Больше чем друзья(18+)

Мы разговаривали той ночью почти до рассвета. Сначала голосом, потом, когда у Феликса сел телефон, снова перешли в чат. Я протрезвел, принял душ, выпил литр воды, чтобы избежать похмелья, и теперь сидел на кровати, все еще обнимая дурацкого плюшевого кота, но уже с совершенно новым ощущением внутри. Как будто что-то щелкнуло и встало на место. — Ты так и не рассказал мне, кем работаешь, — сказал он тогда по телефону где-то на третьем часу разговора. — Я знаю только, что у тебя «скучная офисная работа», как ты выражаешься. — Я не говорил? — удивился я. Хотя, если честно, я намеренно избегал этой темы весь год. Боялся, что это создаст дистанцию. Что он посмотрит на меня иначе. Что разница в возрасте, которая и так меня смущала, станет еще заметнее. — Не говорил. Ты вообще мало о себе рассказываешь, хён. Обычно ты спрашиваешь про меня, а сам отшучиваешься. Я усмехнулся. Ирония ситуации — закрытый Феликс, который год не подпускал меня к себе, вдруг заметил, что я тоже кое-что прячу. — Я адвокат, Ликс. По гражданским делам. В трубке повисла пауза. Я услышал, как он втянул воздух. — Адвокат. Ты серьезно? — Вполне. У меня диплом Сеульского национального, два года стажировки в крупной фирме, а теперь я веду дела в средней конторе в центре. Специализируюсь на семейном праве — разводы, опека, раздел имущества. Иногда беру трудовые споры. — Но… хён… — его голос звучал растерянно. — Ты же фанфики по Stray Kids пишешь. Ты рыдаешь над дорамами. Ты заказал плюшевого кота, потому что я скинул ссылку. Ты… адвокат? Я расхохотался в голос. Его реакция была бесценна. — А ты думал, кто я? Безработный мечтатель, который живет за счет родителей и целыми днями строчит рассказы про Хёнджина и Феликса? — Я… я не знаю, — честно ответил он. — Я вообще не думал об этом в таком ключе. Ты просто был… хёном. Моим хёном, который пишет, и говорит теплые слова, и… Он замолчал, и я понял, что он смутился. «Мой хён». Он сказал «мой». До сегодняшней ночи он никогда не позволял себе такой собственнической формулировки. Это было всегда «хён» — нейтрально, вежливо, с безопасной дистанции. А теперь — «мой». — Эй, Ликс, — тихо позвал я. — Скажи это еще раз. — Что? — «Мой хён». Скажи еще раз. — …ты слышал. — Слышал. Хочу еще. — Ты невозможный, — пробормотал он, но я услышал в его голосе улыбку. — Ладно. Мой хён. Мой адвокат-фанфикшн-писатель, который рыдает над дорамами и спит с плюшевым котом. Доволен? — Более чем. Я откинулся на подушку, чувствуя, как внутри разливается тепло. Он не испугался. Не отдалился. Наоборот — стал ближе. — Расскажи мне про свою работу, — попросил он. — Если хочешь. И я рассказал. Впервые за год. Рассказал, что пошел в юриспруденцию не по призванию, а потому что так хотели родители. Отец — потомственный судья, мать — нотариус, старший брат — прокурор. Династия, бремя, ожидания. «Хёнджин, ты должен продолжить семейное дело». Я не сопротивлялся — в восемнадцать у меня не хватило духа сказать «нет». Я поступил, выучился, сдал адвокатский экзамен с третьей попытки (первые два раза провалил из-за нервов, о чем родителям не говорил до сих пор). И вот теперь мне двадцать пять, у меня своя практика, и я неплохой адвокат, если честно. Въедливый, внимательный к деталям, умеющий выстраивать аргументацию — навыки, которые здорово помогают и в написании фанфиков. Но… — Но ты не любишь это, — закончил за меня Феликс. — Я слышу по голосу. Ты не любишь свою работу. — Я не люблю то, с чем приходится сталкиваться, — поправил я. — Разводы, дележка детей, бывшие супруги, которые готовы уничтожить друг друга. Я видел столько грязи за эти годы, Ликс… Столько боли. Люди, которые когда-то любили друг друга, превращаются в монстров на судебных заседаниях. Они выливают друг на друга такое, что у меня волосы дыбом встают. И я должен быть хладнокровным, я должен представлять интересы клиента, даже если клиент — сволочь. Я замолчал, вспоминая последнее дело. Женщина, трое детей, муж-абьюзер, который пытался через суд отобрать опеку, потому что «она не справляется». У меня были все доказательства, я выиграл дело, она была свободна. Но я помню ее лицо, когда