков в ближайшем радиусе. Готье старался сидеть тихо, чтобы про его существования лишний раз не вспомнили. Мало ли, что взбредет в голову этим унтерам, а тем более Скэриэлу. Скэриэл сидел напротив, на откидном сиденье, и читал досье, не поднимая глаз. Только когда Готье непроизвольно сжал челюсть, услышав очередной залп, немец отложил папку и посмотрел на него в упор. — Хочешь спросить, почему я оставил тебя в живых? - голос сухой, как пергамент. — Ты сказал — «судьба», - ответил Готье, глядя в окно, где за грязным стеклом мелькали чёрные стволы берёз. - Я не верю в судьбу. Только в случайность. — Хорошо. Тогда примем за случайность, что твоя голова — единственная, которая мне пока что пригодилась. У тебя есть сестра, Габриэла. Верно? Готье впервые дёрнулся — по телу прошла судорога, но он подавил её почти мгновенно. Только глаза — серо-голубые, с той скучающей усталостью — на миг вспыхнули ледяным огнём. — Если ты её тронешь, я убью тебя. Голыми руками. Скэриэл рассмеялся — тихо, беззлобно, как смеются над капризным ребёнком. Издевается. — Я не трогаю женщин. И детей. Ты уже должен был это заметить, kleiner Prinz. За это за меня сделают другие.. Но твоя сестра в безопасности до тех пор, пока ты делаешь то, что я говорю. Сначала — допрос. Потом — работа.

***

Пытка. Подвал в Смоленске — бывший винный погреб какого-то купца. Сырые кирпичные стены, плесень, запах гнилого дерева и металла. Готье раздели до пояса и приковали наручниками к трубе отопления, которая, к его несчастью, была холодной — мороз просачивался сквозь землю и бетон. Скэриэл вошёл в кожаном фартуке поверх мундира. В руках — инструмент. Не нож. Не паяльник. Длинный стальной стержень с загнутым концом — что-то вроде медицинского зонда, но крупнее. — Ты знаешь, где прячется генерал Брум? — спросил он, стоя в полуметре от Готье. — Нет. — Ложь. Скэриэл взял его за подбородок — сильнее, чем в тот раз у насыпи, до боли в скулах. Потом провёл стержнем по ключице Готье, оставляя белую полосу на бледной коже. Готье не дрогнул. Только челка упала на глаза, и он тряхнул головой, чтобы убрать её. — Ты даже не моргаешь, — заметил Скэриэл с искренним любопытством. — Тебе не больно? — Мне больнее смотреть, как ты пытаешься казаться жестоким, — ответил Готье. Губы его потрескались, но голос звучал ровно. — Ты — не палач. Ты — актёр. Я видел настоящих. В тридцать седьмом. У НКВД были другие глаза. Скэриэл остановился. Секунду — неподвижно. Потом резко, без предупреждения, вогнал зонд под ключицу Готье — между костью и мышцей, туда, где нет крупных сосудов, но нервные окончания сходятся в узел. Готье выгнулся дугой. Из горла вырвался сдавленный хрип — не крик, скорее рычание. Зубы сцепились так, что на губах выступила кровь. Но он не закричал. Только смотрел на потолок, считая кирпичи, пока Скэриэл медленно, с торжественной неторопливостью проворачивал стержень вокруг оси. — Я могу делать это бесконечно, — сказал немец тихо, почти ласково. — Ткани восстанавливаются, нервные окончания — нет. Но я умею рассчитывать глубину. А ты думал я ангел? Нет. Я- носитель смерти. Так где Брум? Готье перевел дыхание — через раз, через силу. Капли пота и крови стекали по груди. — В лесу. В землянке. Но ты туда не сунешься, потому что там минное поле. И твои солдаты — они боятся снега больше, чем партизан. Скэриэл вытащил зонд. Готье застонал — теперь уже слышимо, но сдержанно — и уронил голову на грудь. Вся его фигура — бледная, тонкая, с выступающими рёбрами — казалась хрупкой, как фарфоровая статуэтка. И в этой хрупкости было что-то порочное, почти запретное, что завораживало Скэриэла. — Ты интересный, — произнёс немец, вытирая зонд тряпкой. — Ты не дрожишь от страха. Ты дрожишь от холода. Ты боишься не смерти, а того, что не успеешь найти сестру. Я прав? Готье поднял голову. Челка слиплась от пота, скрывая один глаз, но второй — серый, выцветший — впился в лицо Скэриэла. — Прав. Но если ты её тронешь — я перестану быть твоей судьбой. Я стану твоим кошмаром, mein Herr(мой господин). Скэриэл замер. Потом — улыбнулся. Настоящей, тёплой, почти человеческой улыбкой, которую никто из его подчинённых никогда не видел. Скэриалу нравился этот смелый мальчишка. Никто больше из подчиненных не осмелится так обозвать Скэриэла. — У тебя язык как бритва. И это — единственная причина, почему ты ещё дышишь. Завтра ты начнёшь работать. А сегодня — спи. В моей комнате. На кровати. Ты замёрзнешь до смерти здесь, а труп мне не нужен. Он отстегнул наручники, поднял Готье за локоть — легко, будто тот весил не больше мешка с перьями — и повёл вверх по лестнице, в свою штабную квартиру. Готье, шатаясь, шёл молча. Его мышцы дрожали от перенапряжения, на ключице запеклась кровь, но он не просил воды. Не просил пощады. Только когда Скэриэл уложил его на свою походную кровать и укрыл шинелью, Готье прошептал: — Она жива? Габриэла? — Жива. Я отправил людей на поиски. Не для шантажа. Для того, чтобы ты работал спокойно. Готье закрыл глаза. Скэриэл постоял секунду, глядя на его белокурую челку, мокрые ресницы, на тонкую шею с багровым следом от зонда. Потом вышел, негромко бросив адъютанту: — К утру приготовьте горячую воду, бинты, йод. И шерстяное бельё. Мне нужен живой и чистый князь, а не осколок. Конечно Скэриэл умалчивал какие конкретно планы у него на Готье. Ему хотелось сломать этого мальчишку. Заставлять рыдать, а потом извиняться. Скэриэл желал, чтобы Готье привязался. Он был уверен, что Хитклиф будет идеальной куколкой ему в коллекцию.

***

Утро. Готье проснулся впервые за месяц без кошмаров. И это его испугало больше, чем допрос. Готье пытался предугадать следующие действия Скэриэла, но он будто сам себе на уме. С виду ангел, но если человек не верит в этот спектакль, показывает своё истинное нутро монстра.