Сетка

      Жизнь любила устраивать Сергею Шевелеву удивительные сюрпризы, после которых следовало либо отпаивать себя корвалолом, либо, вероятно, раздумывать о посещении психиатра.              Об участии Артёма в очередном гостевом стриме «Средней Сложности» Шевелев знал и даже пожелал им с Димой Орловым удачи, чтобы в этот раз ничего на стриме не обвалилось, особенно микрофон — слишком уж Дима любил его ломать (не специально, но что уж там). Так что, как только ему пришло оповещение в ВК, Серёжа тут же заглянул на стрим и поначалу слушал его фоном, параллельно продолжая дописывать сценарий очередной рекламной интеграции уже на февраль — Стас не давал им покоя и в эти предновогодние дни — и услышал то, что слышать не желал приблизительно никогда.              Твою мать, Гаус, какие к чёрту трусы на корпоратив?!              — У нас корпоратив, тематика — MTV нулевых. У меня ноль идей, — проговорил в эфире Артём. — Нужно что-то лёгкое, что я смогу раздобыть к завтрашнему дню. Какие были идеи… Была идея прийти в трусах с двумя ножами, — с этими словами Артём развёл руками, изображая из себя…       Хуй знает, что изображал из себя Гаус, но какие к чёртовой матери трусы?!       Судорожно дрогнувшей рукой Шевелев переключил вкладку на ноутбуке из «ворда» на стрим и впился взглядом в экран. Всецело довольный своим положением Артём рассказывал о своих идеях и даже в ус не дул о том, что сидящий за сценарием Серёжа готов был рвать и метать. Он, конечно, знал, что у Гауса чувство стыда в каких-то моментах отсутствовало напрочь — настолько, что даже Шевелев пребывал в состоянии шока, но… не на корпоративе же! Да у Шевелева нахуй инфаркт случится, если Гаус додумается прийти туда в одних трусах. Он же тут же заволочет этого любителя молочки куда-то в укромный угол и не выпустит, чтобы никто не смел лицезреть это великолепие, кроме него.       — «Эминем», смотри! Харди пишет «Эминем!», — перебил говорящего Артёма Дима Орлов, и Шевелев мысленно вознёс молитвы благодарности Харди в надежде на то, что эта идея переключит внимание Гауса с трусов.       Хотя… Зная Артёма, спасибо, что в трусах собирался идти, а не без них. А то была у него любовь к их отсутствию на себе…              Не спрашивайте, откуда Шевелев это знал.              — Ну… — Артём поправил кепку. — Это ж надо что-то добывать…       Занудство Гауса иногда выводило из себя. Прямо как сейчас. Серьёзно, Эминема что, так трудно из себя изобразить?       — Штаны, ну… суперширокие штаны… — предположил Орлов.       — Надо костюм, который можно сотворить из говна и палок, — протараторил Гаус, чем выбесил Шевелева ещё больше. Артём, конечно, тот ещё любитель скинни, но в последнее время в его гардеробе было дохера широких штанов, нашёлся бы образ. Хер с ним, пусть даже без трусов идёт, но хотя бы в брюках!       — Эминем — это серая кофта… С капюшоном, — начал Дима.       — Такое есть, — кивнул Артём.       — …И широченные штаны — и всё, вот ты Эминем!       — И цепь такая… — задумался Артём, уткнувшись взглядом в экран. Его лицо на какое-то мгновение изменилось в краткой ухмылке, но он ничего не сказал. В сердце Шевелева при этом что-то похолодело — то ли от шока, то ли от ужаса, то ли от осознания, что за слово появилось в чате.       Комментарий «СЕТКА», на счастье Шевелева, не прозвучал в эфире. Но стоило ему увидеть в чате Твича эту идею, в его голове разлилась лишь одна мысль, не именуемая иначе кроме как «блять». Ему одного случая Артёма в сетке хватило, чтобы обдрочиться за глаза (как бы это ни звучало) — и это он ещё вживую в ней его не видел! Только по слитым из твиттера фотографиям, после которых Шевелев ещё два дня не спал, а какое-то время даже думал, что это у него, болевшего тогда, от температуры начались галлюцинации. Но нет, этот образ на грани сексуального безумия существовал на самом деле.       И вот теперь вместо того, чтобы ни за что и никогда не напоминать Артёму о том перфомансе, кто-то особо умный решил возродить эту сумасшедшую во всех смыслах идею. Серёжа очень, очень хотел бы надеялся, что Гаус этого комментария не заметит — или же не воспримет всерьёз.       Но кто такой Шевелев, чтобы надежда к нему прислушивалась.       Зато Гаус решил прислушаться к дурацкому комментарию, и в итоге теперь на корпоративе глаза лицезрели эту марьиногорковскую блядь (иначе Шевелев не мог высказаться в своих мыслях) во всеоружии.              Ей-Мерлин, идея Артёма прийти в одних трусах и с ножами была гораздо здоровее, чем этот облик пойманной в сети рыбки.       Только вот пойманным себя чувствовал именно Серёжа.       Пойманным окончательно и бесповоротно в эту чёртову сетку, обнажавшую всю красоту Артёминого тела. Так изысканно подчёркивающую и выделяющую его соски, аккуратный чуть впалый живот и эту тонкую блядскую (блядскийблядскийГаус) дорожку внизу живота, по которой так и хотелось пройтись языком, аккурат через эту сетку, почувствовать чуть горький привкус синтетических нитей и еле солёный и пряный — кожи Артёма, такой тёплой, мягкой, родной…       — Ты его сейчас взглядом сожрёшь, Серёж, — твёрдый знакомый голос мигом привёл его в чувство и вместе с тем — в состояние внутренней мобилизации, когда сердце за мгновение успевает рухнуть оземь и вернуться назад, на своё законное место.       Подсевшая к нему Люда поджала губы и посмотрела на него с некоторым сочувствием — уж насколько могла.       Люда — человек хороший. По-своему строгий, с холодным взглядом, за которым скрывалось удивительное понимание и странная тактичность. А странная — потому что кто ещё из жён будет терпеть, узнав, что её муж влюблён в их же коллегу, да ещё и мужчину? Люда заметила это первой — быстрее, наверное, чем даже сам Шевелев — и ничего не сказала. Лишь позже, несколько лет спустя, пьяный в ебеня Серёжа после очередной поездки Гауса и его сторис для близких друзей из очередного гей-клуба просил у Люды прощения, что сердце его теперь принадлежало не той, кому он сделал предложение, с кем жил вместе столько лет. А Люда лишь выслушала, погладила мягко по голове и достала припасённый ими бог знает когда коньяк. И призналась, что Настя Свободных — сука, которая слишком хорошо целуется и ебёт мозг.       С тех пор Серёжа и Люда перестали врать друг другу и самим себе.       