Cartier, Birkin & Second Chances

Сардиния плавилась под полуденным солнцем. Порто-Черво – сияющий бриллиант Изумрудного побережья, гудел роскошью. В приватном пляжном клубе, членство в котором стоило как небольшая вилла на окраине Рима, пахло морской солью, дорогими солнцезащитными лосьонами на основе кокосового масла и ледяным шампанским, которое официанты разносили в хрустальных ведерках. Здесь плотность миллиардеров, наследников империй и голливудских звезд на квадратный метр превышала все мыслимые пределы. И все же, даже в этом заповеднике тщеславия, Сатору Годжо был центром притяжения. Бывшая топ-модель лежал на широком белоснежном шезлонге, укрытом от прямого солнца льняным навесом. На Сатору были лишь крошечный купальник от Tom Ford, подчеркивающие бесконечную длину ног, и расстегнутая шелковая рубашка-накидка, ткань которой была настолько тонкой, что казалась сотканной из морской пены. Огромные темные очки от Chanel скрывали половину лица, но даже так его лёгкая, естественная омежья аура заставляла окружающих альф непроизвольно расправлять плечи, проходя мимо. Рядом, с комфортом утопая в подушках, устроился Кирара Хоши. Лучший друг Сатору, яркий и безупречно ухоженный омега, был живым воплощением фразы «счастлив в браке». Его кожа светилась, а вокруг него витало неуловимое облако спокойствия, которое бывает только у омег, чьи альфы обеспечивают им абсолютную безопасность и безграничную радость бытия. Кирара лениво листал свежий выпуск итальянского Vogue, периодически делая глотки из высокого бокала с ледяным персиковым «Беллини». Сатору пошевелился, грациозно вытягивая ноги, и со вздохом потянулся за своим коктейлем. — Знаешь, в чем прелесть Сардинии? — протянул он, глядя, как солнечные блики играют на хрустале. — Здесь вообще нет подростков. Чудесно, правда? Только чайки, шум волн и люди, чьи пластические хирурги заслуживают Нобелевской премии. Кирара тихо рассмеялся, перелистывая глянцевую страницу. — Наслаждайся тишиной, дорогой. Твой личный домашний террорист сейчас, должно быть, познает все прелести аскетизма. Ты не проверял телефон? — Я запретил себе открывать его сообщения до обеда, — с гордостью, в которой все же проскальзывала крошечная доля вины, ответил Сатору. — Я заслужил небольшой отпуск. Если бы я провёл ещё хоть сутки, пытаясь объяснить подростку, что тратить тысячи евро в его возрасте – неприемлемо, меня бы тут же увезли в дурку. Но, словно почувствовав, что о нем говорят, телефон, лежавший на плетеном столике, коротко завибрировал. Сатору бросил на него полный страдания взгляд из-под очков. — Ну вот. Стоило только вспомнить. — Открой, — подмигнул Кирара. — Вдруг он уже раскаялся, осознал ценность денег и пишет тебе эссе на тему «почему мой папа – самый мудрый омега на свете»? Сатору скептически фыркнул, но экран все же разблокировал. В мессенджере висело одно видеосообщение от Мегуми. Годжо прибавил яркость и нажал на «Play». На экране появилось лицо Мегуми, и Сатору едва не поперхнулся коктейлем. Если бы в номинации «Самый трагичный подросток десятилетия» давали премию, Мегуми непременно забрал бы статуэтку. Подросток вещал откуда-то из глубин родового поместья Гето. За его спиной не было ни привычных неоновых подсветок миланской спальни, ни раскиданных пакетов из бутиков. Только идеальные, стерильно-чистые бумажные сёдзи, гладкое темное дерево и абсолютный минимализм. На Мегуми вместо привычного оверсайз-худи от Balenciaga была надета простая, качественная, но до ужаса скучная домашняя юката. — Папа, — загробным, преисполненным боли шепотом начал Мегуми в камеру. Его темные глаза смотрели в объектив с такой укоризной, что у Сатору где-то под ребрами кольнула совесть. — Если ты смотришь это видео, значит, я еще жив. Но это, судя по всему, ненадолго. Я в аду, папа. В очень тихом аду. Кирара, услышав голос Мегуми, отложил журнал и свесился с шезлонга, чтобы тоже посмотреть на экран. — Сейчас семь пятнадцать утра, пап, — продолжал подросток, трагично округляя глаза. — Семь. Пятнадцать. Отец заставил меня встать в шесть. В шесть