Пепел вместо клятв

На следующий день я не стала ждать, пока сны снова затянут меня в свой водоворот, будто тёмное течение, которому слишком легко поддаться. Я устала просыпаться с чувством вины, устала прятать глаза, устала позволять крепости шептать мне то, что я боялась сказать сама. Если Вольтерра хотела испытать меня — пусть. Сегодня я сама стану испытанием. Я нашла его в малой оружейной — в той самой комнате, где он любил проверять баланс клинков, словно в холодном металле искал ответы на вопросы, которые не решался задать вслух. Он стоял у окна, и свет, пробивавшийся сквозь узкие витражи, окрашивал его платиновые волосы в багровые тона, делая его похожим на ожившую легенду — прекрасную и смертельно опасную, такую, о которой шепчутся в темноте, но в которую боятся поверить при свете дня. Он услышал мои шаги — он всегда слышал, — но не обернулся сразу. Лишь чуть напряглись плечи, выдавая, что он знает: это не Джейн с очередным докладом, не Алек с тихой тенью за спиной, не Феликс с грубоватой шуткой. Это я. И сегодня в моих шагах не было ни осторожности, ни попытки проскользнуть мимо. В них была решимость, тяжёлая и твёрдая, как клинок, который ещё не обнажили, но уже держат в руке. — Кэтрин, — произнёс он, всё ещё глядя в окно, на свинцовое небо Вольтерры, будто хотел найти в нём хоть каплю ясности, — если ты пришла сказать, что сны прекратились, я тебе не поверю. Я остановилась в шаге от него. Не вплотную. Не так, как в снах. Здесь, наяву, пространство имело значение. Оно было границей между безумием и рассудком, между тем, что могло разрушить нас обоих, и тем, что, возможно, могло нас соединить. — Они не прекратились, — спокойно ответила я, и мой голос прозвучал твёрже, чем я ожидала, будто сама решимость придала ему силы. — Но я больше не хочу от них бежать. Кайус медленно повернулся. В его алых глазах мелькнуло что‑то, похожее на тревогу — ту самую, что появляется, когда ты видишь, как кто‑то ступает на тонкий лёд, и не знаешь, успеешь ли схватить, если он треснет. — Это опасно, Кэтрин, — тихо сказал он, и в голосе не было ни приказа, ни угрозы — только предупреждение, тихое и оттого ещё более весомое. — То, что живёт в снах, редко выдерживает свет дня. Оно либо рассыпается прахом, либо… становится чем‑то большим. Чем‑то, что уже нельзя будет просто забыть к утру. — А если я не хочу забывать? — прошептала я, делая этот последний, решающий шаг. Теперь между нами не было и ладони расстояния. Я чувствовала исходящий от него холод — тот самый, который в снах обжигал, а наяву казался чем‑то… настоящим, почти честным в своей ледяной природе. — Если я хочу знать, каково это — не просыпаться в одиночестве, сгорая от стыда, а просто… быть здесь. С тобой. Он не отступил. Даже не дрогнул. Но в его взгляде читалась борьба — древняя, глубокая, та, что велась в нём тысячелетиями. Борьба между желанием и долгом. Между тем, кем он был, и тем, кем ему хотелось стать хотя бы на одно мгновение. — Ты не понимаешь, с чем играешь, — выдохнул он, и его голос стал ниже, глуше, словно сам воздух между нами уплотнился, сопротивляясь тому, что должно было произойти. — Я не человек, Кэтрин. Я — то, что твой род создал, а потом презирал. Во мне нет тепла. Только вечность и холод. — А я не ищу тепла, — ответила я, поднимая руку и осторожно, почти благоговейно касаясь его лица — ледяной, гладкой кожи, острых скул, линии челюсти, которая всегда казалась высеченной из мрамора. — Я ищу… правды. Даже если она обжигает. И прежде чем он успел сказать ещё хоть слово, прежде чем эта древняя мудрость успела остановить меня, я поднялась на цыпочки и коснулась его губ своими. Это был не тот поцелуй из снов — яростный, сметающий всё на своём пути. Этот был осторожным, почти робким, словно я проверяла реальность на прочность, боясь, что она рассыплется от одного прикосновения. Его губы действительно были ледяными — неестественно, пугающе холодными, такими, какими не бывают у живых. Но в этом холоде не было смерти. В нём была сила — древняя, застывшая, как вечная мерзлота, которая хранит в себе эхо минувших эпох, не позволяя им исчезнуть. На долю секунды он замер — не сопротивляясь, но и не отвечая, словно окаменев от неожиданности. А потом… медленно, очень