она выходила из зала суда — не радость, не облегчение, а пустота. Как будто победа ничего не изменила, потому что годы насилия уже сделали свое дело. Я пришел домой и написал самую нежную сцену в своем фанфике — просто чтобы напомнить себе, что любовь бывает другой. — Хён, — голос Феликса вырвал меня из воспоминаний. — Вот поэтому ты пишешь? Чтобы… уравновесить? Я задумался. Он попал в точку, как всегда. — Наверное. Я вижу столько сломанных отношений на работе, что мне нужно создавать какие-то правильные, хорошие. Где люди разговаривают друг с другом. Где они преодолевают трудности. Где они… долбаные идиоты, которые не могут признаться в любви, но хотя бы пытаются. — Как мы? — тихо спросил он. — Как мы, — подтвердил я. — Только нам понадобился год и бутылка соджу. В моем фанфике Хёнджин и Феликс справляются быстрее. — Потому что их пишешь ты. Ты можешь контролировать их жизнь. А наша — реальная. И страшная. Я помолчал, переваривая его слова. — Тебе страшно, Ликс? Сейчас, после всего? — …немного. Нет, много. Мне очень страшно, хён. Но я все еще здесь. Я закрыл глаза. «Я все еще здесь». Для человека, который привык убегать от любой близости, это было признание масштаба Вселенной. — Знаешь, — сказал я через минуту, — работа адвоката научила меня одной важной вещи. — Какой? — Что слова имеют силу. Огромную. Одно неверное слово может разрушить брак. Одно правильное — спасти человека от тюрьмы. Я каждый день вижу, как язык меняет судьбы. — И? — И поэтому я так много говорю. Пишу. Признаюсь. Я знаю, как важны слова. Я знаю, что если я не скажу тебе, что люблю тебя, ты можешь никогда об этом не узнать. Если я не скажу, что ты важен, ты можешь думать, что это не так. Я не хочу молчать. Молчание — это то, что разрушает людей на моих глазах каждый день. Феликс долго не отвечал. Я уже подумал, что связь прервалась, но потом услышал его дыхание — неровное, сбивчивое. — Я никогда не думал об этом так, — сказал он наконец. — О словах. Для меня они всегда были… опасными. Слова делают больно. Слова ожидают от тебя чего-то. Слова обязывают. А молчание — оно безопасное. — Безопасное, но одинокое. — Да. Очень одинокое. Я перевернулся на бок, подтянул колени к груди. За окном уже серело — кажется, мы проболтали часов пять. — Иди спать, Ликс. У тебя, наверное, завтра опять тренировка, а ты не спал всю ночь. — Угу. Тренер меня убьет. — Тренеру придется иметь дело со мной. А я адвокат. Я его засужу. Феликс фыркнул — опять этот тихий, неуверенный смешок, от которого у меня сердце пело. — Спокойной ночи, хён. Мой адвокат. — Спокойной ночи, котик. Мой танцор, мастер тхэквондо и человек, который не умеет принимать комплименты, но все равно самый лучший на свете. — …ок. Я улыбнулся, нажимая «отбой». Потом открыл ноутбук и, вместо того чтобы лечь спать, написал Феликсу еще одно сообщение — уже в чат, зная, что он прочтет его утром. Hyunjin: Знаешь, я защищал людей в суде. Я выигрывал дела, которые казались безнадежными. Я убеждал судей, которые были настроены против меня с самого начала. Но ничто из этого не далось мне так тяжело, как год попыток завоевать твое доверие. И ни одна победа не была такой важной, как та, что случилась сегодня ночью. Hyunjin: Спи сладко, Ликс. Твой хён. *** Проходит две недели. Две недели с того пьяного признания. Две недели осторожных, неуверенных, но таких драгоценных изменений. Феликс все еще не пишет первым каждый день, но теперь он хотя бы отвечает. Иногда даже присылает фотографии — кусочек неба из окна танцевальной студии, размытый кадр с тренировки, свою кружку с чаем и подпись «грею руки, хён». Я храню каждое такое фото в отдельной папке. Я все еще не сплю по ночам — старая привычка, от которой сложно избавиться. В два часа ночи я обычно либо пишу, либо бесцельно скроллю YouTube, давая мозгу отдохнуть от юридических документов и выдуманных диалогов. И именно в одну из таких ночей мой мир переворачивается. Алгоритм выбрасывает в рекомендации видео с заголовком: «K-pop random dance challenge | Felix from Stray Kids | street dance cover». Я почти пролистываю его — таких видео тысячи, алгоритм знает, что я интересуюсь танцами