Больше чем друзья(18+)

Я снова сижу перед монитором, хотя стрелки уже давно перевалили за полночь. В комнате темно, только экран ноутбука заливает лицо холодным бело-голубым светом. За окном шумит ветер, но мне плевать — я жду. Жду, когда в мессенджере загорится зеленый кружок. Felix is online. Сердце делает глупый, совершенно лишний кульбит. Мне двадцать пять. Я взрослый мужчина, у меня работа, съемная квартира, коллекция черных худи и привычка заедать стресс рамёном. Но когда я вижу это уведомление, внутри все равно что-то переворачивается, как будто мне снова семнадцать и я впервые влюбился в одноклассницу. Только теперь все сложнее. Гораздо сложнее. Felix: привет, хён Felix: я думал ты спишь уже Я быстро набираю ответ, стараясь не выглядеть слишком ждущим. Хотя кого я обманываю. Hyunjin: Не спится. Ты только пришел? Felix: ага, тренировка затянулась Felix: тренер сказал, что мы деремся как мешки с картошкой и заставил делать спарринги еще час Felix: у меня все болит Felix: даже пальцы Я невольно улыбаюсь, представляя его — невысокого, жилистого, с этими невозможными веснушками, рассыпанными по щекам, как коричневый сахар. Я никогда не видел его вживую, только на фотографиях, которые он присылает раз в полгода, и то после долгих уговоров. Но мое воображение, натренированное годами написания фанфиков, дорисовывает все остальное в мельчайших деталях. Капельки пота на висках после тхэквондо. То, как он хмурит светлые брови, когда сосредоточен. Улыбку — редкую, с ямочками, от которой у меня внутри разливается тепло. Феликс — это целый клубок противоречий. Ему восемнадцать, но он рассуждает как человек, проживший три жизни. Он может часами разбирать хореографию какого-нибудь танцевального перформанса, который ставит его группа, а потом признаться, что боится темноты. Он дерется на татами, как дикий кот, но в переписке… В переписке он словно окружен невидимым стеклянным куполом. Hyunjin: Бедный мой котик. Может, тебе ванну с солью? Говорят, помогает от мышечной боли. Я специально добавляю это «мой», проверяя границы. Рискуя. Пауза. Секунды тянутся как патока. Felix: уже лежу в кровати, лень вставать Felix: лучше расскажи, как там новая глава? И снова переводит тему. За год я выучил этот прием наизусть. Любая попытка сократить дистанцию, любое проявление заботы, хоть немного окрашенное нежностью, немедленно натыкается на вежливое, аккуратное уклонение. Он не тактилен даже через экран. Он никогда, ни разу не написал «обнимаю» или «скучаю». Максимум — «хорошего дня, хён». И меня это сводит с ума. Потому что я-то — открытая книга. Я — человек, который плачет над грустными сценами в дорамах и может отправить голосовое на пять минут, просто потому что мне захотелось с кем-то поговорить. Мои эмоции всегда наружу, они хлещут через край, и иногда мне кажется, что я расплескиваю их в пустоту, потому что Феликс в ответ присылает только ровные строчки текста. Но я знаю, что это не так. Hyunjin: Глава почти готова. Там будет момент с Ханом и Минхо, который ты просил. Но ты не хочешь спойлеров, так что молчу. Hyunjin: Хотя это тяжело, ты же знаешь, я люблю поболтать. Felix: знаю, хён Felix: ты самый болтливый писатель из всех, кого я знаю Felix: но мне нравится Felix: ты так увлеченно рассказываешь о героях, как будто они реальные люди Я откидываюсь на спинку стула и закрываю глаза. Год назад я искал просто бета-ридера на сайте с фанфиками. Мой предыдущий редактор ушел в академический отпуск, а мне нужен был кто-то въедливый, внимательный к деталям, кто сможет выловить мои бесконечные грамматические ошибки и логические дыры. На объявление откликнулось человек десять. Семеро отсеялись после первой же главы, потому что не выдержали моего темпа — я пишу быстро и много, запоями, по ночам. Двое остались, но их правочки были сухими, механическими. А потом появился Феликс. Его первый комментарий был на три страницы. Он разобрал сцену диалога между Хёнджином и Феликсом из Stray Kids (да, ирония, я знаю) с такой хирургической точностью, что у меня челюсть упала. Он писал: «Вот здесь персонаж не может так реагировать, это противоречит его линии характера, которую ты заложил в третьей главе. Он закрытый человек, ему нужно время, чтобы переварить обиду, он не станет взрываться сразу». Я тогда подумал — откуда этот парень, которому семнадцать, так