Cartier, Birkin & Second Chances

Пентхаус Сатору Годжо в Квадрилатеро делла Мода — самом престижном районе Милана — напоминал штаб-квартиру глянцевого конгломерата. Из окон в пол открывался безупречный вид на шпили Дуомо, а внутри царил изысканный, но хаотичный беспорядок: пакеты из бутиков на Виа Монтенаполеоне, архивные журналы, коробки с обувью и аромат свежесваренного эспрессо, смешанный с дорогим селективным парфюмом. Сатору в свои сорок выглядел возмутительно, даже незаконно великолепно. Бывшая топ-модель, чье лицо годами украшало подиумы Милана, Парижа и Нью-Йорка, он сохранил безупречную фарфоровую кожу, сияющие голубые глаза и ту легкую, летящую омежью грацию, которая заставляла людей оборачиваться на улицах. Сатору обожал роскошь и обожал баловать своего сына Мегуми. Мальчик с детства ни в чём не знал отказа: если каникулы, то только Куршевель, Сен-Бартелеми на Карибах, частные виллы на озере Комо, яхты на Сардинии или закрытые вечеринки в Монако. Сатору строил образ идеального, понимающего папы-подружки. Они носили парные аутфиты от кутюр и собирали миллионы лайков. Но сейчас сидя на диване от B&B Italia, завернутый в шелковый халат, Сатору смотрел с выражением вселенского страдания в собственный телефон. — Мегуми, — разочарованно простонал он, на секунду прикрывая глаза. На экране красовалась выписка с карты American Express Centurion. Он не проверял её несколько дней, потому что три дня назад Мегуми улетел на соревнования по конному спорту во Франции, и поэтому свято верил, что четырнадцатилетний подросток под присмотром гувернантки, няни и тренера, не станет устраивать шопинг-марафон. Вера была напрасной. Пальцы скользнули вверх по экрану: Uber Eats (сто двадцать евро, дважды в день), какой-то спа-салон (триста), бутик на Rue du Faubourg Saint-Honoré (тысяча двести – надо полагать, очередной костюмчик, который наденется ровно один раз для зеркала), и наконец – последнее, самое болезненное… Сатору, громко выдохнув и досчитав до десяти, набрал номер. Гудок. Второй. Третий. — Да, пап? — голос Мегуми звучал сонно, хотя было уже два часа дня. Впрочем, суббота. Каникулы. — Ты просил браслет. Я купил тебе браслет. — И? Сатору вновь прикрыл глаза, сжимая переносицу указательным и большим пальцем. — Мегуми, детка, — вкрадчиво начал он и встал с дивана, потому что пылающий гнев внутри не давал усидеть на месте. — Ты знаешь, что такое труд? Когда мне было четырнадцать я разносил подносы в придорожном кафе в Киото, чтобы купить себе первые нормальные джинсы. Понимаешь? — Да, понимаю, — пробормотал Мегуми. — Но истинный труд – это слушать твои занудные истории про Киото каждый раз, когда я немного трачусь. Пап, ты бывшая топ-модель.Твой бренд продается по всему миру. Зачем мне каждый раз это слушать? Это вообще нелогично. — Ты растёшь избалованным. Вот твой отец... кстати, о твоём отце. Сугуру вчера прислал мне выписку. Ты потратил на какую-то онлайн-игру четыреста евро с его карты? С его счёта? Ты это специально? — Отец считает, что пятьдесят евро в неделю – это бюджет, на который можно выжить, па. Я просто немного намекнул ему, что инфляция вообще-то существует. Сейчас, типа, не две тысячи пятый. Передай ему, что это были инвестиции в моё ментальное здоровье. Сатору на секунду завис, а потом не выдержал и прыснул со смеху, прикрывая рот ладонью. Только веселья в этом смехе не было. В нём было лишь отчаяние. — Мегуми, котёнок, а не охренел ли ты часом?! — не выдержал Сатору, крепче сжимая телефон в руке. — Я ровно неделю назад купил тебе браслет Cartier Juste un Clou из розового золота с бриллиантами! И угадай что?! Уже сегодня утром пришло уведомление, что ты пытался провести оплату через закрытый консьерж-сервис! На сумку Birkin. Ты четырнадцатилетний омега, какая тебе, нахрен, Birkin?! Почему я должен постоянно держать рядом телефон и проверять баланс своей карты, вместо того, чтобы в кои-то веки отдохнуть?! — Как там погодка, кстати? — голос стал заметно бодрее. — Синьора Феррари сказала, в Италии сейчас просто чудесно! — Я задал вопрос: зачем тебе Birkin? Молчание. — Мегуми. — Ну… У Флавии есть Birkin. У