Пепел вместо клятв

Я проснулась резко — так, будто вынырнула из ледяной воды прямо в холодный воздух своих покоев. Сердце колотилось где‑то у самого горла, а кожа горела, и это казалось странным: в комнате, как всегда, царил тот самый пронизывающий вольтеррский холод, будто сам камень хранил в себе вечную стужу. Сон… он был до ужаса реальным. Мы с Кайусом стояли на той самой галерее, откуда открывался вид на город, но небо было не свинцовым, как обычно, а густо‑фиолетовым, почти чёрным, усеянным звёздами, которых не бывает в этом мире. Ветер трепал мои волосы, срывая жемчужины из причёски, а он смотрел на меня — не с привычной насмешливой полуулыбкой, а так, будто видел впервые. В его алых глазах не было ни хищности, ни расчёта — только напряжённое, почти болезненное ожидание. А потом он шагнул ко мне. Не резко, не грубо — медленно, давая мне время отступить. Но я не отступила. Я подняла голову, расправила плечи, как меня учили, и в тот миг вся выучка, всё вековое воспитание дома Морн рассыпалось прахом. Осталась только я — Кэтрин, девушка, а не наследница, — и он, древний вампир, который вдруг перестал казаться чудовищем. Его губы были холодными, обжигающе холодными, как лёд, только что вынутый из вечной мерзлоты. Но этот холод не отталкивал — он обжигал по‑своему, заставляя кровь бежать быстрее, искать тепла там, где его не могло быть. И в этом противоречии — ледяные пальцы на моей талии, жар, вспыхивающий под кожей, — было что‑то невыносимо правильное. Я резко села на постели, сжимая пальцами шёлковое покрывало, и глубоко вдохнула, пытаясь вернуть себе привычное самообладание. Это был просто сон. Всего лишь игра уставшего разума, который слишком долго балансировал на грани между миром магов и миром вампиров, между долгом и любопытством. Но почему тогда пальцы всё ещё помнили это прикосновение? Почему сердце до сих пор стучало так, будто я только что пробежала по крышам крепости, спасаясь от погони? Я встала, подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу. Город внизу спал, укутанный ночной тишиной. Где‑то там, в глубине этих древних коридоров, пребывал в покое Кайус — в том странном состоянии, которое заменяло вампирам сон. От этой мысли по спине пробежал не то холодок, не то странное, щекочущее предвкушение, едва уловимое, как первый отзвук далёкого грома. — Это просто сон, Кэтрин, — прошептала я своему отражению в стекле, но голос прозвучал неуверенно, будто я пыталась убедить не столько себя, сколько ту часть себя, которая всё ещё чувствовала его пальцы на своей талии. — Просто… слишком яркие впечатления. Слишком много тайн. Слишком много его. Дверь тихо скрипнула, и я резко обернулась. На пороге стояла Джейн — в своей обычной бесстрастной позе, но в глазах читалось что‑то новое, похожее на лёгкое беспокойство, едва заметное, как тень, скользнувшая по гладкой поверхности льда. — Ты кричала во сне, — спокойно сказала она, не делая шага вперёд. — Или… звала кого‑то. Я почувствовала, как щёки заливает предательский румянец, и тут же взяла себя в руки. Наследница дома Морн не краснеет. Особенно перед вампирами. — Прости, — произнесла я ровно, чуть приподняв подбородок. — Кошмары. Бывает. Джейн чуть прищурилась, словно пытаясь прочесть правду сквозь эту вежливую маску. Но, к моему облегчению, не стала настаивать. — Если хочешь, можем пойти на тренировку с Феликсом, — предложила она неожиданно. — Физическая усталость хорошо прогоняет дурные сны. Я улыбнулась — на этот раз искренне, и улыбка вышла не натянутой, а настоящей, будто прорвалась сквозь все слои приличий. — Спасибо, Джейн. Но думаю, мне просто нужно немного воздуха. И… тишины. Она кивнула, будто поняла без слов, и уже собиралась уйти, но на пороге задержалась. — Знаешь, — тихо сказала она, не оборачиваясь, — иногда самые яркие сны — это не воспоминания и не страхи. Это… предчувствия. И вышла, оставив меня одну с этими словами, которые эхом отдавались в голове, смешиваясь с отголосками сна, будто два мира — реальный и приснившийся — на мгновение соприкоснулись краями. Я накинула лёгкий плащ и тихо выскользнула в коридор. Ноги сами несли меня