Для остальных они по-прежнему были мужем и женой, а что там имелось в их отношениях на самом деле — касалось только их самих, и это устраивало обе стороны. Правда, когда Люда излишне закрывалась или исчезала на целую ночь и не отвечала на звонки, а возвращалась под утро расстроенная и напряжённая, хотелось сбежать. Или как-то её даже утешить, но Люда сочувствия к себе терпеть не могла, а адекватно поддерживать Шевелев не умел и боялся. Впрочем, и Серёжу, который в моменты ссор с Артёмом выглядел словно выброшенный в холодный дождь котёнок, ей видеть было явно тяжеловато. Но они как-то справлялись.       С Артёмом всё завязалось случайно. Ещё во времена, когда их брак с Людой казался настоящим. Робкие переглядки, становившиеся всё смелее, совместные поездки в купе и переписки чуть ли не до утра и, в конце концов, смазанный полупьяный поцелуй во время одного из корпоративов заставляли сердце биться всё сильнее, кожу — тянуться к прикосновениям тёплых чуть мозолистых ладоней с обкусанными заусенцами (дурная привычка Гауса его даже не нервировала), а член — заинтересованно подниматься навстречу приключениям, а точнее — навстречу той самой руке Артёма, которая всегда ложилась так грамотно, так приятно, так ласково, чёрт…       Собственно, их первый интимный опыт и был таким — смазанным, но ласковым и трепетно-возбуждающим, позорно быстрым, ибо перевозбуждённый дозволенностью и странной взыгравшей в Гаусе нежностью Серёжа не выдержал накала и мягкой напористости Артёма. В тот момент хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть и не появляться в радиусе видимости приблизительно никогда. И он даже дёрнулся уйти, однако был остановлен ласковым «ну куда ты, Серёжка», крепкими объятиями и тёплым дыханием аккурат в чувствительную шею. Терпение Гауса казалось в ту ночь безграничным, потому что он ни слова не сказал о ситуации Шевелева, лишь обнимал и молчал, становясь для него удивительно крепкой опорой — и очень в тот момент нужной, хотя признаваться Шевелев в этом не желал даже самому себе.       Впрочем, уже следующей совместной ночью сам Шевелев вознаградил Артёма за такое понимание сторицей — и не выпустил из постели, пока тот не был капитально зацелован, укушен и чутка даже удушен — по личной просьбе Артёма. Настя потом замучилась подбирать для Артёма одежду, которая хорошо скрыла бы пару засосов у самой кромки шеи. Люда же понимающе хмыкнула. Впрочем, не им было ворчать: сама Настя слишком часто носила лёгкие шарфы, и это в тёплый-то апрель.              Каждый раз они крали минуты, секунды запрещённого взаимодействия — где оно было возможно. Работать в гомофобной стране с достаточно агрессивным в этом плане руководством было задачкой со звёздочкой, но они успешно её решали месяц за месяцем и, как им казалось, удачно прятались. Даже несмотря на долгие задержки в офисе под покровом ночи, забранный Шевелевым «постирать» испачканный белым плед и прятавшего шею за высокой водолазкой Гауса. Правда, однажды Заяц застал Серёжу врасплох одним вопросом:              — Люда знает?       Первый порыв отыграть шутливого Незнайку был разрушен слишком диким сосредоточенным прищуром Макса, и сердце сковало холодом: Заяц всё понял. Абсолютно всё. Впрочем, его придирчивую внимательность и заданный напрямую вопрос вполне рационально можно было объяснить искренним беспокойством за друга. Они с Артёмом прошли огонь, воду, медные трубы и «Камеди Баттл», пережили многое, и до сих пор, спустя годы, оставались достаточно близки. Отвечать прямо не хотелось, но успокаивало одно: Макс не из болтливых и тайны хранить умел. Часть из них он, конечно, забывал, но всё же.       Тихого шевелевского «Люда знает давно» Зайцу хватило, чтобы молча кивнуть и более никогда эту тему в разговорах не поднимать.       С Горохом так просто не получилось. Тот и так, и этак пытался надавить то на Гауса, то на самого Шевелева, пока очередной такой разговор не подслушала Люда и тактично не позвала его побеседовать наедине. О чём потом эти двое говорили за стенами офиса — так никто и не узнал, но почему-то Горох после этого притих и уже спокойно реагировал и на робкие переглядки Артёма и Серёжи, и на их извечное «дёрганье за косички» на тех или иных шоу. Правда, после съёмок «Самыздата» Горох всё же сказал Шевелеву, что впихивать Гауса в каждый свой текст было вовсе не обязательно.       Шевелеву хотелось ответить: «Зато в декорацию, пока никто не видит — обязательно», но предпочёл прикусить язык. Собственно, как и прикусил ему его сам Гаус в поцелуе в моменте вжатия в несчастную декорацию. Было больно, но в этом лёгком страдании Серёжа находил особенную прелесть.       А сейчас этот любитель прикусывать языки и ласкать до исступления своими тёплыми чуть грубоватыми руками припёрся на корпоратив практически в неглиже и чувствовал себя более чем комфортно. Честное слово, Гаус без сетки явно бы казался менее обнажённым, чем в ней. Она словно нарочно заигрывала со взглядом Серёжи и манила к себе. Так и хотелось схватиться за эти нитяные цепи, подтащить за них Гауса, да так, чтобы они впились в его кожу на спине, и увести как можно скорее от этого общества, от чужих ядовитых взглядов, от всех. Схватить эту чёртову огромную цепь на его шее и подтянуть к себе, сжать её и придушить — так, слегка, острастки ради, и именно так, как любил сам Артём. Впиться в эти блядскиеблядские раскрасневшиеся от выпитого алкоголя губы — чуть обветренные от мороза и постоянных облизываний, надкусить — но не до крови, без одобренной боли Шевелев бы так не сделал, впиться в него целиком и полностью, так, чтобы оставить на нём свою метку, кусать эти покатые плечи в этой чёртовой сетке, порвать её зубами, желая добраться до такой вкусной желанной кожи и…       …блядство. Люда права: он Гауса реально сейчас взглядом сожрёт. А заодно и членом разорвёт бельё. Сука Гаус.       Шевелев тяжело выдохнул и схватил стоявшую рядом на столе бутыль с минеральной водой и налил себе стакан. Ему явно требовалось охладиться, во всех смыслах.       — Кто его просил одеваться как блядь? — выдал Серёжа и отпил воду. Легче особо не стало.       — Да красиво, чего ты. Можно подумать, Артём бы кого-то слушать стал, — усмехнулась Люда и придирчиво осмотрела зал. Небось Настю искала. Вот уж кто удивил всех так удивил своей изысканной лысиной. Шевелев на минуту реально подумал, что девушка побрилась налысо — с неё бы сталось.       — Тот ебанутый комментарий со стрима же послушал, — фыркнул Серёжа и схватил какую-то канапешку. — «Сетка», блять. Сетка!       Люда не сдержала смешок.       — Ты же знаешь Артёма как облупленного. Он наверняка к тому времени уже сам придумал себе образ с сеткой. А комментарий просто к месту пришёлся.       Хоть Шевелев всё понимал, это никак ему не мешало злиться на неизвестного комментатора. Надо же хоть на кого-то выплеснуть эмоции за неимением возможности затащить одного наглого марьиногорковского козла куда-нибудь подальше от чужих взглядов. Но с другой стороны… А почему неимением-то?       Ехидная улыбка явно мигом отразилась на лице Шевелева, поскольку рядом тут же раздалось цоканье от Люды.       — Ты придумал хитрый план?       — Я импровизатор, нахуй мне планы, — усмехнулся Серёжа и отправил канапе в рот.       — Стасу это скажи, пусть обрадуется, что планирование не нужно, — осекла его Люда, и теперь тяжело вздохнул уже Серёжа.       После того стрима сценарий он так и не дописал, Шеминов явно устроит ему взбучку дня через два, когда оклемается после корпоратива. Да и хрен с ним.       — А ты чего не с Настей? — перевёл он стрелки на единственную тему, которая пришла ему в голову.       — А ты чего не с Артёмом? — парировала Люда и ухватила какую-то тарталетку.       — Негоже отвечать вопросом на вопрос, — усмехнулся Шевелев.       — Негоже стрелять взглядом в своего коллегу, пока он просто распивает себе пиво, — Люда откусила кусочек от тарталетки.       Не представлявший ничего о таких богатых размышлениях в шевелевской голове Артём преспокойно себе потягивал пиво и разговаривал с Арманом, даже не поворачиваясь в сторону Серёжи — хотя явно его видел. Невозможно, блять, было не заметить, когда тот нарочно прошёлся рядом, пытаясь понять, обман ли зрения или Гаус реально припёрся на корпоратив полуголым. Спасибо хоть штаны додумался надеть. Если бы он ещё и в одних трусах пришёл, то одного уроженца славного города Гомель пришлось бы увозить с инфарктом.       Серёжа усталым взглядом посмотрел на жену.       — Ну что ты от меня хочешь?       — Чтобы ты либо перестал стрелять в него взглядом и спокойно наслаждался атмосферой праздника, либо подошёл к нему и забрал его куда подальше, — ответила Люда и взяла себе бутылку с сидром. — Серёж, ваши эти скабрезные игры вообще-то очень заметны. Ты на него смотришь и не отрываешься, а он с тобой играет и делает вид, что просто тусит на корпоративе и общается со всеми, в то время как главная его цель — это раззадорить тебя. Не удивлюсь, что он специально припёрся в этом образе, лишь бы вызвать в тебе эмоции.       Вот тут-то на Шевелева и напал ступор. В смысле «вызвать эмоции»? Да Гаус их и без сетки вызывал, даже в своих злоебучих бирюзовых шортах. Ноги-то у него красивые… Да и не только ноги. Но суть не в этом (ещё не хватало Шевелеву думать о спортивных ногах Артёма, облачённых сейчас красными штанами, и о неожиданно тонких щиколотках, которые так приятно осыпать поцелуями), а в том, что Гаус действительно иногда выводил его из себя. Нарочно или нет — понять было трудно, порой казалось, что Артём даже не понимал, когда ненароком врубал свой «режим сучки». Впрочем, Шевелева это только раззадоривало… Блять.       Это что, получается, он и сейчас попался в гаусовскую ловушку и с ним заигрывали дистанцией?!       — Только не говори, что ты этого не знал, — Люда нахмурилась и, увидев недоумённый взгляд Серёжи, цокнула. — Какие же вы, мужчины… тугодумы. Господи, женщины — лучшее, что было создано!       Шевелеву очень хотелось ответить чем-то едким.       — Как ты за меня тогда замуж вышла? — философски спросил Шевелев, открыл ей бутылку и подал.       — Я была пьяная.       — Вспоминая нашу свадьбу — даже спорить не буду.       Дружный смех супругов был заглушен очередной заоравшей песней из зажигательных нулевых. Идея корпоратива всё-таки оказалась хорошей. В конце концов, где ещё Шевелев представил бы косплей на Билана?       Где-то поодаль от них Настя заглатывала шот за шотом, и Серёжа думал о том, в каком состоянии она окажется уже часа через два и где сегодня будет ночевать. Только бы не у них дома — иначе Шевелев не из тактичности, а из принципа уйдёт к Гаусу, как случилось однажды. Впрочем, Артём был даже рад.       — Ты не будешь останавливать свою бешеную? — Серёжа взял бутылку пива уже для себя.       — Я планирую присоединиться, — хмыкнула Люда и погладила Шевелева по плечу. — Домой меня сегодня не жди.       — Слава Богу, я смогу ночевать в собственной кровати, а не в ванной Гауса, как в прошлый раз.       — Я уверена, что он тебя спокойно впустит в постель, — ухмыльнулась Люда. — Главное — не соблазняй его при всех. Хотя… какая разница, тебя это никогда не останавливало.       — Никто ж не понимает.       — Ага, конечно, — хмыкнула Люда и бросив в его сторону улыбку, направилась по направлению к группе девушек, которую возглавляла лысая Настя.       Если бы у них был конкурс костюмов, она бы справедливо выиграла. А Гаусу дали бы второе место — чтобы больше не смел выёбываться своей ебучей сеткой. Накинутый сверху просто как небольшая накидка пиджак ситуацию вообще не спасал ни на мгновение. Наоборот — обнажал эти ебучие плечи так, что Шевелев лишь чудом слюни на эту картину не пускал.       Стоило Артёму заметить подошедшему к их столику Серёжу с пивом, как он тут же потерял к общению с Арманом всякий интерес. За тёмными очками взгляд Гауса был прикрыт, но Шевелев снова бы поставил олл-ин на утверждение, что в светлых глазах сейчас плескалось ликование и толика наслаждения.       Вот же сука. Настоящая сука.       — Гаус, ты скоро лёгкие прокуришь, — фыркнул Шевелев, увидев электронку в его руках, и сел рядом. — Что обсуждаете?       — Мы про «Микс» говорили сейчас, вспоминали техничку вашу, — начал Арман. — Жаль, что не удалось пробить финансирование, хорошее шоу.       — Ну вы серьёзно? О работе даже сейчас толкуете? Эй, успокойтесь уже и наслаждайтесь жизнью! — неожиданно подошедшая Даша Мартыненко обдала их едко-сладким ароматом каких-то духов — явно родом из тех же нулевых, и чуть не завалилась на Шевелева.       