и k-pop, потому что я смотрю тонны материала для своих фанфиков. Но что-то меня останавливает. Никнейм. «Lixie_cos». Сердце пропускает удар. Я нажимаю на видео дрожащей рукой. На экране появляется фигура — невысокая, стройная, в черной толстовке с капюшоном и свободных штанах. Лица не видно — камера снимает с уровня плеч и ниже, как это часто бывает на танцевальных челленджах. Но движения… Я видел эти движения. Я видел эту манеру танцевать — четкую, взрывную, с идеальным контролем над каждой мышцей. Феликс скидывал мне отрывки своих танцевальных практик, и хотя качество было хуже, а ракурс другой, этот стиль невозможно не узнать. Видео длится три минуты. Я смотрю его, не дыша. Потом пересматриваю еще раз. И еще. А потом я захожу на канал. «Lixie_ cos» — 47 тысяч подписчиков. Сорок семь тысяч. Я пролистываю плейлисты, и у меня отвисает челюсть. Это не просто танцевальный канал. Это косплей-канал. Там десятки видео — перевоплощения в персонажей аниме, игр, фильмов. Феликс в образе Эрена Йегера из «Атаки титанов» — мрачный, с идеально уложенным париком и гримом, который делает его скулы острее, а взгляд — пронзительнее. Феликс в образе персонажа из Genshin Impact — легкий, воздушный, с голубыми прядями и хрустальной слезой под глазом. Феликс в образе кого-то из «Магической битвы» — с белыми волосами, в повязке на глазах, с той самой фирменной улыбкой, которую он никогда не носит в реальной жизни. Я смотрю видео за видео. У него есть рубрика «Character in motion» — короткие минутные зарисовки, где он не просто позирует в костюме, а играет. Вживается в роль. Передает эмоции персонажа через жесты, взгляды, пластику. Это не любительский косплей ради красивых фото. Это настоящие актерские этюды. Одно видео особенно цепляет меня. Феликс в образе персонажа, которого я не знаю, сидит на подоконнике, курит (понарошку, наверное, травяную сигарету), смотрит в камеру и читает монолог. Голос низкий, с легкой хрипотцой, интонации такие точные, что у меня мурашки бегут по коже. Он говорит о потере. Об одиночестве. О том, как трудно впускать людей. И я понимаю — это не просто персонаж. Это он сам. Под видео 200 тысяч просмотров и три тысячи комментариев. «Это лучший косплей, который я видел», «Как он передает эмоции, это невероятно», «Кто этот парень, почему у него так мало подписчиков, он гениален». Я сижу перед экраном, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Мой Феликс. Мой закрытый, колючий, не умеющий принимать комплименты Феликс — у него целый YouTube-канал, где он выкладывает свои перевоплощения, и ему пишут тысячи людей, а он никогда, ни разу не сказал мне об этом. Почему? Я хватаю телефон. Hyunjin: Ликс Hyunjin: Ты спишь? Hyunjin: Проснись Felix: …хён, два часа ночи Felix: что случилось? Hyunjin: «Lixie_cos». Это ты? Долгая пауза. Очень долгая. Я смотрю на три точки в чате и чувствую, как внутри нарастает паника. Может, я не должен был спрашивать? Может, это его тайная жизнь, в которую он не хотел меня пускать? Может, я снова надавил слишком сильно? Felix: как ты нашел Hyunjin: YouTube рекомендации. Случайно. Честное слово. Hyunjin: Феликс, это потрясающе. Я серьезно. Hyunjin: Я посмотрел штук двадцать видео. Ты… ты невероятный. Hyunjin: Почему ты никогда не говорил? Felix: потому что это глупо Felix: просто хобби Felix: детское увлечение Hyunjin: 47 тысяч подписчиков это «просто хобби»? Hyunjin: Ликс, ты профессионально вживаешься в роли. Ты передаешь эмоции так, что у меня мурашки. Ты играешь на камеру, как настоящий актер. Hyunjin: Это не глупо. Это гениально. Felix: ты преувеличиваешь Felix: я просто люблю перевоплощаться Felix: это… помогает Felix: быть кем-то другим иногда проще чем быть собой Я смотрю на эти слова и чувствую, как сердце сжимается. Вот оно. Вот почему он это делает. В жизни он закрытый, скованный, не умеющий проявлять чувства. А в косплее он может надеть маску — и через эту маску выпустить все, что сидит внутри. Персонаж имеет право злиться. Персонаж имеет право плакать. Персонаж имеет право признаваться в любви. Это не Феликс — это Эрен, или Кадзуха, или кто-то еще. С них другой спрос. Hyunjin: Ликс, я