утра! И знаешь зачем? Чтобы мы пошли в сад камней. Мы сидели на веранде и сорок минут смотрели на кусок гранита. В полной тишине. Мой организм в шоке от этого уровня стресса. Мегуми перевел камеру с лица на низкий столик перед собой. — А потом мы пошли на завтрак, — голос Мегуми дрогнул. Он показал традиционный японский поднос: пиала с идеальным белым рисом, кусочек паровой рыбы, мисо-суп и маленькая чашечка с чем-то липким. — Это натто. Сброженные бобы. Он заставляет меня есть натто, пап! Да я такую гадость в жизни в рот не положу! Камера снова вернулась на лицо страдальца. — Отец выдал мне десять тысяч иен наличными. Наличными! Бумажками, пап! Забери меня отсюда. Пожалуйста. Я согласен на браслет Cartier без сумки. Я буду сам собирать свои ланч-боксы. Я больше никогда не вспомню про этот дурацкий Himalaya Crocodile. Только спаси меня. И пришли мне нормальной итальянской пасты курьером, я умоляю. Видео оборвалось. Сатору несколько секунд смотрел на погасший экран, а затем откинулся на подушки и рассмеялся. Его звонкий, искренний, чуть хрипловатый смех разнесся над приватной зоной пляжа, заставив нескольких состоятельных гостей повернуть головы. — Боже, ну каков актер! Какая драма! Какой надрыв! — Сатору вытирал выступившую от смеха слезинку, убирая телефон обратно на столик. — «Я согласен на Cartier без сумки». Вы посмотрите на этого мученика! — Звучит как изощренная пытка для ребенка, выросшего в золотой колыбели на Виа Монтенаполеоне, — хихикнул Кирара. — Сжалишься? Переведешь ему хотя бы пару сотен на секретный счет? — Еще чего! — Сатору фыркнул, взбивая подушку. — Пусть посидит и подумает о своем поведении. Сугуру, конечно, тот еще деспот со своими правилами пятисотлетней давности, но Мегуми эта встряска пойдет исключительно на пользу. А то он совсем берега потерял. Спорить с подружками, у кого больше Birkin, в четырнадцать лет! Нет уж, пусть познает дзен и пожует натто. Это сформирует характер и силу духа. Но веселье Сатору постепенно начало угасать. Он поправил очки и перевел взгляд на искрящуюся линию горизонта. Под напускной легкостью и шутками всегда скрывалась глубокая, ноющая тревога за сына. Он безумно любил Мегуми. Любил его темные, такие похожие на отцовские, глаза. Любил его колючий характер. И сейчас, зная, что его ребенок сидит где-то в Киото и давится нелюбимой едой, омежья суть Сатору протестовала, требуя немедленно заказать частный джет и забрать свое дитя домой. Но разум понимал – так больше продолжаться не могло. Идиллию их уединения нарушила посторонняя тень. Воздух внезапно потяжелел, пропитавшись резким, давящим запахом мускуса и дорогого сигарного дыма. Сатору даже не повернул головы, лишь едва заметно сморщил идеальный нос. Его чувствительное обоняние мгновенно уловило приближение альфы. Это был один из тех запахов, которые буквально кричали о деньгах, но не имели ни капли изящества. К их шезлонгам вальяжной, самоуверенной походкой приблизился высокий мужчина. На вид ему было около сорока пяти. Идеально уложенные с гелем волосы, безупречный загар, белоснежные зубы, которые он продемонстрировал в ослепительной улыбке, и шорты от Loro Piana. На его загорелом запястье поблескивал массивный платиновый Rolex, словно выставленный напоказ специально. — Простите за вторжение, прекрасные омеги, — бархатисто начал альфа, его взгляд прилип к ключицам Сатору и скользнул ниже, по открытому золотистому животу. Он выпустил в воздух еще одну порцию своих феромонов, пытаясь привлечь к себе внимание. — Я не мог не заметить вас еще у бара. Меня зовут Жан-Пьер. Моя яхта пришвартована вооон там, в бухте, — он небрежно махнул рукой в сторону белоснежной трехпалубной красавицы на воде. — Кажется, вы немного скучаете. Не хотите ли составить мне компанию на ужин сегодня вечером? Только вы, море, трюфели и шампанское. Уверен, мы найдем, чем развлечься. Кирара, сидевший рядом, чуть приподнял бровь и с интересом глянул на Сатору, ожидая шоу. Сатору медленно, очень медленно повернул голову в сторону Жан-Пьера. Он не стал снимать очки. Он даже не стал