Пепел вместо клятв

Сегодня всё шло наперекосяк с самого утра — будто сама Вольтерра нарочно подталкивала меня к ошибкам, проверяя, сколько ещё я смогу держаться прямо, не теряя лица. Я уронила серебряный гребень, когда пыталась собрать волосы, и звук его падения в тишине покоев прозвучал оглушительно, как приговор, от которого не скрыться. Металл звякнул о камень, и этот короткий, резкий звук будто подчеркнул, насколько хрупкой стала моя привычная уверенность. На тренировке с Феликсом я дважды пропустила его выпад — немыслимо, ведь раньше я чувствовала каждое его движение за миг до того, как он его совершал, словно между нами протягивалась тонкая, едва уловимая нить, предупреждавшая меня. Теперь же эта нить будто оборвалась, и я осталась беззащитной перед его стремительными атаками. Даже с Алеком в библиотеке я не могла сосредоточиться: строчки плясали перед глазами, расплывались, складываясь не в древние заклинания, а в обрывки снов, которые преследовали меня по ночам. А потом я столкнулась с Кайусом в узком переходе между библиотекой и галереей. Он шёл навстречу — спокойный, безупречный, в чёрном камзоле, который подчёркивал его неестественно бледную, почти мраморную кожу, словно он сам был высечен из холодного камня. Его алые глаза на секунду задержались на моём лице, скользнули по моим дрожащим пальцам, которыми я нервно теребила край рукава, и в его взгляде мелькнуло то самое, почти неуловимое понимание, которое пугало меня больше любой ярости. — Кэтрин, — произнёс он, останавливаясь прямо передо мной, так что мне пришлось задрать голову, чтобы смотреть ему в глаза. В этом жесте не было угрозы, но была та властная привычка, которая заставляла замирать даже самых дерзких. Она не давила — она просто напоминала, кто он такой и сколько веков стоит за его плечами. — Ты уже третий раз проходишь мимо меня, будто видишь сквозь. Или… не хочешь видеть вовсе. Что происходит? Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, и заставила себя не отводить взгляд. Стыд горячим огнём разливался по щекам, и я ненавидела себя за эту слабость. Леди Морн не краснеет. Леди Морн держит удар. Но сейчас я чувствовала себя не наследницей древнего рода, а девчонкой, которую поймали на чём‑то постыдном, и эта уязвимость была для меня почти невыносима. — Ничего, — выпалила я слишком быстро, слишком резко. — Просто… устала. Вольтерра вытягивает силы. Сам знаешь, как это бывает. Он чуть склонил голову набок — этот его жест, от которого у меня всегда мурашки бежали по спине, будто холод пробирался под самую кожу. Он не верил. Он читал меня, как открытую книгу, и ложь рассыпалась под этим взглядом, как сухой песок под порывом ветра. — Не лги мне, Кэтрин, — тихо, почти мягко сказал он, и от этой мягкости мне стало ещё страшнее, потому что она была куда честнее любой резкости. — Мы прошли слишком много галерей и слишком много тем, чтобы ты теперь пряталась за дежурными фразами. Ты избегаешь меня. Ты вздрагиваешь, когда я подхожу ближе. Ты смотришь сквозь меня, будто боишься, что, если посмотришь прямо, случится что‑то непоправимое. Я судорожно сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Слова застряли где‑то внутри, тяжёлые, обжигающие, не желающие выходить наружу. — Это… сны, — выдохнула я наконец, закрывая глаза на мгновение, чтобы не видеть его лица, и тут же распахнула их снова, потому что темнота за веками тут же подкидывала новые картинки — те самые, из снов, такие яркие, что они казались реальнее самой реальности. — Мне снятся сны. Каждую ночь. И… в них мы… Я не смогла договорить. Фраза повисла в воздухе, нелепая, скомканная, и я почувствовала, как жар заливает не только щёки, но и шею, и уши. Я хотела провалиться сквозь эти древние камни, рассыпаться пылью, исчезнуть. Всё что угодно, только бы не стоять здесь, не видеть, как в его алых глазах вспыхивает сначала удивление, а потом — понимание, тихое и бережное. Кайус не рассмеялся. Не усмехнулся той своей ледяной усмешкой, которая могла ранить больнее клинка. Вместо этого он сделал шаг назад, увеличивая дистанцию, давая мне воздух. И в этом жесте было столько уважения, что мне захотелось плакать — от облегчения, от благодарности, от того, что