Кажется, кому-то пора с текилой притормозить.              — Не переживай, мы совсем немного, — миролюбиво улыбнулся Гаус, но всё же спросил с тревогой: — Ты в порядке?              — Я? Я — заебись! — торжествующе возликовала Мартыненко и последовала к стойке с шотами. На сердце стало несколько тревожно.              — Пойду-ка я её остановлю немного, — обеспокоенно произнёс Арман и пошёл в сторону девушки.              Что ж, тем проще, минус один отвлекающий Гауса объект. Арман — парень хороший, Шевелев его ценил как коллегу и друга, но здесь вот он вообще не к месту. Особенно рядом с Артёмом. Желательно, чтобы рядом с Гаусом не имелось вообще никого, кроме него самого. Особенно с таким блядским, сука, Артёмом. А он спокойно кивнул Серёже, призывая сесть рядом, и улыбнулся.       — Стразы классные, — заметил Гаус, кивая на яркие «бриллианты», наклеенные на его лицо. — Я до такого не додумался. Билан из тебя охуенный.       О, да, они с Людой заебались клеить эти мини-камешки на специальный клей, который не хотел работать. В итоге девушка не выдержала и налепила всё это добро на свой клей для ресниц. На удивление, всё держалось.       — Билан, значит, охуенный… Дрочил на него на «Евровидении»? — самодовольно хмыкнул Шевелев, и Артём в голос захохотал.       — Я был выше этого конкурса.       — Это не ответ. Значит, дрочил.       Судя по цоканью Гауса, он там за тёмными линзами очков наверняка закатил глаза, но Шевелеву было не до того. Тёплая кожа, облачённая в тонкое сплетение, к себе слишком уж манила. Тёмные соски Артёма чуть задевались нитями тканевой сетки, и Шевелев поставил бы все деньги на то, что чувствовать это Гаусу очень даже нравилось. Он тоже тот ещё фетишист. Так и хотелось прямо сейчас наклониться и чуть надкусить — прямо через сетку, но Шевелев всеми силами держался. Ещё наиграется когда-нибудь.       — Очень неожиданно видеть тебя с эспаньолкой, — ответил Артём и отпил немного пива.       Шевелев невольно задержал взгляд на движущемся кадыке и сам сглотнул слюну: зрелище пиздец красивое. Сейчас бы языком пройтись по длинной красивой шее, по этому аккуратному кадыку, подобраться к ключицам, заграждённым чёртовой сеткой…              Слишкомслишкомслишком.              — Похож на Билана? — Серёжа потёр бородку рукой. — Мне нравится.              — Я твою щетину обожаю, хотя эспаньолка очень сильно меня удивляет, — Гаус облизнулся. — Хотя сам однажды ходил с ней.              — Я помню. Ужас, не отращивай её никогда больше.              Артём в самом деле какое-то время носил эспаньолку — как раз спустя пару месяцев их знакомства. Выглядело это несколько потешно, помнилось, Шевелев даже на эту тему пошутил и Гаус посмеялся… О влюблённости в эти небесные и бесстыжие (как оказалось впоследствии) глаза тогда и речи не было, но Артём чем-то манил его всегда. В те годы Серёже нравилось обсуждать с ним юмор, книги, путешествия и поездки на электричках («дурак Гаус, кто ездит на зацепе, кроме тебя?»), и ему даже казалось, что у них много общего. Симпатия к этому наглецу пришла гораздо позже, незадолго до участия в «Импровизация. Команды», когда Шевелев учил друзей импровизации. В те дни они общались тесно, и в итоге контакт с Гаусом вдруг перестал быть просто дружеским для Шевелева… В момент, когда он впервые осознал, что его слишком откровенно, до дрожи в сердце и трепете в теле привлекали крепкие руки Артёма, увитые аккуратными чуть выпуклыми венами, вселенная схлопнулась. Это не было как таковым кризисом ориентации — о том, что он мог влюбиться в мужчину, Шевелев знал и так. Но столкнуться со своими чувствами к другу настолько тесно он не был готов.              Руки Артёма и сейчас были очень красивыми, казавшимися грубыми, но на деле очень мягкими. Вены выделялись как и прежде — красиво и аккуратно, по ним так и хотелось провести языком, ощутить вкус, подползти так к упругим пальцам и обласкать уже их, а позже — засунуть его указательный и средний пальцы себе в рот, погладить языком и насадиться, имитируя…              Блять.              — Идём, — Шевелев резко встал.              Если так дальше продолжится — он сорвёт эту ебучую сетку прямо на Гаусе, а ещё и выебет его аккурат на этом столе, чтобы неповадно было одеваться как блядь. Чтобы эти ебучие красивые пальцы не сжимали так элегантно прохладную бутылку «Короны». Чтобы холодные капли с этой бутылки не стекали аккуратной дорожкой по чуть обкусанному указательному пальцу, и чтобы не хотелось наклониться и медленно её слизать. Спасибо Гаусу, что хотя бы без помады на губах пришёл — а то после того «Джема» Серёжа чудом каким-то себе член не стёр.              Артём ничем не выказал своего удивления, лишь спокойно поставил бутылку на стол и проследовал за Шевелевым, который быстро уводил Гауса в сторону уборных. Не самое лучшее место для задуманного, но так хотя бы больше шансов, что их не поймают. Не хотелось бы терять работу из-за желания разорвать сетку на Гаусе.              В уборной свет был достаточно приглушённым, что ещё больше раззадорило и без того нервного Шевелева. Как там говорилось, темнота — друг молодёжи? Что ж, ему только на руку играющий синевато-зелёный цвет новомодной лампы.              Стоило им зайти — и Серёжа резво одним ловким движением прижал Гауса спиной к раковине и собрался было впиться в обкусанные губы, но вдруг увидел на лице Артёма испуг — и не наигранно-сексуальный, как в их редких играх, а самый что ни на есть настоящий. Сердце болезненно сжалось от шока, что, возможно, в этот раз Шевелев зашёл слишком далеко. Он отпустил руки Артёма, тот быстро чуть отскочил в сторону и, как оказалось, очень вовремя: аккурат в это время в одной из кабинок послышался шум. Шевелев кивнул, понимая, что они чуть не попались, мигом сориентировался и пошёл прятаться в ближайшую свободную кабинку. Тем временем Гаус открыл воду и, кажется, изображал из себя разгорячённого атмосферой парня, оплёскивавшего себя водой.              — Здаров, Тём, кстати. Прикид вообще огонь! — послышался голос Димы Орлова. — Ты за сутки образ придумал? Ну ты могёшь!              — Я старался, спасибо, — голос Гауса был неожиданно низким. — Позже пригласишь игру пройти?              — Само собой, иначе меня сожрут подписчики, — усмехнулся Дима. — Ладно, бывай. Коктейли сегодня вообще огонь!              Послышался лёгкий скрип двери, знаменующий уход Орлова из уборной, а следом — знакомые Гаусовские шаги по всему блоку. Явно проверял, нет ли кого ещё в других кабинках. Мысленно Шевелев поблагодарил его: возбуждённому ему и в голову не пришло убедиться в безопасности нахождения здесь. Ладно ещё, если бы их поймал Дима Орлов. Он парень простой и отнёсся бы с пониманием, даже шутковать на эту тему бы не стал, а уж разбалтывать — так тем более. А если бы их узрел кто-то вроде Стаса…              Дверца кабинки резко открылась, и Гаус буквально влетел внутрь и одним резким движением прижал Серёжу к стене. Возбуждение тёплой волной прокатилось по телу. Это что-то новенькое, обычно это сам Шевелев зажимал Гауса где только можно и нельзя.              — Ух ты, даже так? — довольно хмыкнул он, отдаваясь на милость Артёму. — Мы умеем быть наглыми?              — А как не быть, если ты за весь вечер ко мне почти не подходил, а? — хмыкнул Гаус, резко опустился к шее Серёжи и провёл языком по ней, заставляя кадык нервно дёрнуться. — Я для кого мёрз в этой сетке ебучей, а?              Вот это перфоманс. Люда была права?              Блять, не время и не место вспоминать жену.              — А хуй тебя знает, для кого ты в прошлый раз эту сетку надевал, меня ж не было, — хмыкнул Шевелев и, воспользовавшись ослабленной хваткой Гауса, дёрнул руку из его ладони и опустил на чуть поджавшийся в сетке живот.              Кожа тёплая, кожа горячая, как ему и вспоминалось, как и мечталось за тем самым столом, пока он смотрел на Гауса в отдалении. А вот он теперь, вплотную, рядом. Его тяжёлое дыхание он чувствовал на своём подбородке, он слышал его так отчётливо-сильно, и его рука так прекрасно, так идеально прижимала его к стене…              Шевелев медленно повёл ладонью по торсу Гауса, с наслаждением ощущая, как почти незримо, но чувствительно Артём двигался ближе по направлению к ласкающей его руке. Ему определённо нравилось, и какая-то нарциссическая часть в Шевелеве довольно муркнула: Гаус в его власти, в его руках — и больше ни с кем. Так оно и надо.              Медленными движениями Серёжа подобрался к горячей шее Артёма. Под своими чуть мозолистыми пальцами он ощущал сильное биение пульса, он ускорялся с каждым аккуратным поглаживанием, и Шевелеву даже не надо было смотреть на Гауса, чтобы знать — значки у того расширились будь здоров.              — В прошлый раз я надевал… Чтобы ты дома… пооблизывался, — самодовольный хриплый голос Гауса отдавался теплом внизу живота.              Пиздец, как же Шевелева торкало от такого Артёма.              — Ага, а то, что я с температурой полудохлый валялся, тебе похуй было? — сдаваться Серёжа не собирался и собрал всю волю в кулак, дабы хоть немного отвлечься от поволоки возбуждения.              Торопиться нельзя. Артёму такое не нравилось.              — Я знал, что ты всё равно посмотришь.              Конечно, знал. И конечно, Шевелев посмотрел, обсмаковал каждую фотографию, спасибо, что не облизал. Но куча салфеток в тот знаменательный вечер ушла по весьма специфическому назначению. Гаус сам в этом виноват. Надел пиджак, будто он всю его блядскую натуру закрыть бы смог. Зато теперь сетка была под Серёжиными руками, открытая, и ничто не заграждало его взор. Недолго думая, Серёжа опустился чуть ниже и наконец облизнул призывно стоявшие соски в тканевом обрамлении. Артём тяжело выдохнул и придвинулся чуть ближе, негласно требуя продолжать.              Ему понравилось.              Намёки Серёжа понимал достаточно хорошо, так что провёл длинным языком сначала по одной части груди, следом, не отрываясь, дорожкой прошёлся к другой, ощутил мягкий чуть солоноватый от пота привкус и чуть укусил второй сосок. Долгожданный стон Гауса мурашками прокатился по телу Шевелева, прямо до самого затылка, заставляя чуть дёрнуться от этого приятно-трепетного удовольствия. Правой рукой он медленно вёл по боку Артёма, чувствуя тонкие узелки сеточного плетения, поднимался по спине выше, к плечам, которые так хотелось укусить, и к тёплой шее. Теперь под его пальцами бешено бился пульс, и стремление впиться губами в эту тоненькую жилку, отбивавшую быстрый такт, увеличилось троекратно. Здесь уже не было преград в виде блядского подобия ткани, не осталось границ. Жизнь Гауса — целиком в его руке, и это осознание пришибало по разуму не меньше, чем сетка. Да, Артём всегда мог скинуть руку, всегда мог себя защитить, но он ему доверял. Прямо сейчас. И Шевелев не смел рушить его доверие ни в чём. Поэтому он сделал именно то, что Артём так сильно любил — легонько сжал его шею, чуть лишая доступа к воздуху. Беря весь контроль ситуации полностью на себя. Довольно закатанные глаза были ему ответом.              Шевелев, осчастливленный произведённым эффектом так, что аж мурашки побежали по позвоночнику, наклонился к его уху и пошлым шёпотом произнёс:              — Я не знаю, чего хочу больше — содрать с тебя эту ебучую сетку или выебать тебя прямо в ней.              Под своей ладонью Серёжа почувствовал ускорившийся пульс и сглатывание. Артём глотал очень даже хорошо… Но сейчас не об этом. Совсем не об этом.              — Я не… успел подготовиться сегодня, — виновато-извиняющимся шёпотом произнёс Артём, но Серёжа мотнул головой.              — И хуй с ним. У нас есть другие варианты.              С этими словами он отпустил шею Гауса, чем вызвал чуть разочарованный вздох парня. Нарциссически-властная часть Шевелева самодовольно воскликнула в душе — его главенство хотят чувствовать — но Серёжа всё же опустился перед Артёмом на колени, тем самым отдавая уже себя во власть этого грёбаного сеточного безумия. Мягким движением чуть запотевших ладоней Шевелев провёл вдоль бёдер, закованных в красную спортивную ткань, и и нарочито медленно пальцами подполз к поясу. Штаны почти не маскировали зону паха Артёма, и сложно было не заметить, что всё происходящее Гаусу нравилось. Очень. Сильно. Нравилось.              Шевелев ехидно ухмыльнулся, стащил одним движением брюки (сука, без трусов!) и впился пальцами в голые ягодицы Артёма. Короткостриженные ногти наверняка оставят следы, и их можно будет зализать, как делает кошка с ранками… А из Шевелева тот ещё кот, да и Гаус знатный вредный котяра. Который прямо сейчас счастливо заулыбался, облизнувшись, и запустил руку в уложенные чёрные шевелевские волосы.              