садиться. Лишь лениво приподнял бокал с «Беллини» и сделал крошечный глоток. Его собственные феромоны – сладкие, обволакивающие ноты кокоса, морской соли и ванили – оставались спокойными и безмятежными, словно ничего не происходило. — Жан-Пьер, — произнёс Сатору, растягивая имя, как жвачку. — Какое очаровательное имя. Француз? — Из Лиона, — альфа просиял, явно приняв вопрос за проявленный интерес. — Но сейчас большую часть времени провожу в Монако. И на Сардинии, разумеется. У меня здесь скромная вилла, — он усмехнулся так, как обычно это делают богачи, чья «скромная вилла» занимает целый мыс. — Разумеется, — эхом отозвался Сатору и чуть склонил голову к плечу, разглядывая альфу поверх оправы очков. Взгляд у него был такой, будто он смотрел не на миллиардера, а на котёнка, который только что забавно споткнулся о собственную лапу. — Трюфели, шампанское, закат… Жан-Пьер, вы, должно быть, невероятно занятой человек. Неужели у вас есть время на ужины с незнакомцами? — Для вас – сколько угодно, — альфа расправил плечи, принимая игривый тон за поощрение. — О, — Сатору улыбнулся медленной, тягучей улыбкой, которая ровным счётом ничего не обещала, но выглядела невероятно соблазнительной. — Как это… щедро с вашей стороны. Правда, Кирара? Кирара, не отрываясь от журнала, даже не поднял глаз: — Невероятно щедро. Просто образец альтруизма. Сатору перевёл взгляд обратно на Жан-Пьера. Он медленно, с кошачьей грацией снял очки и принялся задумчиво постукивать дужкой по нижней губе. Его голубые глаза смотрели на альфу с лёгким любопытством. — Знаете, Жан-Пьер, — глуповато протянул он, растягивая слова, — вы, кажется, очень милый. И яхта у вас… большая. А ещё трюфели. И шампанское, наверное, хорошее. Всё такое… впечатляющее. — Благодарю, — альфа уже практически светился. — Но, видите ли, какая штука, — Сатору вернул очки на нос. Его улыбка стала чуть шире и острее. — Я на этом курорте исключительно для того, чтобы ничего не делать. Вообще ничего. Даже ужинать с симпатичными французами – это уже чересчур для моего графика. Вы понимаете? Жан-Пьер туповато моргнул. — Я… не совсем… — Ну конечно понимаете, — перебил Сатору и взмахнул бокалом. Кубик льда мелодично звякнул о хрусталь. — Вы же деловой человек. Вы знаете, что такое график. Мой график сегодня: лежать, пить и смотреть на море. Всё. Ужин с вами нарушил бы эту идеальную композицию. А я, знаете ли, очень трепетно отношусь к композиции. Кирара за соседним шезлонгом тихо фыркнул, переворачивая страницу Vogue с абсолютно невозмутимым лицом. — Но, может быть, завтра? — предпринял последнюю попытку Жан-Пьер. Сатору легко, даже немного сочувственно вздохнул. Обычно он так делал, глядя на выходки своего упрямого ребёнка. — Завтра у меня тоже дела. И послезавтра. И вообще – всё лето. Боюсь, мой график и ваша яхта несовместимы. Но вы мне очень польстили, Жан-Пьер. Правда. Сатору тут же переключился на свой телефон, делая вид, будто разговор сам собой подошёл к естественному завершению. Жан-Пьер постоял ещё секунду. На его лице отразилась сложная гамма чувств: он понимал, что его только что отшили, но не мог понять, как именно и в какой момент это произошло. Вроде бы ему улыбались. Вроде бы с ним даже кокетничали. Но результат был такой, будто он подал заявку на кредит и получил вежливый отказ с золотым тиснением. — Что ж… Приятного отдыха, — пробормотал он и отступил, натолкнувшись взглядом на ухмыляющегося Кирару. Через мгновение его фигура скрылась за белыми шторами пляжного клуба, оставив после себя лишь тающий шлейф сигарного дыма. Кирара отложил журнал, снял очки и посмотрел на Сатору с выражением абсолютного восторга. — Сати, детка, ты только что отказал миллиардеру с трёхпалубной яхтой, — он с удовольствием облизнул губы и тихо хихикнул. — Я недавно видел его в Forbes. Бедняга. Он сейчас дойдёт до своей яхты, сядет в джакузи и будет переваривать: «Он мне реально отказал или просто играется?». — Пусть переваривает. Хорошее пищеварение после сорока – роскошь, — Сатору поправил шёлковую накидку, перекатился на бок и подпёр