хочу тебе кое-что предложить. Hyunjin: Только обещай не отказываться сразу, ладно? Felix: звучит угрожающе Hyunjin: Помнишь, я говорил, что мой фанфик — это для меня отдушина? Способ переживать эмоции через вымышленных персонажей? Hyunjin: У тебя то же самое. Только ты не пишешь — ты играешь. Hyunjin: И я подумал… что если мы объединим это? Felix: в смысле? Hyunjin: Давай я буду писать, а ты — делать маленькие видео-зарисовки по моим главам. Hyunjin: Ты мог бы играть Хёнджина. Или Феликса. Или обоих, если хочешь. Hyunjin: Короткие этюды — минута, две. Ключевые сцены. Hyunjin: Ты читаешь текст, а потом воплощаешь его. Тишина. Он не печатает целую минуту. Две. Три. Я кусаю губы, глядя на экран. Felix: ты серьезно? Hyunjin: Абсолютно серьезно. Ликс, я видел твое видео, где ты читаешь монолог на подоконнике. Ты передал эмоции персонажа так, что я заплакал. Буквально. Hyunjin: Ты сможешь сыграть мои сцены в сто раз лучше, чем я их пишу. Hyunjin: Ты вдохнешь в них жизнь. Felix: хён… Felix: я никогда не играл по чужому тексту Felix: я всегда импровизировал Felix: а если я испорчу? а если не передам то что ты хотел? Hyunjin: Ты не испортишь. Ты не можешь испортить. Ты чувствуешь персонажей лучше, чем кто-либо. Hyunjin: И потом — я же буду рядом. Мы будем обсуждать каждую сцену. Я буду объяснять, что я хотел передать, а ты будешь предлагать, как это можно показать. Hyunjin: Это будет наше общее дело. Наше. Я намеренно пишу «наше», потому что знаю — ему важно чувствовать, что он не один. Что он не подведет. Что это сотрудничество, а не экзамен. Felix: ты правда думаешь, что у меня получится? Hyunjin: Я правда думаю, что ты самый талантливый человек, которого я встречал. Hyunjin: И я не говорю это как влюбленный идиот. Я говорю это как человек, который год читает твои правки и видит, как глубоко ты понимаешь текст. Hyunjin: Ты уже играешь моих персонажей у себя в голове, когда читаешь главы. Я знаю. Ты сам говорил, что слышишь их голоса. Hyunjin: Давай просто попробуем. Одну сцену. Маленькую. Если не понравится — забудем. Felix: …какую сцену? Я улыбаюсь, уже открывая документ с последней главой. Hyunjin: Там есть момент, где Феликс стоит на крыше после ссоры с Хёнджином. Он смотрит на город и думает, что все испортил. Что он не умеет любить правильно. И по его щеке катится одна слеза. Hyunjin: Одна слеза, Ликс. Не рыдания. Просто одна слеза, которую он быстро стирает рукавом, потому что не хочет, чтобы кто-то увидел. Hyunjin: Сыграй это. Felix: …я знаю эту сцену. я плакал, когда читал ее. Hyunjin: Я знаю. Ты написал в правках: «хён, здесь слишком больно, ты специально?» Hyunjin: Сыграй это чувство. Это «слишком больно». Эту невозможность быть уязвимым. Felix: хён Felix: ты хочешь чтобы я сыграл самого себя? Я замираю. Он прав. Я даже не осознал этого, когда предлагал. Персонаж в моем фанфике — это Феликс. Не напрямую, конечно, я изменил детали, обстоятельства, характер на девяносто процентов вымышленный, но эта конкретная сцена… Я написал ее после того, как он в очередной раз отстранился от меня в переписке. Я написал ее, потому что представлял, что он чувствует. Что он, возможно, так же стоит на своей метафорической крыше и думает, что не умеет любить правильно. Hyunjin: Да. Наверное. Hyunjin: Это слишком? Я могу предложить другую сцену. Felix: нет Felix: я попробую Felix: дай мне пару дней Felix: я не обещаю что получится хорошо Hyunjin: Я не требую «хорошо». Я просто хочу увидеть, как ты оживляешь мои слова. Hyunjin: Это будет лучший подарок, который ты мне делал. Hyunjin: После того голосового, где ты сказал, что я тебе снюсь. Felix: боже, хён, ты до сих пор это помнишь? Hyunjin: Я переслушиваю его каждый вечер перед сном. Уже две недели. Felix: …ты невозможный. Hyunjin: Твой невозможный. Felix: …мой. Я откладываю телефон и выдыхаю. Сердце колотится как бешеное. Я только что предложил ему то, что может либо сблизить нас окончательно, либо разрушить — если он не справится с давлением, если испугается, если решит, что я требую слишком многого. Но что-то внутри меня говорит, что это правильный шаг. Феликс — человек, который выражает себя через