Серёжа наслаждался.              Блядская сетка, на счастье Шевелева, являлась именно подобием футболки, а не боди — иначе бы Серёжа кончил(ся) прямо на этом самом месте, в уборной снимаемого офисом клуба. Спасибо Гаусу, что всё-таки решил оставить его в живых. Ибо видеть член Артёма, обрамлённый в тонкие тканевые клеточки, где налитая головка чуть вылезала наружу, не желая быть скованной, тянулась к Шевелеву…              Серёжа резко сжал себя между ног, охлаждая внезапный пыл. Рано, рано, рано. Если так продолжит мечтать дальше, то не выдержит и позорно кончит прямо в белые аля-билановские штаны. Прямо как подросток, честное слово.              Впрочем, рядом с Гаусом Шевелев и так чувствовал себя в вечном невыносимом пубертате.              — Всё хорошо? — голос Артёма с хрипотцой выдал его возбуждение не меньше, чем стоявший аккурат перед лицом Шевелева красивый, ровный, налитой член. Его Серёжа, признаться, любил не меньше, чем самого Артёма. И дабы не терять драгоценное время зря и не наслаждаться собственными фантазиями, когда перед ним и так настоящая мечта — Гаус в сетке, Шевелев длинным мазком своего упругого языка провёл по всему члену, особо задержавшись на чувствительной красивой головке.              Громковатый, полный наслаждения стон прокатился по уборной, Гаус запрокинул голову, чуть стукнувшись затылком о стену кабинки, и легонько сжал тёмные волосы в своей ладони. От лёгкого натяжения Серёжа кайфовал, и хоть чаще всего он любил властвовать сам, но ощущать себя управляемым именно Артёмом — это особый вид удовольствия. Член Шевелева стоял уже колом, неприятно упирался в ширинку, но он упрямо терпел — сейчас не время, чтобы отвлекаться на себя, когда перед носом такая приятная картина, а уши услышали такой очаровательно-музыкальный желанный стон.              Если Гаус уже сейчас такой заведённый, то что будет потом?.. Впрочем, Артём всегда так эмоционально реагировал на самое начало минета, очень уж ему нравился этот контраст, когда член только получает долгожданное внимание, и внутри отпускает тонкая неизведанная тетива…              Вдоволь подарив Гаусу наслаждение языком, Серёжа легонько охватил член рукой у основания и медленно, методично начал опускаться ртом на возбуждённый орган. Так, чтобы постараться как можно больше охватить его собой. Артёму не слишком заходил горловой минет, но вот Серёжа обожал каждый раз испытывать себя на прочность и ощущать огромное давление. Чувствовать, как сводило мышцы рта, не хватало дыхания, и всё зависело лишь от силы воли Гауса — толкнётся ли он дальше, перекрывая доступ полностью, или же… Но Артём всегда был осторожен и внимателен к Серёже, и давал ему возможность самому управлять этой опасностью, держался сам, как мог, не давая возбуждённому безумию овладеть собой. Он лишь сжимал и разжимал дрожащие пальцы в чуть мокрых тёмных волосах, словно предупреждая — «я держусь из последних сил, Серёжа».              Шевелев не был монстром и не хотел, чтобы это вынужденное терпение ломало весь кайф, он хотел Артёминого удовольствия и расслабления, и именно поэтому он шумно выдохнул носом, выпустил возбуждённый член изо рта и, несмотря на уставшие от натяжения мышцы, снова насадился на член — теперь уже меньше, беря лишь головку и немного ещё, ощущая солоноватый и чуть пряный привкус. Впрочем, ему всё очень даже нравилось. Он довольно хмыкнул, на что Артём ответил тихим стоном — вибрация голоса ему тоже зашла — и чуть повернул язык, радуясь, что и это Гауса сильно впечатляло. Артём в принципе любил минет от Серёжи, и нарциссичную гордую часть Шевелева это неизменно радовало. А Серёжа и рад стараться, когда это так ценили, опускал голову ниже и снова поднимался по члену раскрасневшимися упругими губами, то втягивал лишь головку, то снова с трудом испытывал себя на прочность, пропуская Гауса почти что в горло. Но и не оставлял без внимания и другие части тела Артёма: он легонько гладил кожу на внутренней части бёдер, вылизывал кромку между бёдер и пахом, упираясь туда носом, чуть кусал зону внизу живота — и снова зализывал укусы, извиняясь, сжимал упругие красивые ягодицы, и опускался ртом к налитой мошонке, лаская языком нежную кожу яичек.              Доводить Гауса до исступления — особая форма удовольствия, и Шевелев наслаждался процессом сполна, сам готовый стонать от кайфующего Артёма. Тот всё сильнее сжимал волосы Серёжи в руке, чуть двигал бёдрами — изредка, не сдерживаясь, но останавливался, как только Серёжа чуть щипал его острастки ради.              — Сер… Я… — сбивчиво послышалось от Гауса, и Шевелев — с некоторой горечью даже — выпустил его член из плена своих губ. Тонкая нить слюны протянулась от горячей головки, и Серёжа, не думая, слизнул её, даря ещё толику своей упругой ласки.              Именно это стало пиковой точкой для Гауса — и он кончил аккурат на лицо Шевелева и его приоткрытый рот. Жемчужные капли спермы украсили бровь, щёку, немного растеклись по каменным бусинам на лице. Он облизнулся — привкус от спермы во рту был знакомый и сладковатый. Слишком уж любил Артём вдыхать приторные одноразки, но Серёже и это в нём тоже нравилось.              Не успел Шевелев прийти в себя, как Гаус резко чуть опустился перед ним, поднял с колен и чуть ли не рывком расстегнул ремень и его брюки. Казалось, возбуждение притупилось, пока Серёжа отвлёкся на доставление удовольствия Артёму, но стоило Гаусу дать ему толику внимания — всё, Шевелева плавило как золото, он растекался эмоционально, готовый в этот момент на всё и вся. Физическое возбуждение, смешанное с неутолённым влюблённым голодом и приправленное страхом попасться дало в голову не хуже текилы, выпитой Мартыненко. Серёжа пробежался судорожно дрожащими пальцами по торсу Артёма, притянул того ближе и впился своими губами в такие же алые гаусовские — спасибо, Артём никогда не брезговал, впрочем, как и сам Серёжа.              