голову рукой. — Знаешь, что самое забавное? Он был довольно хорош собой. Но этот запах… Боже. Зачем с такими феромонами пользоваться ещё и парфюмом? — Это французский шик, — наставительно сказал Кирара. — Это военное преступление, — отрезал Сатору. — И вообще, я слишком стар для этого. Мне сорок, у меня сын-подросток, и единственное, чего я хочу от альф – чтобы они держались от меня подальше. Они все поголовно напыщенные идиоты. Думают, что если у меня красивое лицо и нет кольца на безымянном пальце, то меня можно купить бокалом шампанского и прогулкой на яхте. — А что насчёт альфы, который пахнет сандалом и озоном? Сатору замолчал. Пальцы сами собой коснулись края бокала и провели по хрустальному ободку. — Это запрещённый приём! Сатору сел на шезлонге, обхватив руками колени. Вся его стервозная уверенность внезапно испарилась. Солнце Сардинии продолжало светить, но в голубых глазах модели залегла глубокая, пронзительная тень. — Может, мне стоит найти кого-то себе? Воспитывать Мегуми одному – это адский труд, — Сатору опустил голову, глядя на свои идеальные ногти. — Я пытаюсь быть ему другом. Я хочу, чтобы он не знал того дерьма, через которое прошел я, когда был нищим подростком из Киото. Но в итоге я просто стер все границы дозволенного. Он манипулирует мной, капризничает, ни во что не ставит мои слова, если они идут вразрез с его желаниями. А я... я разрываюсь. Между брендом, рекламными контрактами, съемками и попытками быть идеальным родителем. Я чувствую, что ему не хватает второго родителя рядом. Ну, или хотя бы отчима. Кирара перестал улыбаться. Журнал был окончательно отложен в сторону. Омега придвинулся ближе, его взгляд утратил привычную смешливость и стал пронзительно-серьёзным. — Сатору, посмотри на меня, — мягко, но настойчиво попросил Кирара, накрывая своей теплой ладонью руку друга. — Ты потрясающий папа. Ты дал Мегуми мир, о котором девяносто девять процентов людей даже не мечтают. Но ты взвалил на себя роль, которую физически не можешь вытянуть в одиночку. Ему действительно нужен отец. Не только на каникулах. Сатору горько усмехнулся, глядя на свой недопитый коктейль. — Нам с Гето никогда не сойтись в методах воспитания. Мы как две разные планеты. Мой мир для него – это сплошная вульгарщина, а его мир для меня – склеп. — А дело только в методах воспитания? — голос Кирары стал тише. — Сати, ответь мне честно. Вы ведь с Сугуру развелись семь лет назад по глупости. Сатору вздрогнул. Упоминание имени бывшего мужа всегда действовало на него как удар тока. Он помнил тот день до мельчайших подробностей. Ему было тридцать три, его карьера летела вверх, несмотря на возраст, контракты с модными домами сыпались один за другим. А Сугуру... Сугуру был наследником клана. Ему нужен был спокойный, послушный омега, который будет встречать гостей в кимоно и воспитывать сына в тишине закрытого поместья. Их миры столкнулись на огромной скорости. Слишком много гордости. Слишком много амбиций. Сатору кричал, что не станет жить как монах, а Сугуру холодным, смертоносным тоном отвечал, что не потерпит, чтобы его муж ходил по подиуму полуголым. Суд. Развод. Дележка ребенка. Два года холодной войны и общения через адвокатов. — Я помню вас тогда, в самом начале, Сати, — продолжил Кирара, не давая ему даже предпринять попытку завалиться оправданиями. — Вы же были сумасшедшими. У вас искры летели, когда вы просто находились в одной комнате. Господи, да вас же создали друг для друга! Сугуру глаз с тебя не сводил, он буквально дышал тобой. И ты до сих пор, уже семь лет, сравниваешь каждого встречного альфу с ним. Признай это. Ты отшиваешь всех этих миллиардеров, потому что никто из них не пахнет так, как Гето. Никто из них не смотрит на тебя так, как смотрел он. Твой внутренний омега не принимает никого, кроме своего истинного альфы. Внутри Сатору что-то болезненно и сладко сжалось. Отрицать это было бессмысленно. Боже, как он скучал по этому запаху. По тяжелому, успокаивающему аромату старого кедра, сандала и надвигающейся грозы. Аромату, который обволакивал его, дарил