Убить Щегла

~Один месяц назад. Август~ Сухой, ритмичный скрип стального пера по плотной бумаге заменял ход часов. Отец Томас писал уверенно, без пауз, выводя убористые, угловатые буквы на страницах тяжелого журнала в кожаном переплете. Зеленоватый плафон настольной лампы отбрасывал мертвенный круг света на его сухие, узловатые пальцы в чернильных пятнах и на кончик носа. Остальная часть лица священника тонула в глубокой тени, делая его похожим на высеченное из серого камня надгробие. ​Вне этого круга света, у самого края дубового стола, из темноты доносилось монотонное, еле слышное бормотание: ​— …я оголил дух свой пред зорким врагом человеческим, сделав себя лёгкой добычей для тьмы… Явив непокорность, я… я предал братьев своих и ослабил… ​Скрип пера не прекратился ни на секунду, но в тишине комнаты прозвучало одно-единственное слово. Тихое. Ровное. Леденящее. ​— Громче. ​Отец Томас даже не поднял головы. Его рука продолжала вести очередную строчку, фиксируя время чьего-то чужого обхода. ​Аттис судорожно сглотнул, чувствуя, как пересохший язык неприятно липнет к нёбу. Он заставил себя выпрямить спину, отчего тонкая ткань форменной рубашки мгновенно натянулась, сдирая едва подсохшие корки на свежих рубцах от плети. Острая, горячая боль волной прошила позвоночник, вышибая слезу, но парень лишь крепче сжал кулаки, упираясь коленями в паркет. ​— Явив непокорность, я предал братьев своих и ослабил щит сей обители! — выкрикнул он, срываясь на хрип, и тут же, не давая себе передышки, зачастил дальше, по кругу, который заучил наизусть: — Молю о сокрушении сердца моего. Отсекаю волю свою, ибо она слепа… ​Священник по-прежнему игнорировал его существование, методично макая перо в тяжелую чернильницу. Канцелярия задыхалась от августовского зноя. Окна, выходившие на восточную сторону, были распахнуты настежь, но ночь не приносила прохлады — только вливала в комнату тяжелую, липкую влажность, пахнущую сырой землей. На свет лампы из темноты летели насекомые. Крупный ночной мотылек с глухим, костяным стуком ударился об абажур, упал на раскрытый журнал и затрепетал крыльями рядом с рукой отца Томаса. Тот, не прерывая письма, смахнул его ребром ладони, словно соринку. ​За окном, насколько хватало глаз, простирался огромный, идеально выкошенный газон гимназии, залитый мертвенным лунным светом. Он казался бледной, выжженной пустыней, которая упиралась в глухую, угольно-чёрную стену лиственного леса. С улицы доносился оглушительный, вибрирующий стрекот цикад. Отец Томас на секунду замер. Стальное перо зависло в паре миллиметров от бумаги, и с его кончика на чистый лист сорвалась тяжёлая чёрная капля, мгновенно расплываясь уродливой кляксой. Священник неторопливо отложил ручку на специальную подставку и впервые за ночь повернул голову в сторону тени. — А теперь скажи мне прямо, — раздался его ровный, лишенный каких-либо эмоций голос. — В чём ты виноват? Аттис замер. Вопрос застал его врасплох, выбив из привычного ритма заученных слов. Он судорожно сглотнул, лихорадочно перебирая в голове варианты, и осторожно, испуганно предположил: — В воровстве яблок?.. — Какой жалкий ответ, — отрезал священник. В его тоне не было злости, только глубокое, холодное разочарование. — Вот потому ты здесь. Если бы ты знал правильный ответ — тебя бы здесь не было. Отец Томас поднялся. Стул под ним даже не скрипнул. Он протянул руку и взял со края стола длинную, гибкую деревянную трость. При виде этого простого, обыденного движения у Аттиса внутри всё оборвалось, а сердце испуганной птицей забилось где-то в самом горле. Священник неторопливо обошел стол и остановился прямо над ним. Высокий, чёрный, заслоняющий собой остатки света. — Это неправильный ответ. Свист рассекаемого воздуха слился со звуком удара. Трость с маху опустилась на израненную спину. Едва затянувшиеся рубцы от плети вспыхнули адским огнем. Вскрикнув, Аттис инстинктивно выгнулся, пытаясь уйти от боли, но в ту же секунду сверху прилетел еще один удар, еще более резкий и хлёсткий. — Я разрешал тебе двигаться? Парня крупно затрясло. К горлу подступила тошнота, а в уголках глаз сами собой закипели жгучие, позорные слёзы. Терпя эту невыносимую, пульсирующую боль, Аттис сжался в комок. Стараясь не касаться ладонями пола, он подался вперед и уткнулся лбом в холодный, пахнущий