Однако спустя несколько секунд инициатива перешла уже к Гаусу: он запустил пальцы в смоляные волосы, притягивая Шевелева к себе ближе. Такое знакомое и любимое тело прижалось плотнее, и что-то внутри Серёжи горько скулило: как зря он не оголил свой торс, как бы сейчас было приятно прикоснуться своей разгорячённой кожей к желанному телу в сетке… Прижаться так сильно, чтобы и на нём остались лёгкие следы от этого ткане-верёвочного безумия, чтобы он чувствовал — он тоже может принадлежать, и это его не сломает. Гаус никогда бы не позволил себе Шевелева сломать.              Возможно, Артём умел читать мысли, а может, Серёжа слишком много касался сетки пальцами, но Гаус приподнял майку Шевелева и придвинулся к его тёплому животу вплотную. Кожа сразу же ощутила мягкость его тела и некоторую жёсткость сеточных клеток, и Серёжа довольно выдохнул, запрокинув голову к стене кабинки и прижавшись животом ещё плотнее. Член оказался зажат между их тел, и налитой головкой Шевелев касался самой кромки этой проклятой блядской сетки, и как же ему хотелось скулить от остро-болезненно-приятного ощущения… Серёжа исступлённо потёрся о пах Гауса, привстал на носки и специально двинулся ближе к его животу и проклятущей сетке. Чуть грубоватая ткань проехалась по головке, заставляя дрожать от желания продолжить эту приятно-трепетную пытку. Мурашки пробежали по спине, заставляя выгнуться ещё ближе, и остановились теплом где-то у поясницы.              Блять, он готов сейчас даже на то, чтобы Гаус его выебал, и плевать, что организм Шевелева на это не рассчитывал. Он слишком на краю, слишком возбуждён, ему плевать.              Но самому Артёму было явно не плевать на удовольствие Серёжи, потому что, дав тому насладиться его же сеткой, он охватил его член своими красивыми чуть грубоватыми пальцами и нарочито медленно провёл этим кольцом вдоль всего члена, задержавшись на головке и поводя по ней большим пальцем, что ещё больше вызвало дрожь. Желание толкнуться прямо в тёплую руку с этими красивыми музыкальными пальцами становилось невыносимым… Что, собственно, он и сделал.              — Какой ты торопливый, — в голосе Гауса слышалась ехидная ухмылка. — Но как же мне это нравится, когда ты такой. Возбуждённый, на самом краю и очень красивый. Тебя бы вылизать всего, начиная с твоей блядской шеи… С этого кадыка красивого…              Ну и пошёл он нахуй. Пошло всё нахуй, пошёл Гаус нахуй, который выучил, сука, что Шевелева размазывало напрочь от словечек в сексе, и нагло это использовал. Мудила. Сука. Козёл. Как же Серёжа его, блять, безумно любил за это.              Шевелев вцепился пальцами в начавшую растягиваться сетку. Тонкие нити впивались в кожу, чуть садня, но ему было плевать на это. Главное — что Шевелеву было хорошо. Очень даже хорошо. И Артём это чувствовал, двигая рукой по члену то нарочито медленно, а когда Серёжа толкал тазом к ласкавшей его руке, жаждя скорости — то мигом подстраивался, сжимал руку чуть сильнее и ускорялся.       В какой-то момент Артём самодовольно хмыкнул, и не успел возбужённый донельзя Шевелев отреагировать, как Гаус буквально атаковал его самыми приятными, сука, вещами: резко впился в его шею, аккурат рядом с бешено бившимся пульсом, снова прижался своим животом к горячему члену Серёжи и прошёлся тёплой кожей и снова-ебучей-остро-приятной-сука сеткой — прямо по требовательной головке.              Это безумие невозможно было выдерживать — и с шипением от сцепленных зубов Шевелев кончил аккурат на эту сучью сетку и живот Гауса, украшая эту прекрасно-блядскую картину жемчужными каплями и линиями. Словно расписываясь на нём и помечая: этот блядский разврватник в сеточном сексуальном издевательстве — его и только его.              Господи, как же он любил Гауса, невыносимо любил.              Какое-то время понадобилось Серёже, чтобы прийти в себя. Ноги чуть дрожали и подкашивались, и спасибо стене рядом и Гаусу, на плечо которого он опирался — а то, того и гляди, сполз бы прямо сейчас на холодный пол. Сильный контраст с таким горячим во всех смыслах Артёмом.              — Какой ты, блять, нелепый… — только и смог выпалить Шевелев, держась ослабевшими руками за бок Гауса. — Стоял тут… со спущенными штанами… и дрочил мне…              — У тебя тоже хуй нараспашку, что теперь, — хмыкнул Гаус и легонько поцеловал его в нос. — Всё в порядке?              Ебучий Гаус. Вечно заботливый, даже после секса (хотя то, что между ними здесь произошло, им не особо-то являлось) пытался всегда выяснить, всё ли хорошо и не нужна ли помощь. Шевелеву вот нужна. Ему бы сейчас не расплавиться бы от эмоций и не свалиться от расслабления.              — Да… Но чтобы больше никуда в этом не ходил. Да, я абьюзер, запрещаю, иди нахуй, — выдохнул Шевелев, с некоторой горечью в сердце отпуская Гауса. — Это блядство должен видеть только я.              — Это ещё не блядство. Ты ещё не знаешь, что я недавно купил.              Глаза Артёма горели озорством, и это не предвещало ничего хорошего для психики Серёжи. Скорее всего, это купленное заставит Шевелева позорно кончить уже на пороге гаусовской квартиры. Потому что фантазия у Артёма была хоть куда, и играть на нервах и возбуждении Шевелева он обожал. А ему только того и надо. Всего Гауса. Желательно целиком и далеко не только для секса — Серёже с ним всегда хорошо, даже если душнильство Артёма становится невыносимым.              — Ну ты ж… Блять, я только кончил. Я не вывезу опять, — шутливо возмутился Шевелев и всё же кое-как опустился к своим брюкам и натянул их назад.              — Это мы тоже проверим, но не сегодня, — подмигнул Гаус и, наскоро вытерев следы спермы на себе, тоже натянул свои брюки. А может, следовало бы пятна слизать…              Ладно, Шевелева уже заносило. Ему бы и себя в порядок привести.              — Гаус, ты невыносимый… — начал было Серёжа, но тут услышал мужские голоса рядом с уборной и притих. Гаус тоже замер на всякий случай, и не зря — внутрь завалились сразу пару ребят из офиса. Пришлось дождаться, пока они уйдут, а потом уже спокойно приводить себя в порядок и избавляться от следов на себе.              Поцеловав Шевелева напоследок, Гаус вышел первым, взяв с него обещание приехать через два дня к нему домой вечером, дабы «оценить покупку». Серёжи хватило лишь на то, чтобы усмехнуться и согласиться — даже шутить пошлости сил уже не было, Артём всё из него вытащил. Интрига подстёгивала интерес, и за эти два дня Шевелев наверняка изведётся, но это будет потом. А сейчас ему бы надо уже идти назад.              