медленно его рука поднялась и легла мне на талию, не притягивая, но удерживая — будто он боялся, что если сожмёт чуть сильнее, я рассыплюсь в пыль, стану просто воспоминанием, которое исчезнет с первым лучом солнца. Поцелуй длился мгновение. Или вечность. Время в этой комнате, среди старых клинков и багрового света витражей, потеряло всякое значение, будто само решило остановиться, чтобы дать нам этот миг. Когда я наконец отстранилась, чтобы посмотреть ему в глаза, в них не было ни гнева, ни торжества. Только глубокое, почти болезненное изумление — как у того, кто тысячу лет жил в темноте и вдруг увидел рассвет, такой яркий, что от него хочется зажмуриться, но невозможно отвести взгляд. — Ты… — начал он, и голос его дрогнул — едва уловимо, но я услышала. Услышала и поняла, что сделала нечто большее, чем просто нарушила границы. Я заставила древнего вампира потерять самообладание, и в этом было что‑то пугающее и прекрасное одновременно. — Ты никогда не делаешь ничего наполовину, да, Кэтрин? Я тихо рассмеялась — звук получился немного дрожащим, но искренним, без притворства, без попытки казаться кем‑то другим. — В моём роду не принято, — прошептала я, всё ещё не убирая руку с его лица, позволяя себе эту дерзость, которая теперь казалась не наглостью, а необходимостью. — Мы либо рушим стены, либо строим их заново. Середины не бывает. Он накрыл мою ладонь своей — такой же холодной, но в этом прикосновении чувствовалась странная, почти отчаянная потребность удержать, не дать этому мгновению ускользнуть. — Тогда будь готова к тому, — тихо произнёс он, склоняясь ко мне так близко, что его дыхание, которого у него не было, всё равно коснулось моей кожи призрачным шёпотом, едва ощутимым, как дуновение ветра над замёрзшим озером, — что некоторые стены нельзя построить заново. Их можно только принять такими, какие они есть. Где‑то в глубине коридора раздался звонкий смех Джейн — резкий, как удар хлыста, возвращающий нас в реальность. Мы одновременно отступили друг от друга, увеличивая дистанцию, но теперь между нами не было прежней ледяной стены. Она треснула. И сквозь трещины пробивался свет — тонкий, едва заметный, но настоящий. — Они идут, — тихо сказал Кайус, отворачиваясь к окну, чтобы скрыть то, что теперь читалось в его глазах, будто боялся, что кто‑то увидит в них то, что он столько веков прятал. — Джейн, Алек, Феликс. Они… заметят. Я глубоко вдохнула, поправляя складки платья, возвращая на лицо привычную маску безупречной леди Морн — но теперь в этой маске было что‑то новое. Что‑то, что нельзя было стереть или спрятать, как нельзя стереть отпечаток пальца на стекле. — Пусть замечают, — спокойно ответила я, чувствуя, как внутри разливается странное, лёгкое тепло — не от поцелуя, а от того, что я наконец перестала бояться собственной смелости, перестала прятать то, что жило во мне. — Пусть видят, что Кэтрин Элиза Морн не прячется от своих решений. Дверь распахнулась, и в комнату ворвались мои друзья — шумные, живые, такие разные, и каждый из них по‑своему смотрел на нас: Джейн — с прищуром, будто пытаясь разгадать головоломку, которую никто не собирался ей объяснять; Алек — с той тихой проницательностью, которая видела больше, чем хотелось бы; Феликс — с едва заметной, тёплой улыбкой, в которой читалось: «Ну наконец‑то». — Мы тебя обыскались, — бросила Джейн, но в её голосе не было упрёка. Только облегчение, которое она никогда бы не признала вслух, но которое всё равно проступало сквозь её привычную сдержанность. — Я была здесь, — ответила я, глядя прямо на Кайуса, и в этом взгляде было обещание: я не откажусь от того, что сделала, не стану притворяться, что этого не было. — И теперь я готова к следующему шагу. А он… он чуть склонил голову — не в поклоне, а в знаке признания, тихом и весомом, как клятва, которую не произносят вслух. И в его алых глазах, которые видели тысячелетия, я прочла то, чего не видела никогда раньше: не расчёт, не хищную усмешку, не холодную отстранённость. Там было ожидание. И надежда — тонкая, хрупкая, но настоящая, как первый луч рассвета, пробивающийся сквозь тяжёлые тучи. Два месяца в Вольтерре только продолжались. Но теперь правила игры изменились. И я была готова играть по новым.