образы. Через чужие лица. Через маски, которые парадоксальным образом позволяют ему быть настоящим. Если я дам ему безопасное пространство — мой текст, моих персонажей, мою веру в него, — возможно, он сможет шагнуть чуть дальше. Возможно, однажды он сыграет сцену, где Феликс признается Хёнджину в любви, и это признание будет не только для камеры. А пока я просто жду. Два дня. Два дня до того, как он пришлет мне видео. И я знаю, что когда увижу его — моего Феликса на экране, проживающего мои слова, — я снова заплачу. Потому что это и есть любовь. Не громкие признания. Не цветы и свидания. А готовность впустить другого в свой мир. И готовность войти в его. Даже если страшно. Даже если через маску. Даже если понадобится год. *** Проходит три дня. Три дня я проверяю телефон каждые пятнадцать минут, как подросток на первой влюбленности. На работе я рассеян, на совещании чуть не перепутал документы двух клиентов, а вечером просто сижу перед ноутбуком и тупо смотрю на пустой чат. Феликс сказал «дай мне пару дней», а я сказал «конечно, сколько нужно». И теперь расплачиваюсь за свое благородство измотанными нервами. На третий вечер, когда я уже собираюсь ложиться спать (с плюшевым котом под боком, куда без него), приходит уведомление. Не сообщение — файл. Видеофайл, загруженный в облако. Felix: вот Felix: я не знаю, получилось ли Felix: я переснимал сорок раз Felix: просто… посмотри Felix: и не говори ничего, пока не досмотришь до конца У меня дрожат руки, когда я нажимаю на ссылку. Видео открывается в полноэкранном режиме, и я забываю, как дышать. Первое, что я вижу — свет. Мягкий, золотистый, словно закатное солнце пробивается сквозь невидимые жалюзи. Фон размыт, но угадывается окно, подоконник, силуэт города за стеклом. Камера установлена, видимо, на штатив, ракурс чуть снизу — как будто зритель сидит на полу и смотрит снизу вверх. И в этом свете стоит он. Феликс. На нем простая белая рубашка — слишком большая, явно не его размера, она сползает с одного плеча, обнажая ключицу. Волосы немного растрепаны, будто он только что провел по ним рукой. Никакого сложного грима, никакого косплейного парика, никаких масок. Только он. Просто Феликс, и от этого в сто раз больнее. Он стоит, прислонившись плечом к оконной раме, и смотрит куда-то за кадр. Не в камеру — мимо. Взгляд пустой, устремленный в невидимый горизонт за окном. В левой руке он держит телефон, но экран погашен. Правая рука безвольно висит вдоль тела. Он делает вдох — медленный, чуть неровный, как будто воздух застревает в горле. А потом начинает говорить. Мой текст. Слово в слово. — Я опять все испортил, да? Его голос тихий, ниже обычного, с легкой хрипотцой — то ли от усталости, то ли от волнения. Он не играет на публику. Не переигрывает. Он просто существует в этом моменте, и это существование разрывает мне сердце. — Я всегда все порчу. Кричу, когда надо молчать. Молчу, когда надо говорить. Отталкиваю, когда хочу притянуть. Пауза. Он сглатывает, и я вижу, как дергается кадык. Камера ловит каждое микродвижение — как дрожат ресницы, как пульсирует жилка на шее, как пальцы чуть сильнее сжимают телефон. — Ты говоришь мне «я тебя люблю», а я отвечаю «ок». Говоришь «ты важен», а я отвожу глаза. Говоришь «дай мне свою руку», а я прячу ее в карман. Он поворачивает голову — медленно, очень медленно — и наконец смотрит в камеру. В меня. Его глаза влажные, но слезы еще не текут. Он держит их на грани, и это напряжение висит в воздухе, как натянутая струна. — Я не умею, понимаешь? Меня никто не научил. Я как будто из другой породы — той, которую не гладят, не обнимают, не целуют в макушку перед сном. И когда ты пытаешься, я не знаю, что делать. Замираю. Как зверь в свете фар. Он делает шаг вперед, ближе к камере. Теперь я вижу его лицо крупным планом — веснушки, которые я столько раз представлял, бледную полоску шрама на подбородке (откуда он у него? почему я не знаю?), чуть приоткрытые губы. Он замолкает на несколько секунд, просто глядя в объектив, и в этом молчании больше чувств, чем в любых словах. А потом поднимает руку — медленно, неуверенно — и касается экрана. Как будто касается