мастикой паркет. Трость замерла над его головой. — Так почему ты здесь? — Я… я ослушался заповедей Господних? — давясь слезами и стараясь не разрыдаться вслух, спросил Аттис. Ловкий, звенящий от ужаса голос сорвался на жалкий писк. — Ничтожество. Слово упало сверху, тяжёлое, как могильная плита. И следом за ним обрушился шквал. Отец Томас нанёс пять ударов подряд. Быстро, методично, с глухим, страшным звуком. Каждый удар приходился точно по живой, содранной коже. Аттис зажмурился так, что в глазах поплыли кровавые пятна. Он изо всех сил, до хруста в челюсти, стиснул зубы, чтобы не заскулить, не закричать на всю канцелярию. Пальцы на ногах судорожно скрючились, впиваясь в обувь, тело задеревенело. Он просто забыл, как дышать. Когда удары наконец прекратились, Аттис обнаружил, что лежит, уткнувшись лицом в пол, и судорожно, беспомощно открывает и закрывает рот, точно выброшенная на берег рыба. Но спазм сковал грудную клетку — лёгкие просто отказывались набирать воздух. Огненная боль на спине пульсировала в такт бешеному пульсу. Звуки цикад за окном начали стремительно отдаляться, превращаясь в глухой, смазанный гул. В глазах потемнело, и по краям обзора поползла липкая, душная чернота. Аттис отчаянно, из последних сил цеплялся за остатки сознания. Он слишком хорошо знал правила - если он сейчас отключится, его никто не пожалеет. Обморок сочтут слабостью духа или, что еще хуже - притворством. И тогда всё начнется сначала. — Всё потому что ты не имеешь страха Божьего, — ледяным тоном произнес священник, возвышаясь над распластанным телом. — А потому у тебя нет ни грамма милости Его! Ты украл не яблоки — ты предал любовь Господню. Воздух снова со свистом рассекла трость. Хлёсткий удар пришелся на самую середину спины. Аттис дёрнулся, глухо хрипнув. Священник брезгливо отбросил трость в сторону — та с сухим стуком покатилась по паркету — и неторопливо отряхнул ладони, словно испачкался о что-то нечистое. — Кайся, тварь ненасытная! — Прости, Господи! — в полубреду выкрикнул Аттис. Горло обожгло сухостью, он по инерции подался вперед и с силой ударился лбом о деревянные половицы. — Сильнее! — рявкнул над ухом отец Томас. — Прости, Господи! Аттис снова приложился лбом к полу, на этот раз так отчаянно и резко, что в глазах на мгновение всё побелело, а в ушах зазвенело. Сознание стремительно ускользало, размывая границы реальности. Он уже слабо соображал, кто он такой, где находится и за что его казнят. Внутри выгорели все мысли, остался лишь первобытный, животный ужас и готовность механически выполнять любой приказ, лишь бы это прекратилось. Ему казалось, что он уже не в канцелярии, а одной ногой стоит в аду. — Прости, Господи! — хрипел он в темноту пола. Позади послышались тяжёлые, размеренные шаги. Священник отошёл к дальним шкафам, где в полумраке белели ровные ряды банок с аптекарскими и обрядовыми порошками. Послышался сухой шорох, и вскоре отец Томас вернулся, держа в руке жестяную банку с тальком. Он остановился у изголовья стоящего на коленях юноши и коротко, как собаке, бросил: — Замри. Тело Аттиса среагировало быстрее, чем включился мозг. Оно в ту же секунду окаменело. Он застыл в нелепом, мучительном полупоклоне, боясь сделать даже лишний вдох. Священник набрал полную горсть белого, невесомого порошка и щедро, ровным слоем обсыпал его спину и плечи. Мелкая белая пыль облаком поднялась в воздух, забивая Аттису ноздри и рот, заставляя глаза слезиться, но он не посмел даже сморгнуть. Тальк лёг белым саваном на пропотевшую и окровавленную ткань рубашки. — Вот так и стой, — удовлетворенно произнес отец Томас. — Я узнаю, если ты посмеешь разогнуться. Любое, даже малейшее движение разрушило бы белый слой, и порошок осыпался бы на пол, выдавая Аттиса с потрохами. Священник вернулся к своему рабочему столу. Неторопливо, с педантичной аккуратностью поправил стопку рапортов, закрыл чернильницу и положил перо ровно параллельно краю журнала. — Мне нужно отойти, — не оборачиваясь, бросил он в сторону замершего парня. — Тебя ждут серьезные последствия, если ты воспользуешься этим. Шаги отца Томаса удалились к выходу, тяжёлая дубовая дверь канцелярии со скрипом отворилась, а затем глухо захлонулась. Щёлкнул замок. Аттис остался в комнате один. Приглушенно, утробно кашляя от забившегося в глотку