хорошо понимает закрытых людей? Теперь-то я знаю ответ. Hyunjin: Они для меня реальные, Ликс. Все мои персонажи — кусочки меня или тех, кого я знаю. Hyunjin: В последней сцене, например, очень много тебя. Снова пауза. Я представляю, как он лежит где-то в своей постели в другом городе (он никогда не называл точный адрес, но я знаю часовой пояс, знаю, что это где-то на юге, знаю, что у него шумные соседи сверху), смотрит на экран телефона и хмурится. Грызет нижнюю губу — он всегда так делает, когда нервничает. Я знаю это, потому что однажды он прислал короткое видео своей танцевальной практики, и там, в конце, когда он сбился с ритма, на долю секунды прикусил губу, и этот кадр впечатался мне в память. Felix: в каком смысле много меня? Felix: ты списал с меня персонажа? Felix: хён, это же неловко Hyunjin: Ничего неловкого. Просто иногда, когда я пишу диалоги, я слышу твой голос. То, как ты строишь фразы. Твои интонации. Hyunjin: Ты очень яркий человек, Феликс. Даже если сам этого не замечаешь. Я знаю, что давлю. Знаю, что перехожу черту, которую сам же мысленно провел в начале нашего общения, когда сказал себе: «Ему семнадцать, чувак, остынь. Просто редактор. Просто друг». Но прошел год. Ему исполнилось восемнадцать пару месяцев назад, я поздравил его ровно в полночь, отправил дурацкую открытку, которую рисовал сам в фотошопе, с котами и блестками, и он ответил: «спасибо, хён, это первый подарок за сегодня». Первый. В его день рождения. Это разбило мне сердце, и одновременно заставило его биться быстрее, потому что я понял — я что-то значу для него. Может быть, больше, чем он готов показывать. Felix: я не яркий Felix: я обычный Felix: это ты яркий, хён. ты как солнце. иногда даже слишком. Felix: слепишь Я смеюсь в голос, и звук кажется слишком громким в тишине пустой квартиры. Hyunjin: Слеплю? Это ты сейчас меня оскорбил или сделал комплимент? Felix: комплимент. наверное. Felix: просто ты очень... интенсивный. Felix: эмоциональный. все твои чувства сразу наружу, через край. Felix: я так не умею Вот. Вот оно. Момент редкой, почти интимной честности, который случается только глубокой ночью, когда его защитные барьеры немного опускаются от усталости. Я должен быть осторожен. Если я сейчас скажу что-то не то, он снова закроется, и тогда придется ждать неделями, пока он оттает. Hyunjin: Я знаю, что не умеешь. Поэтому я терпеливый. Hyunjin: Но я хочу, чтобы ты знал — мне можно. Со мной можно. Я не сломаюсь, если ты вдруг решишь быть не таким «обычным». Проходит минута. Две. Я смотрю на статус — он онлайн, но не печатает. Мое сердце колотится где-то в горле. Я перегнул? Слишком прямо? Слишком сильно надавил? Felix: хён, а почему ты до сих пор со мной общаешься? Вопрос бьет под дых. Я хочу написать честно — «Потому что я влюбился в тебя, идиот. Потому что я жду каждой нашей переписки, как наркоман дозы. Потому что твой смех в редких голосовых сообщениях — это лучшее, что я слышал в жизни. Потому что я пишу фанфики о любви, но сам не могу признаться в ней человеку, с которым говорю каждый день уже год». Но вместо этого я пишу: Hyunjin: Потому что ты мой любимый редактор. И потому что ты единственный, кто понимает, зачем я делаю Хёнджина и Феликса врагами, которые медленно влюбляются друг в друга на протяжении ста глав. Hyunjin: И потому что ты мой друг, глупый котик. Разве этого недостаточно? Felix: достаточно Felix: ты тоже мой... друг, хён Felix: наверное, единственный настоящий У меня щиплет глаза. Я смотрю на экран и думаю, что это самое честное, что он говорил мне за последние три месяца. «Единственный настоящий». Это больше, чем «я тебя люблю». Для такого человека, как Феликс — это признание масштаба вселенной. Он не скажет прямым текстом, что я важен. Он скажет, что я «единственный настоящий» среди всех людей в его жизни, забитой делами, танцами, тхэквондо, учебой, подработкой, семьей, с которой у него сложные отношения (о них он тоже почти не говорит, только обрывки, из которых я по крупицам собираю картину, как мозаику). Hyunjin: Ликс, послушай. Hyunjin: Я знаю, что тебе сложно. Знаю, что ты не любишь все эти эмоциональные разговоры и что тебе проще отшутиться или сменить тему. Hyunjin: Но я хочу, чтобы ты знал — ты очень, очень важный человек для меня. Hyunjin: И я никуда не денусь, даже если ты будешь молчать неделями или отвечать односложно. Hyunjin: Просто знай это, ладно? Я ставлю точку и откидываюсь на спинку кресла, чувствуя, как колотится сердце. Руки дрожат. Я только что вывернул перед ним душу, по сути. Не сказав главного, но сказав достаточно, чтобы он понял. Феликс умен. Он все понимает. Он всегда понимает мои тексты и подтексты лучше всех. Felix: ...