невидимого стекла, разделяющего его и зрителя. Его и меня. — Но я хочу научиться. Я очень хочу. Я каждый день проигрываю в голове, как это могло бы быть — если бы я не боялся. Если бы я мог просто подойти и взять тебя за руку. Если бы я мог сказать «я тоже тебя люблю» без того, чтобы внутри все сжималось от ужаса. По его щеке наконец скатывается слеза. Одна — как я и писал в сцене. Он не стирает ее сразу, дает ей прокатиться до подбородка, и только потом быстро, почти сердито смахивает рукавом рубашки. Именно так, как я описал. Движение точное, естественное, будто он не играет, а проживает этот момент. — Я не знаю, простишь ли ты меня. Не знаю, будешь ли ждать. Но если ты еще здесь… если ты еще хочешь попробовать… Он опускает руку. Отступает на шаг. Свет из окна падает на него теперь иначе — резче, контрастнее, оставляя половину лица в тени. — Я здесь. Я все еще здесь. И я… Пауза. Он облизывает губы, и я вижу, как тяжело ему дается следующее слово: — …скучаю. По тебе скучаю. Даже когда молчу. Даже когда пропадаю. Даже когда пишу «ок». Я все равно скучаю. Экран медленно гаснет. Видео заканчивается. Восемьдесят шесть секунд. Я сижу перед монитором и не могу пошевелиться. В груди такая буря, что кажется — сейчас разорвет изнутри. Я хочу выть. В подушку, в стену, в пустоту — куда угодно, лишь бы выпустить это чувство. Оно огромное, невыносимое, оно не помещается в моем теле. Это не просто восхищение его талантом — хотя его талант, боже мой, это что-то запредельное. Это не просто любовь — хотя любви столько, что ей можно было бы заполнить океан. Это… невозможность. Невозможность прикоснуться. Невозможность быть рядом. Невозможность протянуть руку и стереть эту слезу с его щеки, вместо того чтобы смотреть, как он стирает ее сам. Я пересматриваю видео еще раз. Потом еще. Потом ставлю на паузу на том моменте, где он касается камеры, и просто смотрю в его глаза. Они карие. Я знал это по фотографиям, но на видео в высоком разрешении видно каждую крапинку, каждый оттенок. В левом глазу, ближе к зрачку, есть крошечное темное пятнышко — родинка или что-то вроде того. Я хочу поцеловать это пятнышко. Я хочу провести по нему большим пальцем. Я хочу оказаться с ним в одной комнате, без экранов, без камер, без расстояния. Я открываю чат, набираю ответ и стираю его. Набираю снова и снова стираю. Что я могу сказать? «Это гениально» — слишком плоско. «Я плачу» — он знает, что я плачу. «Я люблю тебя» — этого мало. Этого катастрофически мало. В итоге я просто пишу: Hyunjin: Я сейчас позвоню. Если не можешь говорить — не бери трубку. Но я попробую. И нажимаю кнопку вызова. Гудок. Второй. Третий. Я думаю, что он не возьмет, что это слишком для него, что сорок дублей этой сцены выжали его досуха и ему нужно время восстановиться. Но на пятом гудке щелкает соединение. — Привет, — говорю я, и мой голос сипит. — Привет, — отвечает он. Тихий, уставший, но не закрытый. Не как раньше. — Феликс, я… — я замолкаю, потому что слов нет. — Я знаю, — говорит он. — Я тоже. Мы дышим в трубку минуту, две. Молчание не давит — оно обнимает. — Это было самое красивое, что я видел в жизни, — говорю я наконец. — Ты самое красивое, что я видел в жизни. — Я не накрашенный и в мятой рубашке, — бормочет он. — Какое уж тут красивое. — Самое красивое, — повторяю я твердо. — Я хочу… боже, Ликс, я хочу столько всего, что даже не знаю, с чего начать. — Скажи что-нибудь. Любое. — Я хочу прикоснуться к тебе. Хочу держать твое лицо в ладонях. Хочу поцеловать вот сюда, — я представляю его левый глаз, то самое пятнышко, — и сюда, — скулу, по которой катилась слеза, — и сюда, — шею, где билась жилка. Он молчит, но я слышу его дыхание — чаще, громче. — Я хочу согреть твои дурацкие холодные руки. Хочу закутать тебя в плед и поить чаем с медом. Хочу сидеть рядом, когда ты болеешь, а не писать тебе сообщения, чувствуя себя беспомощным идиотом. Хочу смотреть, как ты танцуешь. Хочу смотреть, как ты снимаешь свои косплеи. Хочу быть в твоей жизни не текстом на экране, а настоящим. — Хён… — его голос срывается. — Я знаю, что это страшно. Я тоже боюсь. Но я видел твое видео, Феликс. Ты не был собой — ты был