талька, Аттис изо всех сил сжимал челюсти. Губы тряслись, но он отчаянно держал спину неподвижной, боясь шевельнуться. Взгляд его, мутный и невидящий, намертво прилип к паркету. Его тошнило. Пустой, сведенный голодом и страхом желудок мучительно скручивало спазмами. По телу волнами катился тяжёлый, лихорадочный жар, но в то же время парня колотил крупный озноб, и ему казалось, будто из открытых окон на него дышит могильный холод. Все его крики о прощении, все слова покаяния были пустыми и безжизненными — как свежевылепленный глиняный сосуд, в который забыли налить воду. Он не верил в Бога. И, видит Бог, если бы Тот существовал, Аттис всё равно не захотел бы в Него верить. Как можно испытывать трепет к Творцу, который создал отца Томаса? В этот момент Аттис уже сам не знал, зачем он вообще цепляется за эту жалкую, полную унижений жизнь. Он вспомнит, какими прекрасными и нежными были розовые заросли дикого шиповника у излучины реки. Вспомнит, как красиво и чисто выводит свои трели невидимый соловей в предрассветный час, и каким пронзительно свежим бывает запах первого весеннего дождя, прибивающего пыль к дороге. За эти редкие, мимолетные мгновения чистой радости он платил днями и неделями беспросветных мучений. Он оставался трусом до конца. Полумрак малой канцелярии сгущался вокруг него, медленно затапливая углы. Звенящая ночная тишина буквально въедалась в уши, вибрируя в такт стрекоту цикад за окном. И вдруг эту тишину в клочья разорвал страшный, истошный крик. — А-а-а-а-а-а! А-а-а-а-а! Аттис даже не вздрогнул — тело просто отказалось подчиняться. Ему показалось, что это бред. Что рассудок помутился от боли, жажды и голода, подсовывая ему слуховые галлюцинации. Но крик первобытного, запредельного страха не прекращался. Он разрывал ночной воздух где-то в коридоре, а секундой позже к нему примешалось чужеродное, жуткое рычание — низкое, вибрирующее, похожее на глухой рокот приближающейся грозы. — Спаси… — панический, сорвавшийся на визг голос отца Томаса захлебнулся и оборвался. Вместо него до канцелярии донесся резкий, оглушительный хруст ломающихся костей и странный, леденящий душу скрежет. Будто металлические когти с невероятной силой резали сырой камень. Аттис остался неподвижен. Словно скованный параличом, он замер каменной статуей, покрытой белым порошком, и продолжал испуганно таращиться в пол, боясь даже моргнуть. Лишь сердце, казалось, вообще перестало биться. И вдруг в гробовой тишине коридора послышались шаги. Тихие. Размеренные. Плавные. Отец Томас так не ходил — настоятель всегда ступал тяжело, властно, вбивая пятки в пол. Аттис отчётливо слышал стук каблуков. Этот звук был совершенно чуждым для стен гимназии, ведь Глава строго-настрого запретил воспитанникам и служащим носить любую обувь с ними - услышав в их стуке цокот бесовских копыт. Звук неумолимо приближался к малой канцелярии. Всё ближе и ближе. Но парень всё еще оставался недвижимым, скованный приказом. С протяжным, надрывным скрипом тяжёлая дубовая дверь приоткрылась наполовину. Аттис не посмел повернуть голову в ту сторону, продолжая гипнотизировать паркет перед собой. В следующий миг дверь распахнулась настежь, и из тёмного проёма коридора в комнату с глухим, мягким стуком вылетело что-то массивное. Оно проехало по полу и замерло в нескольких дюймах от него. Дверь резко, с грохотом захлопнулась обратно. В ту же секунду прямо за стеной снова раздался тот самый утробный рокот. На этот раз он прозвучал так близко, что паркет под коленями Аттиса едва заметно завибрировал. Звуковая волна прошла сквозь его тело, заставив каждую мышцу болезненно сжаться, а по коже рассыпались колючие мурашки. А затем до его слуха донёсся смех. Медленный, низкий, рокочущий. Будто кто-то смеялся из глубины бездонного, заброшенного колодца. Смех удалялся, пока окончательно не растаял в стрекоте цикад. Аттис не двигался. И только когда канцелярию окончательно окутал густой, горячий, удушливо-сладкий запах свежей крови, Аттис словно сломанная марионетка, с трудом преодолевая сопротивление затёкших мышц, повернул голову. Рядом с ним, в зловещем полумраке у границы лампового света, лежало бесформенное тело. Лица было не разглядеть в густой тени, но по разорванной чёрной сутане и серебряному распятию на массивной цепи Аттис без труда узнал отца Томаса.