ладно Felix: хён Felix: я правда не знаю, что на это ответить Felix: я не умею Felix: но я... ценю. очень. Felix: и ты тоже важен. Felix: я поэтому и продолжаю быть твоим редактором, хотя у меня нет времени и я иногда засыпаю на твоих главах. Felix: потому что это ты. Слезы все-таки прорываются. Я быстро вытираю глаза рукавом черного худи и глупо, счастливо улыбаюсь в монитор. Потому что это — прорыв. Маленький, крошечный шажок, но он есть. Он признал, что я важен. Он признал, что это «потому что это я». Hyunjin: Эй, Ликс. А можно я кое-что попрошу? Felix: что? Hyunjin: Пришли мне голосовое. Прямо сейчас. Просто скажи «спокойной ночи, хён». Пожалуйста. Он никогда не делает этого по своей инициативе. Голосовые — это его личный ад. Он говорит, что у него смешной голос, что он не умеет говорить, что ему проще писать. Но мой день рождения был три месяца назад, и он тогда записал мне пятнадцатисекундное поздравление, которое я переслушал, наверное, тысячу раз. Его низкий, чуть хрипловатый, совершенно не вяжущийся с миловидной внешностью голос. Его легкий акцент, который я нахожу очаровательным. Проходит минута. Я уже думаю, что он проигнорирует. Но потом в чате появляется значок голосового сообщения. Длительность — четыре секунды. Я нажимаю воспроизведение, и комнату заполняет его голос, тихий, немного сонный, осторожный: — Спокойной ночи, хён... Сладких снов. И после короткой паузы, совсем тихо, почти шепотом: — Ты мне тоже снишься иногда. Сообщение заканчивается. А я сижу, прижав ладонь ко рту, и по моим щекам снова текут слезы, но на этот раз я даже не пытаюсь их остановить. Потому что вот оно. Черт возьми, вот оно. Он сказал это. Не «я тебя люблю», конечно, куда там. Но «ты мне снишься» — для Феликса это, наверное, равноценно прыжку в пропасть. Доверию. Признанию. Я переслушиваю сообщение еще три раза, прежде чем набрать ответ. Hyunjin: Спокойной ночи, мой котик. Ты даже не представляешь, что ты сейчас для меня сделал. Hyunjin: Сладких снов. Hyunjin: Я напишу тебе завтра. Как всегда. Он больше не отвечает, и зеленый кружок гаснет. Оффлайн. Уснул, наверное, сразу после того, как отправил сообщение, вымотанный и физически, и эмоционально. А я еще долго сижу и смотрю на темный экран, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое, светлое, щемящее. Любовь — это не всегда громкие слова. Иногда это просто голосовое сообщение в четыре секунды глубокой ночью. Иногда это год терпения. Иногда это готовность ждать, пока человек, которого ты любишь, научится не бояться собственных чувств. Я сохраню голосовое в избранное, а потом открою новую главу своего фанфика. И в сцене, где Хёнджин наконец признается Феликсу, я вложу в его уста все те слова, которые пока не могу сказать своему собственному Феликсу. Но однажды скажу. Обязательно скажу. Когда он будет готов. *** Я выключаю ноутбук, и комната погружается в темноту. Только уличный фонарь за окном рисует на потолке размытые желтые полосы. Тишина давит на уши — та самая глубокая ночная тишина, когда весь мир спит, а ты остаешься один на один с собственными мыслями. Я забираюсь в кровать, но сон не идет. Он вообще редко приходит после наших ночных разговоров — слишком много адреналина, слишком много невысказанных слов крутится в голове. Я переворачиваюсь на бок и нащупываю на подушке плюшевого кота — черного, с дурацкими желтыми глазами и криво пришитым хвостом. Мне двадцать пять, у меня в кровати лежит плюшевый кот, и я ни капли этого не стыжусь. Феликс однажды прислал мне ссылку на этого кота в интернет-магазине с подписью «хён, смотри, это ты». Я заказал его в тот же вечер. Когда посылка пришла, я отправил фото: «Теперь у тебя есть пушистый Хёнджин». Он ответил: «дурацкий кот. но милый. как и оригинал». Я перечитывал это сообщение неделю. Сейчас я прижимаю игрушку к груди и закрываю глаза. Мягкий мех щекочет щеку. Я представляю, что это не кот, а он. Феликс. Мой Феликс. Хотя он, конечно, не мой. Пока не мой. Капец. Капец, капец, капец. Я