персонажем. Ты через персонажа сказал то, что не мог сказать мне напрямую. Ты через сцену признался, что скучаешь. И это… это самый храбрый поступок, который я видел. — Это не храбрость, — говорит он глухо. — Это трусость. Я не могу сказать тебе в лицо, поэтому говорю через камеру. — Нет. Трусость — это молчать. А ты нашел способ. Ты нашел свой способ. И я принимаю его. Я принимаю любой твой способ, слышишь? Он всхлипывает. Тихо, коротко, почти беззвучно, но я слышу. Мое сердце разрывается в клочья. — Мы встретимся, — говорю я. — Когда ты будешь готов. Не завтра, не через неделю — когда ты скажешь «да». Но я хочу, чтобы ты знал — я жду. Я буду ждать столько, сколько нужно. Год, два, пять. Я упертый адвокат, помнишь? Он смеется сквозь слезы — тот самый тихий смешок, который я обожаю. — Ты невозможный. — Твой невозможный. — Мой. Мы замолкаем, но это молчание другое. Теплое, как его золотистый свет в видео. И я понимаю, что этот разговор что-то изменил. Что-то сдвинулось. Его видео было мостом — шатким, построенным из сорока дублей и слез, но мостом. И он перешел по нему на мою сторону. Или я на его. Или мы встретились где-то посередине. Мы еще долго говорим — о видео, о косплее, о том, откуда у него такая актерская жилка (оказалось, в средней школе он ходил в театральный кружок и бросил, потому что «недостаточно талантлив», боже, дай мне силы). Потом он зевает, и я заставляю его идти спать. — Я выложу видео на канал, — говорит он перед тем, как повесить трубку. — Если ты не против. — Против? Ликс, это твое лучшее видео. Люди должны его видеть. — Оно… личное. Очень. — Тем более. Искусство и должно быть личным. Иначе зачем оно нужно? Он молчит, переваривая. Потом говорит: — Я укажу тебя в описании. Как автора текста. Можно? — Можно. Укажи мой ник на сайте с фанфиками. Пусть читатели сходят с ума от коллаборации века. — Они решат, что мы встречаемся. — А мы встречаемся? Пауза. Я задерживаю дыхание. — …я не знаю, как это называется, — говорит он осторожно. — Но это что-то. Что-то настоящее. — Этого достаточно, — говорю я. — Для меня достаточно. Мы прощаемся, и я еще час сижу в темноте, глядя на стоп-кадр видео — его лицо, его рука у камеры, его слеза на подбородке. А потом делаю то, что должен был сделать с самого начала. Я открываю контакты, нахожу номер и нажимаю вызов. Три гудка, и в трубке раздается бодрый, до отвращения жизнерадостный голос: — Хён! Ты чего звонишь в час ночи? У тебя опять дедлайн? Я вообще-то сплю, между прочим. Или не сплю. Но мог бы спать. — Чонин-а, — говорю я, и мой голос, кажется, звучит слишком надтреснуто, потому что на том конце мгновенно замолкают. — Ты мне нужен. — Что случилось? — теперь в его голосе ни капли шутливости. — Ты в порядке? Ты звучишь странно. Чонин. Ян Чонин, он же I.N, он же Хлебушек — потому что щеки у него, несмотря на двадцать три года, до сих пор пухлые и нежные, как у ребенка. Мы познакомились почти два года назад, когда мне срочно нужна была обложка для первого сборника моих фанфиков. Я наткнулся на его портфолио на сайте для художников и пропал. Он работал с нейросетями так, как никто другой — не просто генерировал картинки по запросу, а создавал целые миры. Многослойные, эстетичные, с удивительным вниманием к деталям и настроению. «Арт-крейтор» — гордо значилось в его профиле. Я заказал у него обложку, потом вторую, потом третью. Мы разговорились, сработались, и как-то незаметно он стал моим другом. Единственным, кто знает обо мне и Феликсе — потому что я однажды сорвался и вывалил ему все в голосовом сообщении на десять минут. Чонин тогда ответил: «Хён, это самая драматичная история любви, которую я слышал. Ты должен написать об этом. И да, я сделаю вам обложку для свадьбы. Бесплатно». Он шутил, конечно. Наверное. — Чонин, я сейчас пришлю тебе видео. Посмотри его, пожалуйста. И скажи мне, что я не сошел с ума. — Видео? Какое видео? — Он сделал это. Феликс. Он записал этюд по моей сцене. И это… Чонин, это такое эстетичное, такое… — я замолкаю, потому что слов опять нет. — Так, — говорит Чонин тоном, не терпящим возражений. — Присылай. Я смотрю. И мы разговариваем. Ты пьешь воду. Дышишь. И