по знакомым переходам — туда, где каменные стены хранили шёпот веков, а воздух был густ от древней силы, словно сам камень помнил каждое сказанное здесь слово. Я не искала Кайуса. Честно. Я просто хотела пройтись, прогнать остатки сна, вернуть себе привычную ясность ума. Но когда я вышла на ту самую галерею, он уже стоял там. Опершись локтями о парапет, он смотрел на город, и платиновые волосы серебрились в лунном свете, словно покрытые инеем. Он не обернулся, но я знала, что он почувствовал моё присутствие — так же, как я чувствовала его, будто между нами протянулась тонкая, невидимая нить, которую не разорвать ни временем, ни расстоянием. — Не спится? — спросил он, не поворачивая головы, и его голос прозвучал непривычно мягко, без обычной стальной нотки, будто ночь сняла с него часть привычной брони. Я остановилась в нескольких шагах от него, сжимая пальцами край плаща, и на мгновение снова увидела перед глазами тот сон — его взгляд, его шаг, его руку, тянущуюся ко мне… — Да, — честно призналась я, делая ещё один осторожный шаг вперёд. — Сны… бывают слишком яркими. Особенно здесь. Он наконец повернулся, и в его алых глазах мелькнуло что‑то, похожее на понимание — тихое, без слов. — Вольтерра умеет проникать под кожу, — тихо сказал он. — Она шепчет на ухо то, что ты боишься услышать даже в тишине. Я кивнула, не решаясь поднять на него глаза, и вместо этого посмотрела на город внизу — на тёмные крыши, на узкие улочки, на редкие огоньки, мерцающие, как далёкие звёзды. — Иногда мне кажется, что этот город помнит больше, чем все книги в вашей библиотеке, — прошептала я. — И рассказывает свои истории тем, кто готов слушать. Кайус тихо усмехнулся — тем самым звуком, который я уже научилась отличать от насмешки. Это была… почти нежность, едва уловимая, как отблеск рассвета на замёрзшем озере. — Возможно, — произнёс он, чуть склонив голову. — Или он просто отражает то, что уже живёт в твоей душе. То, что ты не решаешься назвать вслух. Я подняла на него глаза — и в этот раз не отвела взгляда. В его лице не было ни намёка на ту сцену из сна, ни желания её повторить. Только спокойное, внимательное понимание. И от этого становилось легче, будто с плеч сняли невидимый груз. — А ты… ты когда‑нибудь видишь сны, Кайус? — спросила я, сама удивляясь своей смелости. — Или для тех, кто живёт так долго, ночь перестаёт быть временем грёз? Он задумался на мгновение, будто взвешивая слова, выбирая те, что не будут слишком тяжёлыми. — Я вижу сны, Кэтрин, — тихо ответил он. — Но они другие. В них нет будущего. Только прошлое. И оно… иногда бывает слишком тяжёлым, чтобы делиться им с кем‑то. Мы стояли рядом, глядя на спящий город, и между нами не было ни напряжения, ни неловкости — только тихое, спокойное присутствие друг друга, как будто нам не нужны были слова, чтобы понимать. И я вдруг поняла: этот момент — настоящий. Не придуманный усталым разумом, не искажённый игрой теней. Просто двое существ, которые нашли в этом древнем, холодном месте уголок, где можно быть собой. — Спасибо, — неожиданно для самой себя прошептала я. Он чуть повернул голову, вопросительно приподняв бровь. — За что? — За то, что не делаешь вид, будто ничего не происходит, — честно ответила я. — За то, что просто… стоишь здесь. И позволяешь мне не быть идеальной леди Морн хотя бы пять минут. Уголок его губ дрогнул в едва заметной улыбке. — Пять минут, — повторил он, снова глядя на город. — Иногда этого достаточно, чтобы перевести дух перед бурей. Ветер снова поднялся, трепля мои распущенные волосы, и я плотнее закуталась в плащ. Но теперь холод не казался враждебным. Он был просто частью этого места. Моего места. Хотя бы на эти два месяца. Рассвет медленно подкрадывался к горизонту, окрашивая небо в бледно‑розовые тона, тонкие и нежные, как лепестки увядающего цветка. Ещё немного — и проснётся крепость, зашуршат платья, зазвенят шёпоты, и снова начнётся игра, где каждое слово — ход, а каждый взгляд — расчёт. Но пока… пока над Вольтеррой царила тишина. И в этой тишине я чувствовала себя не гостьей, не наследницей, не чужачкой среди вампиров. Я чувствовала себя… дома.