чувство безопасности. Рядом с Сугуру ему не нужно было строить из себя неприступную диву, не нужно было быть героем и тащить на себе целую империю. Рядом с ним Сатору мог расслабиться и быть… собой. — Я... я знаю, Кирара, — голос Сатору дрогнул, и он отвернулся, пряча глаза за темными стеклами очков. — Развод был ошибкой. Моя гордость и его упрямство сыграли с нами злую шутку. Но Гето слишком консервативный, жесткий, как скала – и это не комплимент. Он ни за что не пойдет навстречу первым. А я уж тем более не буду стучаться в закрытые двери. Ты знаешь мой характер – я лучше удавлюсь, чем позволю себе пресмыкаться перед альфой. Если он захочет – он знает, где меня искать. Тогда я, возможно, подумаю. Кирара посмотрел на притихшего друга, на его опущенные плечи, и в голове омеги со скоростью света начал выстраиваться план. Скала, значит? Консервативный? Что ж, даже самые крепкие скалы крошатся, если под них заложить правильную взрывчатку. Сатору был слишком измучен сомнениями и собственной гордостью, чтобы действовать самому. Ему нужен был толчок. А Сугуру – этому непробиваемому альфе – нужен был хорошенький пинок под его аристократический зад. Если Гето узнает, что его единственного мужа, пусть и бывшего, прямо сейчас уводят из-под носа... Кирара готов был поспорить на свою коллекцию сумок, что от хваленого спокойствия не останется и следа. — Ну, раз все так сложно, то давай просто отдыхать, — легкомысленно бросил Кирара, резко меняя тему и лучезарно улыбаясь. — Не будем портить отпуск грустными мыслями. Сходи на массаж, дорогой. Тебе нужно размять спину. Запишись на два часа. Сатору, немного сбитый с толку такой резкой сменой настроения друга, лишь медленно кивнул. Массаж и вправду был хорошей идеей. Ему нужно было очистить голову. Как только за Сатору закрылась стеклянная дверь спа-комплекса, Кирара схватил свой телефон. Его глаза хитро блестели. Он нашел в контактах номер своего мужа – Хакари Киндзи, человека, который знал в Токио всех и имел деловые связи даже с таким закрытым кланом, как Гето. Гудки шли недолго. — Да, золотце мое? — раздался в трубке хриплый, уверенный голос Хакари. На фоне играла тихая джазовая музыка, видимо, он был в своем казино. — Как там Сардиния? Надеюсь, ты тратишь мои деньги с удовольствием? — Киндзи, дорогой, мне срочно нужна твоя помощь. У нас тут миссия мирового масштаба по спасению одной очень глупой, но очень красивой семьи, — заговорщицки зашептал Кирара, прикрывая трубку рукой. — Ты ведь пересекаешься с Сугуру Гето по вопросам недвижимости на следующей неделе? — С Гето? Допустим. А что такое? — Тебе нужно позвонить ему. Прямо сегодня. Как бы невзначай. Скажи ему... намекни, что я сейчас на Сардинии с Сатору. И что Сатору просто завален вниманием. Хакари хмыкнул: — Ну, это не новость. За Годжо всегда бегает толпа альф. Гето в курсе. — Дослушай! — шикнул Кирара. — Скажи ему, что в этот раз всё серьезно. Скажи, что за Сатору ухаживает какой-то невероятно богатый европейский миллиардер. Французский текстильный магнат, например. Арендует для него яхты, дарит бриллиантовые гарнитуры. И самое главное – скажи, что Сатору впервые за семь лет готов принять эти ухаживания. Что он устал быть один и готов к новому браку. На том конце провода повисла тяжелая пауза, а затем Хакари оглушительно, раскатисто расхохотался. — Омежьи интриги! Обожаю тебя, малыш. Если я солью ему эту информацию, он же всю Францию разберёт по кирпичику. Ты уверен? Сугуру хоть и строит из себя ледяную статую, но все знают, что за Сатору он перегрызет глотку любому. — Именно этого я и добиваюсь! — довольно промурлыкал Кирара. — Пусть этот консервативный сухарь вспомнит, что такие омеги, как Сатору Годжо, долго одни не бывают! Звони ему, Киндзи. — Считай, дело сделано. Сегодня вечером Гето получит экстренные новости из Европы. Целую, малыш. Кирара отключил вызов, положил телефон на грудь и с довольной улыбкой откинулся на спинку шезлонга, подставляя лицо итальянскому солнцу. Кажется, каникулы Мегуми в Японии обещали стать гораздо короче, чем планировалось.