Изабеллы есть две. А я сказал, что у меня тоже будет. Мы поспорили. — Ты спорил с подругами, и поэтому пытался перевести байеру сто пятьдесят тысяч евро?! — Это же Himalaya Crocodile, пап. Редкий экземпляр на ресейле. Сатору открыл глаза и посмотрел на потолочную лепнину так, будто просил у неё сил и ещё немного терпения. — Мегуми, помнишь ли ты, что в пятнадцать я продавал тайяки на рынке на улице зимой! Моя зарплата за три месяца была пятьдесят евро! В трубке повисла пауза, во время которой явно перебирались варианты тактик. Сатору знал этот момент: Мегуми сейчас решал, давить ли на жалость, обидеться или перейти в наступление. — Ты всегда говоришь одно и то же, — сказал он наконец. — Что ты работал. Что ты всего добился сам. Я знаю. Я миллион раз слышал. Но ты работал, потому что у тебя не было богатого папы. А у меня есть ты. Зачем мне повторять твой травмирующий опыт с подносами и тайяки? И вообще! Я не просил рождаться в семье, где у папы пентхаус в Брере! — Детка, тебе четырнадцать лет! Зачем тебе Birkin? Чтобы ходить с ней в школу и таскать в ней ланч–боксы?! — Сатору раздраженно запустил пальцы в свои белоснежные волосы. — Я пытаюсь вырастить из тебя независимого человека, который ценит труд! Birkin, которую ты пытаешься купить тайком – это не подарок, а полное неуважение ко мне. Ты это осознаёшь или нет, Мегс? — Ага, — буркнул Мегуми. — Что «ага»? — Ничего. — Ну-ка, — Сатору сел в кресло, чувствуя, как его белоснежная кожа покрывается красными, жгучими пятнами, — есть что сказать – говори. — Отец бы просто заблокировал карту… А ты…! Ты всегда заводишь эти бесконечные лекции. Я уже наизусть их знаю, понятно?! Сатору кривовато, невесело улыбнулся. — Знаешь, что, — сказал он после паузы. — Ты прав. — Прав? — в голосе Мегуми впервые мелькнула тревога. — О, конечно! — театрально воскликнул Сатору. Если бы не его опыт и тысячи часов, которые он посвятил обучению актерскому мастерству, то он бы обязательно, непременно расплакался от несправедливости. — Ты прав, что хочешь к отцу. Я тут распинаюсь, покупаю браслеты, лечу с тобой в Куршевель на Рождество, на Комо – на Пасху, в Монако – просто потому что у тебя было плохое настроение… А ты всё равно считаешь, что у отца лучше. Тебе нужно провести каникулы там. В Токио. — Пап, я не это имел в виду… — Нет-нет, всё правильно. Побудешь у отца. Вспомнишь, каково это – жить по расписанию, с пятьюдесятью евро в неделю и без Himalaya Crocodile. Хотя, конечно, я бы с радостью посмотрел на то, как ты выпрашиваешь у Гето сумку Birkin! — Пап, подожди! — голос Мегуми предательски дрогнул, растеряв всю напускную взрослость и ленивую скуку. — У меня соревнования! И вечеринка у Изабеллы в пятницу! Ты не можешь меня просто взять и… отправить в ссылку! — Твой тренер будет предупрежден через пять минут, соревнования отменяются. Марко уже собирает твои чемоданы здесь, в Милане, и вылетает к тебе во Францию с твоим японским паспортом, — голос Сатору стал обманчиво мягким, но в нем звенела сталь, не терпящая возражений. — Оттуда вы летите прямым рейсом в Токио. — Пап, это совсем не смешно! За жестокое обращение с детьми сажают! — Я и не смеюсь, Мегс. Счастливого пути в мир традиционных ценностей. Передавай папе Сугуру огромный привет. И да, твой счет с этой самой секунды заморожен. Сатору сбросил вызов, не дожидаясь очередной порции возмущений, отбросил телефон на бархатную подушку дивана и глубоко, прерывисто выдохнул. Внутри всё ещё клокотал гнев, но постепенно его вытесняло совершенно новое, забытое чувство. Тишина миланского пентхауса впервые за долгое время показалась ему не пустой, а исцеляющей. Он подошел к панорамному окну, посмотрел на залитые солнцем крыши столицы моды, и на его губах медленно расцвела хитрая, предвкушающая улыбка. Сатору потянулся за телефоном и набрал номер лучшего друга. Гудки шли недолго. — Кирара, солнце мое, — промурлыкал он, чувствуя, как с плеч падает невидимый груз. — Пакуй самый вызывающий купальник и солнцезащитные очки. Я только что сослал своего обожаемого сына-террориста в японский монастырь к бывшему мужу. Мы летим на Сардинию пить «Беллини».