не отключаешься. Я пересылаю ему файл в мессенджер и жду, слушая его дыхание в трубке и редкие щелчки — видимо, он открывает видео на планшете. Проходит минута. Восемьдесят шесть секунд — ровно столько, сколько длится видео. А потом тишина. — Чонин? — зову я. — Хён, — его голос звучит… странно. — Хён, можно я скажу честно? — Валяй. — Если ты на нем не женишься, я на тебя обижусь. И на него обижусь. И вообще перестану делать тебе обложки. Ты слышишь меня? Этот парень… — он делает паузу, подбирая слова. — Он смотрит в камеру так, будто видит тебя сквозь объектив. Будто между ним и тобой нет расстояния. Будто он реально протягивает руку, и я, честное слово, хотел взять его за эту руку, а я вообще тут сбоку припека, представляешь? Я смеюсь — нервно, с облегчением. Чонин понимает. Чонин видит то же, что и я. Я не сошел с ума. — Я хочу к нему прикоснуться, Чонин-а. Я хочу этого так сильно, что у меня кожа болит. Я смотрю на него — туда, где рубашка сползает с плеча, — и думаю, какая у него кожа. Теплая? У него руки вечно мерзнут, а плечи? Шея? Если я поцелую его в ключицу, он вздрогнет или растает? — Растает, — уверенно говорит Чонин. — Судя по тому, как он смотрит в камеру, — растает. Хён, он буквально признался тебе в любви этим видео. Ты это понимаешь? — Понимаю. — Нет, я не думаю, что ты понимаешь. Он снял сорок дублей. Сорок! Это трудозатраты. Это уязвимость. Это… боже, я как арт-крейтор тебе говорю: когда ты создаешь что-то настолько личное и отдаешь это другому человеку, ты буквально выворачиваешь душу. Ты даешь ему оружие против себя. И он дал тебе это оружие. Он доверяет тебе. Я закрываю глаза и откидываюсь на спинку стула. Чонин прав. Конечно, он прав. Он всегда, зараза, прав — несмотря на свои двадцать три, несмотря на пухлые щеки и привычку разговаривать с нейросетями как с живыми людьми. Он видит суть вещей. Поэтому он такой хороший художник. — Я хочу сделать для него что-то, — говорю я. — Что-то в ответ. Не слова. Слов было слишком много. — О, — в голосе Чонина просыпается профессиональный интерес. — Ты предлагаешь мне работу? — Ты занят? — Для тебя — никогда. Что ты хочешь? Я на секунду задумываюсь, глядя на стоп-кадр видео — его лицо, его рука, его слеза. — Я хочу иллюстрацию. Нет, серию иллюстраций. По мотивам его видео. Не скриншоты — художественное переосмысление. Его глаза. Его руки. Свет, который он выстроил. Эстетику. Я хочу показать ему, как я его вижу. Как художник видит другого художника. — Хён, — Чонин почти мурлычет, — это буквально моя специализация. Ты даешь мне исходник — видео, скриншоты, может, пару фотографий, которые у тебя есть, — и я создаю серию артов. Стиль — мягкий, пастельный, с акцентом на свет и текстуры? Я уже вижу это. Золотистые тона, немного зернистости, как на пленке… Он продолжает расписывать детали, а я чувствую, как внутри закипает что-то теплое, похожее на надежду. Я не могу прикоснуться к Феликсу. Пока не могу. Но я могу сделать так, чтобы он увидел мою тоску через искусство Чонина. Я могу создать мост с другой стороны. — Сделай это, — перебиваю я его поток сознания. — Сделай так, чтобы, когда он посмотрел на эти арты, он почувствовал, как я хочу к нему прикоснуться. Чтобы он услышал меня. Без слов. — Будет сделано, — в голосе Чонина звенит азарт. — Дай мне неделю. И хён? — Да? — Ты хороший. Ты правда хороший. И он это видит. Именно поэтому он прислал тебе это видео. Не забывай об этом. Я вешаю трубку и еще долго сижу, глядя на постер Феликса, застывший на экране. За окном светает. Я не спал почти сутки. Но впервые за долгое время внутри — не тоска, а предвкушение. Где-то там, в другом городе, спит человек с холодными руками и теплым сердцем, которое он только начинает мне открывать. Где-то там Чонин уже открывает свои нейросети и референсы, чтобы превратить мою тоску в искусство. И однажды — я верю в это — однажды расстояние между нами сократится до нуля. А пока — пока я буду любить его через экран. Буду любить его через сцены, которые он играет. Буду любить его через иллюстрации, которые нарисует Чонин. Буду любить его любым доступным способом, пока он не будет готов к главному.