влюблен в человека, которого ни разу не видел вживую. Влюблен в голос, в текст, в крошечные детали, которые он роняет в переписке, как драгоценные камни — редко, но ослепительно ярко. Я коллекционирую эти детали, как сумасшедший, складываю их в воображаемую шкатулку, перебираю перед сном вместо того, чтобы считать овец. Его руки. Боже, я так много думаю о его руках. Он сказал об этом однажды — почти случайно, как и все важное. Мы обсуждали какую-то сцену в фанфике, где персонажи держатся за руки, и я написал что-то про «широкую ладонь Хёнджина». Феликс тогда отвлекся от редактуры и написал: Felix: у меня руки не такие Felix: у меня они маленькие Felix: серьезно, как у ребенка Felix: я думаю, твоя ладонь больше моей раза в полтора Я тогда завис. Просто завис, уставившись в экран. Он сказал «твоя ладонь». Он представил мою ладонь. Он сравнивал. Hyunjin: Ты хочешь сказать, что твоя ладошка полностью поместится в моей? Намеренно написал «ладошка», а не «ладонь». Уменьшительно-ласкательное. Проверял границы, как всегда. Он тогда долго не отвечал, и я уже подумал, что все испортил. Но потом пришло: Felix: ...наверное Felix: я не знаю Felix: я не мерил А теперь я лежу в темноте, обнимаю дурацкого плюшевого кота и думаю о том, как бы это ощущалось — держать его руку в своей. Я вытягиваю перед собой ладонь, пытаюсь представить. Он говорил, что они у него вечно мерзнут. Даже летом. «плохое кровообращение», — написал он как-то, будничным тоном, словно это не важная деталь, словно это не еще один кусочек пазла. Я представляю, как накрываю его холодные пальцы своими, теплыми, как пытаюсь согреть, как он сначала напрягается — потому что он всегда напрягается от прикосновений, мой колючий, закрытый Феликс, — а потом медленно расслабляется. Позволяет. Доверяет. У меня сводит грудную клетку от нежности. Я знаю про него столько всего. Знаю, что он любит фисташки и миндаль, но терпеть не может кешью, потому что они «слишком сладкие, это неправильно». Я отправил ему посылку на Новый год — набор орехов, потому что дарить что-то более личное я боялся. Он прислал фото распакованной коробки с подписью: «хён, ты ненормальный. тут два килограмма миндаля. я теперь буду есть его до пенсии». Но потом, через неделю, написал: «фисташки уже закончились. миндаль на исходе. ты был прав, с медом вкусно». Я был прав, с медом вкусно — я помню, что гуглил это специально, сидел на кулинарных форумах, выбирал, какой сорт меда лучше сочетается с миндалем, купил баночку цветочного и вложил в посылку. Он оценил. Он запомнил. Он написал. Я переворачиваюсь на спину, все еще прижимая кота к груди. Думаю о том, что он часто болеет. Это тоже одна из тех деталей, которые он не выпячивает, но которые я собираю по крупицам. «прости, не мог ответить, температура поднялась», «опять горло болит, хён, я устал болеть», «сегодня без тренировки, меня тренер сам отправил домой, сказал что я бледный как поганка». И каждый раз у меня внутри все переворачивается от беспомощности. Я ничего не могу сделать. Я не могу приехать с лекарствами, не могу сварить ему куриный бульон, не могу укутать в плед и сидеть рядом, пока он спит. Я могу только писать: «Пожалуйста, пей больше воды. Пожалуйста, не геройствуй. Пожалуйста, скажи, если тебе что-то нужно, я закажу доставку в твой город». Он всегда отвечает: «не надо, хён, я справлюсь». И я знаю, что он справится. Он всю жизнь справляется сам. Но я хочу, чтобы он знал — больше не обязательно. Еще он перфекционист. Чудовищный, беспощадный перфекционист. В его мире нет «нормально» и «сойдет». Если он делает танцевальную связку, он перезаписывает видео по сорок раз, пока каждое движение не станет идеальным. Если он правит мою главу, он вылавливает опечатки, которые я сам пропустил трижды. Если он делает спарринг на тхэквондо, он анализирует свои ошибки еще час после тренировки. Он не прощает себе несовершенства. И это разбивает мне сердце, потому что я-то вижу — он уже достаточен. Он уже невероятен. Он уже, черт возьми, самый удивительный человек, которого я встречал. Я бы сказал ему это. Я бы говорил ему это каждый день, пока он не поверит. Но он не позволяет. Он отклоняет комплименты, как удары на татами — быстро, умело, не давая им достичь цели. Hyunjin: Ты потрясающе танцуешь, я видел видео. Felix: там ошибка во втором такте. я не