Кровь и сталь

***

Утро в Смоленске. Разговор хищников. Штаб, куда Скэриэл прибыл к Джерому, располагался в бывшей гимназии — высокие потолки, лепнина на стенах, которую никто не сбивал, и огромные окна, выходящие на замёрзший сквер. В кабинете Скэриэла было жарко — голландская печь раскалилась докрасна, но он всё равно сидел в чёрном мундире с расстёгнутым воротом, без фуражки, с зализанными назад волосами, влажными от только что принятого душа. Перед ним стоял штурмбаннфюрер Джером — высокий, широкоплечий, с глазами, которые всегда смотрели с лёгким прищуром. Он был старше Скэриэла на десять лет, но ниже по званию и явно не перечил — держался с подчёркнутой выправкой, руки по швам, даже когда никто не смотрел. У него были темно-красные волосы и темно-карие глаза, с тонким шрамом через левую бровь, он походил на боксёра в отставке, который так и не понял, что ринг кончился. Из-за роста его вид только больше устрашал. — Mein Meister, — начал Джером, прикрывая за собой дверь, — рапорт по ночным сводкам. Заозерье сожжено. Двадцать три трупа, в основном мирные. Офицеров среди них нет. Они ушли. Скэриэл кивнул, не поднимая глаз от карты, разложенной на столе. Он водил пальцем по линиям лесов и болот, словно искал что-то невидимое. — Потери? — Семеро наших, четверо ранены. Местные заминировали подходы — фугасы под снегом. Но мы взяли склады и документы, которые они не успели сжечь. Частично. — Частично, — повторил Скэриэл с лёгкой усмешкой. — Джером, ты приносишь мне «частично» с той же гордостью, с какой другой приносит голову партизана. Это хорошо. Но не достаточно. Джером стиснул челюсть. Он привык к этой манере — говорить вежливо, но резать как бритвой. Он не перечил. Никогда. Но сегодня что-то заставило его шагнуть вперёд и положить руки на спинку стула напротив Скэриэла. — Разрешите спросить, mein Meister? — Спрашивай. — Пленный. Сын Хитклифа. Готье. Я не понимаю, почему он всё ещё в вашей квартире, а не в подвале. Или не в общей яме. Мы теряем время, возясь с ним, а он молчит — даже под пыткой вы не вытащили из него координаты генерала Маркова. Зачем он вам? Скэриэл поднял голову. Встретился с Джеромом взглядом — и тот на секунду внутренне сжался, потому что в серых глазах начальника было что-то, что он не умел читать. Не холод. Не злость. Скорее — интерес коллекционера, разглядывающего редкую монету. — Хороший вопрос, — ответил Скэриэл, откидываясь на спинку кресла. — Я объясню. Ты слушай и не перебивай. Он взял папиросу, зажёг, выпустил струю дыма в потолок, где лепной ангел смотрел вниз пустыми гипсовыми глазами. — Готье Хитклиф — не просто пленный. Он — ключ. Не к Бруму, не к партизанам. Он — ключ к менталитету этой земли. Ты думаешь, мы воюем с Красной армией? Нет. Мы воюем с пространством. С временем. С этой снежной бесконечностью, где каждый мужик — потенциальный партизан, а каждая баба — разведчик. Мы не можем завоевать Россию, Джером. Мы можем только разложить её изнутри. И для этого мне нужен не предатель, не шпион. Мне нужен — аристократ. Сын князя. Белая кость. Который знает, как думают эти люди — те, кто в эмиграции, и те, кто остался. Как они смотрят на большевиков. Как они смотрят на нас. Что они хотят и чего боятся. Джером нахмурился. — И вы думаете, этот сопляк, который на допросе не сказал ни слова, выдаст вам это? — Он уже выдаёт. Каждым взглядом. Каждым движением. Он не дрожит, Джером. Ты заметил? Я вводил зонд под его ключицу, а он считал