Внимательный взгляд Люды, заметившей его появление, резал даже издалека. Если бы они не разобрались в своих связях ранее, он бы подумал, что его сейчас собрались убивать за измену. Не собрались же?.. Или он что-то успел натворить, пока с упоением отсасывал Гаусу?              С некоторой осторожностью он подошёл к Люде и, подсев рядом, спросил:              — Всё в порядке?              Уголок рта девушки слегка дёрнулся в подобии ехидной улыбки.              — Всё-таки ты у меня дурачок. Вы, кстати, на общую фотосессию опоздали. Невелика беда, но это так, к сведению.              Черт с ней, с фотографией, Шевелев и не особо хотел на ней присутствовать и не видел особого смысла заморачиваться на эту тему. Гаусу так уж побоку на такие вещи.              А за дурачка… Обидно даже.              — Не понял?              Люда повернулась к нему, внимательно окинула его взглядом и с ухмылкой добавила:              — Шею прикрой.              — Зачем?              — Затем, что в программе корпоратива не было конкурса «засоси своего коллегу в шею». А Артём его, похоже, выиграл бы, учитывая, как сейчас пылает твоя красота.              С дрогнувшим сердцем Шевелев потрогал себя за шею и почувствовал, как на тянущей стороне сильнее пульсировала от прикосновений кожа. Факты сопоставились в полупьяной голове поразительно быстро.              Сука Гаус. Всё-таки присвоил Шевелева себе, засосав в момент его оргазма.              Впрочем… Какая-то часть Серёжи даже была этим фактом довольна. Принадлежать кому-то по собственной воле и иметь на себе след этой желанной власти ему даже… нравилось. Так уж и быть, он поворчит на Гауса потом просто острастки ради. Не всерьёз. Просто Артёма иногда стоит держать в тонусе, а то он в очередной раз явится в сетке на какое-то мероприятие, а не к Серёже в кровать.               Блять… У тебя есть тональник?       — У Насти есть наверняка, — махнула рукой Люда. — Хотя скоро уже все начнут расходиться. Но на всякий случай замаскируй. Не хочу на лишние вопросы отвечать.       В словах Люды был резон — она-то тут вообще ни при чём. Вряд ли бы кто спросил у неё про мужа напрямую, но вот шуток был бы полон вагон. А учитывая, что его жена всё это время находилась на виду, а их с Артёмом для общего фото найти не успели… Лучше правда не рисковать.       Настя без всяких заморочек сама помогла ему закрасить следы от гаусовских губ, забрала с собой Люду и умчалась с ней восвояси. Артём же всё это время продолжал общаться со всеми гостями, в том числе порой и с Серёжей, старательно пытаясь делать вид, что между ними ничего не было. Но когда Настя и Люда под шумок смылись с корпоратива, он первым подошёл к Серёже и поинтересовался:       — Ты здесь надолго?       — Зависит от того, поедет ли блядская сетка сегодня ко мне домой, — самодовольно хмыкнул Шевелев и отпил очередной коктейль. — Люда с Настей у неё сегодня. Поехали ко мне. А то твоя кровать издевается над моей спиной.       Артём схватил первую попавшуюся канапешку.       — Да поехали, блядская сетка только «за». У Кошки корма предостаточно, так что, думаю, несильно будет скучать ночь. Заодно побегает, коробки свалит.       — А нехуй было беспорядок устраивать, — беззлобно фыркнул Шевелев.       — Я не придумал, куда ещё положить настолки, — буркнул Гаус. — Потом уберу.       — И ржавую ванну замени, умник.       — Ага, заменю. На душ. Чтобы ты меня в нём выебал.       Шевелев внутренне дрогнул и на всякий случай огляделся: спасибо, никого вокруг не было. Но Гаус, сука, явно нарывался на продолжение вечера, судя по его хитрому взгляду и довольной улыбке. Красивой, блять, улыбке.       Что ж. Серёжа, конечно, вымотался, но к приезду домой вполне мог и восстановиться и наказать Гауса ремнём пару раз, чтобы не выёбывался и не засасывал в уборных на корпоративе. И чтобы блядскую сетку свою больше не надевал.              — Ты сам напросился. Поехали.              Выпив последний глоток коктейля, Шевелев первым пошёл говорить всем «пока» и «до встречи в новом году» и собираться. На улице уже было совсем снежно, спасибо, что хоть метель немного утихомирилась. Несильный морозец тут же охватил щёки, но Серёже и нужно было хотя бы немного охладить свои порывы.              Вечер получился вполне себе замечательным. И не только от общей атмосферы корпоратива и своего образа, который ему самому очень даже сильно понравился. И даже не из-за чёртовой сетки, затмившей ему разум на весь оставшийся вечер.              Главным во всём этом празднестве был Артём Андреевич Гаус — очаровательный, искренний и, самое главное — его. Решивший ради внимания самого Шевелева выгулять эту дурацкую, но такую красивую сетку. В глубине души Серёжа понимал, что тот комментарий на стриме на самом деле не был основополагающим для выбора Гауса, Артём всегда полагался только на свои решения. И в данном случае оно было сделано не просто так. Не только ради образа на вечеринку, но и чтобы сделать приятное самому Шевелеву… который влюбился в этот образ с сеткой ещё год назад. И на самом деле был очень рад увидеть его снова.              По дороге домой Артём задремал в такси, свалив голову на плечо Шевелева. Таксисту, на счастье, было абсолютно плевать, что там происходило на заднем сидении, и, пока он не видел, Серёжа погладил Артёма по вихрастым примятым волосам. Метель за окном совсем притихла, и Серёжа молча любовался видами зимней Москвы. Повсюду уже стояли аккуратные красивые ёлочки, яркие гирлянды мигали озорными огоньками, откидывая свой блеск на висевшие рядом разнообразные игрушки. Кое-где даже стояли точки с продажей глинтвейна, и Шевелев подумал, что будет хорошей идеей сварить его дома по своему фирменному рецепту и угостить им Артёма, подарить ему магию пряно-мягкого обволакивающего вкуса, оттеняемого изыском жгуче-тёплой корицы. Гаус и сам был таким: одновременно мягким и при этом хитрым и острым, привлекающим и чудесным. Но по-настоящему оценить всю его многогранность могли лишь любители.              А главным любителем был и есть Сергей Шевелев, который ни одному другому любителю своего Гауса не отдаст.              И даже сетку никому не отдаст. На всякий случай.