дотянул. Hyunjin: Твоя правка этой сцены гениальна, ты спас всю главу. Felix: я просто внимательно читал. это не гениальность, это усидчивость. Hyunjin: У тебя очень красивый голос. Felix: хён, не надо. И я замолкаю. Потому что он просит. Потому что я боюсь спугнуть. Потому что его «не надо» звучит не как кокетство, а как настоящая, глубокая неспособность принять добрые слова. Как будто он не верит, что заслуживает их. Я зарываюсь лицом в плюшевого кота и глухо стону. За окном начинает светать. Пять утра. Я не спал ни минуты. Мысли о Феликсе съели всю ночь, как голодный зверь, и им все мало. Я думаю о том, как он выглядит прямо сейчас. Спит, наверное. Он всегда ложится на живот, говорил что-то про то, что на спине ему неудобно из-за старых травм (каких? почему? он не объяснил, а я не стал давить). Волосы растрепаны по подушке — светлые, крашеные, он переживал, что цвет получился слишком желтым, а я сказал, что это цвет меда, и он ответил: «ты все романтизируешь, хён». Но ему понравилось, я знаю. Я всегда знаю, когда ему что-то нравится — он замолкает чуть дольше обычного перед тем, как ответить. Его ресницы. У него длинные ресницы, я видел на селфи. Он стеснялся их, говорил, что они слишком девчачьи. А я чуть не написал: «Я хочу целовать твои ресницы», — и вовремя остановился. Слишком. Слишком рано. Слишком откровенно. Его веснушки. Я хочу сосчитать их все. Я хочу провести пальцем по его щеке, соединяя точки в созвездия. Я хочу, чтобы он не отстранялся. Я хочу, чтобы он разрешил. Я представляю, как мы встречаемся. Где-нибудь на нейтральной территории — в кофейне, в парке. Он придет на пять минут раньше, потому что он всегда приходит раньше, пунктуальный перфекционист. Будет стоять, засунув руки в карманы толстовки (они у него мерзнут, я помню), и нервно кусать губу. Я подойду — и наверняка скажу какую-то глупость, потому что я всегда говорю глупости, когда волнуюсь. А он посмотрит на меня снизу вверх (он ниже меня, я знаю, он писал об этом со смущенным смайликом) и скажет: «привет, хён». И я не знаю, что будет дальше. Обниму ли я его? Позволит ли он? Или я просто протяну руку — медленно, давая ему время отступить, — и он, поколебавшись, вложит свою холодную маленькую ладонь в мою? И она действительно окажется такой, как я представлял — хрупкой, изящной, с выступающими костяшками (у него, наверное, костяшки выступают, если он занимается тхэквондо, — еще одна деталь, которую я вообразил сам). И я сомкну пальцы, не сжимая слишком сильно, просто давая тепло. И мы постоим так какое-то время, не говоря ни слова. Я засыпаю только под утро, с этой картинкой в голове. Плюшевый кот зажат под боком. В окне разгорается серый рассвет. Мне скоро вставать на работу, у меня встреча в десять, и я буду выглядеть как зомби. Но мне плевать. Потому что перед тем, как провалиться в сон, я проверяю телефон и вижу сообщение. Оно пришло в четыре утра, когда я уже почти спал, и я его пропустил. Felix: хён, ты спишь? Felix: у меня опять горло болит, не могу уснуть Felix: и я думал о твоих словах Felix: о том, что я важный Felix: это правда? ты не просто так сказал? А потом, через пять минут: Felix: прости, забудь. это глупо. спокойной ночи. Я перечитываю сообщения раз пять. Сердце колотится где-то в горле. Он написал это ночью, когда был уязвимым, с больным горлом и усталостью. Он почти открылся. Почти спросил то, что на самом деле хотел спросить. А потом испугался и отступил. Как всегда. Я быстро набираю ответ, хотя понимаю, что он уже спит и прочтет только утром: Hyunjin: Это правда. Ты важный. Ты невероятно важный, Ликс. Hyunjin: Я никогда не говорю такое просто так. Ты же меня знаешь — я слишком честный для этого. Hyunjin: И я тоже не спал всю ночь, думал о тебе. Hyunjin: Напиши мне, как проснешься. Я буду ждать. Hyunjin: И, Ликс... если у тебя болит горло — мед с теплым молоком помогает. Я серьезно. Не геройствуй, ладно? Я ставлю телефон на беззвучный и наконец закрываю глаза. Через два часа вставать. Но сейчас мне хорошо. Потому что он спросил. Он почти поверил. Он почти разрешил себе быть важным. А я буду продолжать. Медленно. Терпеливо. Год за годом, если понадобится. Пока он не поймет, что его место — не где-то там, за стеклянным куполом, а здесь, рядом со мной. В моей ладони, которая больше его в полтора раза. В моей жизни, которая без