кирпичи на потолке. Такое не играют. Это — порода. А породу можно использовать. Её можно направить. Ты говоришь, я теряю время? Я вкладываю время, чтобы получить инструмент, который прослужит дольше, чем любой допрос с пристрастием. Готье — не враг. Готье — это мост. Через него я могу говорить с теми, кто сбежал в Париж и Берлин. Они его помнят, они его знают. И если он скажет им, что мы — не звери, что мы — цивилизация... это стоит тысячи танков. Джером молчал. Он не был глуп, но мыслил линейно: враг — допрос — расстрел. Такая гибкость была ему чужда. Он перевёл дыхание и спросил: — А что вы сделаете с ним, когда он выполнит свою функцию? — В голосе прозвучала скрытая угроза, которую он даже не пытался скрыть. — Помилуете? Отправите в Берлин как ценный трофей? Или… — Или? — Скэриэл улыбнулся той самой улыбкой, которая пугала Джерома больше, чем крик. — Ты хочешь спросить, не влюблён ли я в него? Не завёл ли себе мальчика для утех? Джером побледнел, но промолчал. Скэриэл встал, подошёл к окну, спиной к подчинённому. — Я не педераст, Джером. И не сентиментальный дурак. Но я — психолог. И я вижу в этом парне отражение себя — двадцатилетнего, когда я сам был пленным в Вердене. Меня не пытали. Но я смотрел в глаза французам, которые могли меня пристрелить. И я запомнил этот взгляд — усталый, скучающий, с искрой внутри. Именно такая искра делает человека неуничтожимым. Я хочу, чтобы Готье зажёг эту искру — но не против меня. Для меня. Он станет моим голосом. Моим лицом. Моим зеркалом для русской эмиграции. Он резко обернулся и посмотрел Джерому в глаза. — А когда он мне надоест — я его пристрелю. Лично. Завтра. Через год. Неважно. Но только тогда, когда это будет выгодно. Не раньше. Джером выдержал паузу, потом коротко кивнул: — Так точно. Я понял. — Хорошо. Теперь — к делу. У нас есть информация, что отряд выживших из Заозерья ушёл в Ржевский лес. Я отправляю туда группу захвата. Главная цель — не офицеры. Главная цель — женщина. Габриэлла Хитклиф. Живой, невредимой. Она — вторая половина моего моста. С ней у меня будет два рычага. Если Готье вздумает бунтовать — я приведу её сюда и покажу ему, что она жива. И что она умрёт, если он не подчинится. Чуть поломаю девчонку, чтобы Готье убедился в моих намерениях. И наоборот — если она будет послушной, я позволю им видеться. Это — идеальный контроль. Джером сглотнул. — А если её не найдут? Скэриэл усмехнулся — холодно, безжалостно. — Тогда я скажу Готье, что она мертва. И он будет горевать. А горе — это тоже инструмент. Он станет более податливым, более уязвимым. Я получу его доверие на трауре. Ты понимаешь, как это работает? Джером кивнул. Его лицо стало ещё более непроницаемым. — Вы — мастер, mein Meister. Я бы не хотел быть вашим врагом. — Ты и не будешь, — ответил Скэриэл, гася папиросу в пепельнице. — Если будешь точно исполнять приказы. А теперь — иди. Выполняй. И приведи мне эту девушку. Живой. Не тронутой. Я хочу видеть её лицо, когда она встретит брата. Джером щёлкнул каблуками, развернулся и вышел, не оглядываясь. Оставшись один, Скэриэл подошёл к двери, ведущей в соседнюю комнату, где на кровати под шинелью спал Готье. Он приоткрыл дверь, остановился на пороге и смотрел на его бледное лицо, на светлые волосы, на сломанную челку, которая упала на глаза. — Du bist mein Schlüssel, kleiner Prinz, (Ты мой ключ, маленький принц) — прошептал он. — И я не отдам тебя никому. Даже самому себе. И тихо прикрыл дверь.