меня не стали высмеивать. — А, — тихо протянул он, опуская взгляд, будто давая мне время собраться, словно понимал, что сейчас любая спешка может всё разрушить. Когда он снова посмотрел на меня, в его глазах не было ни насмешки, ни самодовольства. Только тихая, древняя усталость и… нежность, которую я боялась себе приписывать, но которая была там, едва заметная, как первый луч рассвета после долгой ночи. — Сны. Да. Иногда они бывают… настойчивыми. Особенно в таких местах, как Вольтерра. Здесь стены помнят слишком много желаний. Они впитывают их, как губка, а потом возвращают в самых неожиданных формах. — Но они такие реальные, — прошептала я, наконец‑то позволяя себе быть не идеальной, а просто испуганной, такой, какой я и была на самом деле. — Каждый раз мы заходим чуть дальше, и я просыпаюсь с ощущением, что это действительно было. И потом, днём, я смотрю на тебя и… стыд просто съедает меня изнутри. Потому что это неправда. Это просто мой уставший разум. Но тело помнит. Кайус медленно кивнул, словно взвешивая каждое моё слово, будто каждое из них имело вес и значение, и он не хотел ошибиться в том, как на него ответить. — Магия и вампиризм… — задумчиво произнёс он. — Две стороны одной древней силы. Возможно, твой род, создавая нас, оставил в нашей природе что‑то, что теперь отзывается в твоей крови. Или это сама крепость играет с тобой. Вольтерра любит испытывать гостей. Она находит самое уязвимое место и давит на него — мягко, терпеливо, пока не добьётся реакции. Я горько усмехнулась, и в этой усмешке было больше усталости, чем горечи. — Значит, я просто… поддаюсь её игре? — Или ты слышишь то, что она пытается сказать, — поправил он, чуть наклоняясь вперёд, но тут же останавливаясь, будто напоминая себе о дистанции, словно боялся, что одно лишнее движение может всё испортить. — Сны редко бывают просто случайными образами, Кэтрин. Они — язык подсознания. Но они не диктуют нам, как жить наяву. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает плечи, будто с них сняли невидимый груз, который я носила слишком долго. — Спасибо, — тихо сказала я. — За то, что не смеёшься. За то, что не делаешь из этого… драмы. Он едва заметно улыбнулся — той самой улыбкой, которая не затрагивала губ, но светилась в глазах, тихой и спокойной, как свет далёкой звезды. — Я слишком долго живу, чтобы смеяться над чужими страхами, — спокойно ответил он. — Страх — это тоже сила. Главное — не дать ему стать твоим хозяином. Где‑то в конце коридора послышались лёгкие, быстрые шаги, и к нам выскользнула Джейн. Она окинула нас быстрым взглядом — от моего всё ещё пылающего лица до спокойной позы Кайуса — и, к моему удивлению, ничего не сказала. Лишь чуть приподняла бровь, будто говоря: «Ну, хоть не дерётесь». — Феликс ждёт тебя в зале, — бросила она мне. — Говорит, что ты сегодня двигаешься, как сонная муха. Я фыркнула, и этот звук, такой обычный, такой человеческий, окончательно вернул меня в реальность, напомнив, что, несмотря на все сны и тайны, я всё ещё остаюсь собой. — Пойду докажу ему обратное, — сказала я, выпрямляясь и расправляя плечи. Маска леди Морн снова была на месте, но теперь она сидела чуть свободнее, не так давила, будто я наконец научилась носить её без боли. Кайус кивнул, отступая ещё на шаг и возвращая мне пространство, словно понимал, что иногда свобода — это не отсутствие границ, а возможность дышать. — Иди, — произнёс он. — Движение прогоняет тени. А если сны вернутся… помни: они не могут ранить тебя, пока ты не позволишь им этого. Я кивнула, бросила на него короткий, благодарный взгляд — уже без паники, уже без желания провалиться сквозь землю — и пошла прочь по коридору, рядом с Джейн. Но на повороте я всё‑таки остановилась и оглянулась. Кайус всё ещё стоял там, глядя мне вслед. И в его глазах больше не было загадки. В них было обещание: он не воспользуется моей слабостью. И он будет рядом, если тени станут слишком густыми. Сны могли приходить каждую ночь. Они могли быть яркими, настойчивыми, сбивающими с толку. Но теперь я знала: днём у меня есть опора. И есть те, кто не даст мне утонуть в чужих отражениях. Даже если эти отражения иногда шептали мне во сне, что они — моя судьба.