него стала бы куда более тусклой. Я засыпаю с улыбкой, все еще обнимая дурацкого плюшевого кота. И во сне я наконец беру его за руку, и она действительно помещается в моей целиком. И она холодная, как он и говорил. Но я согреваю. Я согреваю. *** Я срываюсь через три недели после того разговора. Три недели, за которые он снова ушел в свою раковину. Три недели односложных ответов, пропущенных сообщений, вежливых «прости, хён, дел по горло». Три недели, за которые я перечитал то голосовое сообщение столько раз, что выучил каждое дыхание, каждый шорох между словами. Три недели, за которые я дописал три главы, получил дежурные правки и ни одного личного слова. Ни одного «скучаю». Ни одного «думал о тебе». И я ломаюсь. Это случается в пятницу вечером. У меня был дерьмовый день на работе — клиент орал на меня по телефону, начальник намекнул, что я недостаточно продуктивен, и в довершение всего я пролил кофе на клавиатуру, которой пользовался три года. Я прихожу домой, открываю ноутбук и вижу пустой чат. Последнее сообщение от него — «ок», присланное вчера в час дня. Просто «ок». Ни ответа на мое длинное, полное вопросов и шуток сообщение, ни «как дела», ни «прости, занят». Просто «ок». И меня прорывает. Я открываю бутылку соджу, которую держал в холодильнике для готовки, и сажусь за стол. Первая рюмка обжигает горло. Вторая идет легче. К третьей я уже печатаю, и пальцы дрожат — то ли от алкоголя, то ли от всего того, что накопилось за год. Hyunjin: Феликс, нам надо поговорить Он онлайн. Я вижу, как загорается зеленый кружок. Значит, он был в сети. Просто молчал. Просто не отвечал. И от этого осознания внутри что-то обрывается окончательно. Felix: что случилось, хён? Felix: ты какой-то странный Я горько усмехаюсь. Странный. Я странный. Ну да, конечно. Это я странный, а не человек, который исчезает на недели после того, как признался, что я ему снюсь. Hyunjin: Я пью, Ликс Hyunjin: Я почти никогда не пью, ты знаешь Hyunjin: Но сегодня я сижу с бутылкой соджу и понимаю, что больше так не могу Пауза. Он печатает, потом останавливается, потом снова печатает. Я смотрю на три точки в чате и чувствую, как внутри закипает смесь злости, отчаяния и боли. Felix: хён, может, тебе лечь спать? Felix: ты выпил, тебе не стоит сейчас писать Felix: мы поговорим завтра, когда ты будешь в порядке Hyunjin: Нет. Нет, Феликс. Мы поговорим сейчас. Hyunjin: Потому что завтра я протрезвею и снова стану удобным Hyunjin: Снова буду терпеливым и понимающим Hyunjin: Снова буду ждать, пока ты соизволишь ответить на сообщение Hyunjin: А сегодня я хочу быть неудобным. Можно? Я делаю еще глоток прямо из горла. Плевать на рюмки. Плевать на правила. Плевать на все, что я так старательно выстраивал целый год — этот осторожный, деликатный подход, это бесконечное ожидание, это уважение к его границам, которое сейчас ощущается как удавка на моей собственной шее. Felix: хён... Hyunjin: Что нам с этим делать, Феликс? Hyunjin: Что нам делать с тем, что мы общаемся мало? Что ты пропадаешь? Что я не знаю, жив ли ты, болен ли, просто ли занят или тебе на меня плевать? Hyunjin: Что мне с этим делать? Слезы уже текут по щекам. Я не вытираю их — в пустой квартире меня никто не видит. Я плачу перед экраном, как дурак, и пальцы бегают по клавиатуре быстрее, чем я успеваю думать. Hyunjin: Я обожаю нежность. Понимаешь? Обожаю. Hyunjin: Я тот человек, которому нужно трогать, обнимать, целовать, говорить ласковые слова Hyunjin: Я пишу про это в каждом своем дурацком фанфике, каждую чертову главу Hyunjin: Но ты не даешь мне себя обнять. Даже словами. Hyunjin: Ты даже в переписке отстраняешься, когда я пытаюсь быть ближе Felix: хён, я не... Hyunjin: Дай мне договорить. Пожалуйста. Я год молчал. Дай мне сказать. Я допиваю бутылку почти до половины. Алкоголь разливается по венам горячей волной, развязывая язык, снимая все запреты, которые я сам на себя наложил. Hyunjin: Ты слезаешь с темы каждый раз, когда я пытаюсь поговорить о чувствах. Каждый раз, Ликс. Hyunjin: Я говорю «ты мне дорог» — ты отвечаешь «ок» Hyunjin: Я говорю «скучаю» — ты присылаешь смайлик и переводишь разговор на учебу Hyunjin: Я говорю «ты красивый» — ты пишешь «хён, не надо» Hyunjin: А мне надо. Мне надо, понимаешь? Я делаю паузу, чтобы вытереть нос рукавом. Какой же я жалкий. Пьяный, плачущий, выливающий душу в мессенджер человеку, который, возможно, сейчас просто в ужасе смотрит на экран и думает, как от меня отвязаться. Felix: почему ты никогда не говорил этого раньше? Hyunjin: Говорил. Боже, Феликс, я говорил это тысячу раз. Просто ты не слышал. Hyunjin: Или не хотел слышать. Hyunjin: Или решил, что это просто слова, которыми я разбрасываюсь, потому что я «интенсивный» и «эмоциональный» Тишина. Он не печатает. Просто висит в сети, и я представляю, как он сидит, поджав колени к груди, и кусает губу. Я знаю эту его позу — он как-то описывал ее в разговоре о том, как смотрит фильмы. «сворачиваюсь в клубок, хён, так уютнее». Мне хочется думать, что сейчас он тоже свернулся в клубок. Что ему не все равно. Что мои слова хоть что-то для него значат. Hyunjin: Я знаю, что ты другой. Я знаю. Я не осуждаю тебя за это, слышишь? Hyunjin: Я не считаю тебя сломанным или неправильным. Hyunjin: Ты просто другой. Тебе сложно. Тебе некомфортно от близости, от нежности, от всего этого. Hyunjin: Я понимаю. Правда, понимаю. Hyunjin: Но иногда... иногда мне хочется нежности так сильно, что хочется задрать кожу. Я останавливаюсь и смотрю на последнюю фразу. Это слишком. Слишком честно, слишком сыро, слишком болезненно. Но это правда. Иногда это желание — быть рядом, прикасаться, чувствовать тепло — становится настолько невыносимым, что кажется, кожа горит изнутри. И единственный способ погасить этот огонь — содрать ее к чертям, обнажить все нервные окончания, чтобы боль заглушила тоску. Hyunjin: Иногда я плачу по ночам. Представляешь? Hyunjin: Я, двадцатипятилетний мужик, реву в подушку из-за того, что человек, в которого я влюбился, не позволяет мне даже поцеловать его словами. Hyunjin: Даже смайлик-сердечко — и то слишком. Я дописываю и откидываюсь на стуле, чувствуя опустошение. Все. Я сказал это. Слово «влюбился» висит в чате, как бомба с уже выдернутой чекой. Я не планировал признаваться. Я хотел, чтобы это было красиво — может быть, при встрече, может быть, в письме от руки, может быть, в какой-то особенный момент. А вместо этого я, пьяный, вывалил это в мессенджер в пятницу вечером после дерьмового дня. Телефон вибрирует. Я поднимаю его трясущимися руками. Felix: хён, ты влюблен в меня? Глупый вопрос. Самый глупый вопрос за всю историю нашего общения. Я смеюсь сквозь слезы — истерично, с надрывом. Hyunjin: Да, Феликс. Я влюблен в тебя. Hyunjin: Уже почти год. Hyunjin: Я влюблен в твой голос, в твои дурацкие веснушки, в то, как ты грызешь губу, когда нервничаешь, в то, как ты правишь мои тексты с дотошностью профессора литературы, в то, как ты болеешь и не разрешаешь о себе заботиться, в твои холодные руки, которые я никогда не держал, в твой перфекционизм, в твое «хён, не надо», в каждое твое редкое «я ценю». Hyunjin: Я влюблен во все, что ты мне показываешь, и во все, что прячешь. Hyunjin: Я влюблен, и я устал делать вид, что это не так. Длинная пауза. Очень длинная. Я смотрю на экран и чувствую, как трезвею от страха. Что, если я все испортил? Что, если после этого он заблокирует меня и исчезнет навсегда? Что, если я разрушил единственное, что было мне по-настоящему дорого? Felix: я не знаю, что сказать Hyunjin: Скажи правду. Что угодно. Просто не молчи, пожалуйста. Felix: я боюсь, хён У меня сердце падает. Hyunjin: Чего ты боишься? Felix: всего Felix: близости Felix: отношений Felix: того, что ты узнаешь меня настоящего и разочаруешься Felix: того, что я не смогу дать тебе то, что тебе нужно Felix: этой нежности, о которой ты говоришь Felix: я не умею. я правда не умею, хён Felix: меня никто не обнимал просто так, без причины, с самого детства Felix: я не знаю, как это — когда тебя целуют словами Felix: я даже не знаю, как отвечать на комплименты, ты же видишь Я читаю это, и мое сердце разрывается на части. Не от жалости — от сострадания. От желания пробиться через этот чертов стеклянный купол, под которым он живет, обхватить его лицо ладонями и сказать: «Смотри на меня. Я здесь. Я настоящий. И я никуда не денусь». Hyunjin: Ликс, послушай меня. Пожалуйста, прочитай это медленно. Hyunjin: Мне не нужно, чтобы ты умел. Мне не нужно, чтобы ты был идеальным. Мне не нужно, чтобы ты соответствовал каким-то стандартам нежности. Hyunjin: Мне нужен ты. Такой, какой есть. Hyunjin: Закрытый. Колючий. Вечно занятой. С вечно мерзнущими руками и перфекционизмом. Hyunjin: Мне нужен ты — тот, кто пишет «ок» вместо «я тоже по тебе скучаю». Hyunjin: Мне нужен ты — тот, кто не умеет принимать комплименты, но все равно читает мои фанфики и говорит, что я «романтизирую реальность». Hyunjin: Мне нужен ты. Целиком. Я вижу, что он печатает. Останавливается. Снова печатает. Я жду, затаив дыхание. Felix: я тоже, хён Hyunjin: Что «тоже»? Felix: тоже влюблен Felix: уже давно Felix: я просто не знал, как сказать Felix: я думал, ты просто дружишь Felix: я думал, твои слова — это просто твоя манера общения Felix: ты со всеми такой теплый, я не мог понять, особенное это для меня или нет Я смеюсь и плачу одновременно. Господи, какие же мы дураки. Два взрослых человека, писатель и танцор, которые целый год ходили вокруг да около, не решаясь признаться в очевидном. Hyunjin: Ты идиот. Мой идиот. Hyunjin: Конечно, особенное. Все особенное. Ты — особенное. Felix: я не знаю, что нам теперь делать Felix: у нас даже города разные Felix: я не могу вот так просто взять и начать... нежничать Felix: я буду облажаться, хён. обязательно облажаюсь Hyunjin: Тогда будем облажаться вместе. Hyunjin: Я не требую, чтобы ты завтра проснулся другим человеком. Hyunjin: Я прошу только одного — не убегай. Hyunjin: Если тебе страшно, скажи мне. Если тебе некомфортно, скажи мне. Если я слишком давлю, скажи мне. Hyunjin: Но не исчезай на три недели. Не оставляй меня гадать, что я сделал не так. Felix: я постараюсь Felix: правда постараюсь Felix: хён Felix: мне жаль, что я заставил тебя плакать Felix: и пить в одиночестве Hyunjin: Я тоже плакал не один. Ты плакал? Долгая пауза. Я представляю, как он вытирает глаза, этот гордый, закрытый, невероятный мальчик, который не умеет принимать ласку, но все равно тянется ко мне — единственному, кто называет его «мой котик» и присылает миндаль с медом. Felix: да Felix: я всегда плачу, когда ты пишешь что-то очень нежное Felix: просто я не показываю И меня снова прорывает. Я реву в голос, не стесняясь, в своей пустой квартире, но теперь это другие слезы. Слезы облегчения. Слезы от того, что он признался. Что я ему не безразличен. Что все это было не зря — год ожидания, тонны терпения, тысячи неотправленных сообщений. Hyunjin: Можно я кое-что попрошу? Знаю, ты не любишь, но... Felix: что? Hyunjin: Можно я сейчас позвоню? Я не буду говорить ничего сложного. Просто хочу услышать твой голос. Хочу, чтобы ты был рядом, пока я трезвею. Я жду, затаив дыхание. Это самый большой риск за весь вечер. Телефонный звонок — это не переписка. Это реальный голос, реальные эмоции, реальная близость, от которой нельзя спрятаться за экраном. Проходит десять секунд. Двадцать. Тридцать. А потом экран телефона озаряется входящим вызовом. Имя контакта: «Ликс 🐱». Я беру трубку дрожащей рукой и подношу к уху. Слышу его дыхание — немного сбивчивое, нервное. А потом его голос, низкий, хрипловатый, родной до боли: — Привет, хён. И весь мой год одиночества, вся боль, все страхи — все растворяется в этих двух словах. Потому что он позвонил. Он сам позвонил. Он выбрал меня. — Привет, мой котик, — говорю я, и мой голос срывается. — Спасибо, что позвонил. Он молчит несколько секунд, а потом отвечает — тихо, но без привычной брони: — Я не хочу, чтобы ты плакал один. Даже если это из-за меня. И мы оба замолкаем. Но это не неловкое молчание. Это молчание, в котором мы впервые по-настоящему вместе — он в своем городе, я в своем, разделенные километрами, но соединенные этим звонком. Я слышу, как он дышит. Я представляю его лицо, заплаканное, с искусанными губами. И я обещаю себе — однажды я вытру эти слезы своими руками. Однажды я возьму его холодные ладони в свои и больше никогда не отпущу. Но сейчас достаточно просто быть на связи. Просто дышать в унисон. Просто знать, что он здесь. — Ликс, — говорю я через минуту. — М? — Я люблю тебя. Можно я буду тебе это говорить? Иногда. Не часто. Чтобы ты привыкал. Он молчит. А потом: — ...можно. Только если я буду иногда отвечать «ок». Пока не научусь по-другому. — Договорились, — я улыбаюсь сквозь слезы. — «Ок» мне более чем достаточно. И в трубке раздается звук, от которого у меня останавливается сердце. Тихий, короткий, неуверенный смешок. Он смеется. Мой закрытый, колючий, не умеющий нежничать Феликс смеется. И это самый прекрасный звук, который я слышал в своей жизни.