Ты улыбаешься, когда забираешь пистолет из моей руки.

      Крис уже был дома к тому времени, как Леон подъехал, — совсем как тот и ожидал. Окна дома горели мягким светом, за занавесками в гостиной мерцал знакомый и вместе с тем внушительный силуэт, который неспешно расхаживал туда-сюда. Леон припарковался на подъездной дорожке, не утруждая себя гаражом. Он заглушил двигатель и на мгновение погрузился в звонкую тишину — одну секунду, другую, глядя на дом, на Криса, который шагал внутри, вновь проживая тот последний разговор, что состоялся чуть меньше недели назад — и который теперь казался целой жизнью назад.       Роуз в тот вечер была с Клэр и Джилл, как это обычно происходило по выходным несколько раз в месяц. В прошлом году они приняли такое правило — проводить больше времени вдвоём, без лишних свидетелей, по причинам, которые никто из них вслух не озвучивал, но обе стороны безусловно понимали — своего рода невидимый слон, который сопровождал их по дому из комнаты в комнату.       Этот слон, конечно, был большой чёрной отметиной на шее у Леона и тем, что Крис продолжал стараться сохранить их жизнь обычной, несмотря на затаённую в них, словно бомбу с часовым механизмом, угрозу, несмотря на то, что нормального дня в их жизни никогда не бывало. Но это не мешало им пытаться, оба упрямые до невозможности. Поэтому они вместе приготовили ужин, открыли бутылку вина, сели за стол…       …и тут зазвонил телефон, как обычно. Леон ушёл в другую комнату, и когда вернулся — объяснять ничего не пришлось.       — Нет, — сказал Крис, уже встав и забыв о еде, — Где?       — Вренвуд. Где-то в Небраске, кажется. Это по делу RCS, так что нам с Шерри позвонили.       — Не могут же отправлять тебя. Не сейчас, когда ты… — он не произнёс «умираешь». Никогда не называл это прямо. Леон любил его за это, хоть и понимал — это всего лишь наивное отрицание, попытка верить, что если не произносить вслух, то это не станет реальностью.       — Это срочно, как говорят, и я уже знаком с ситуацией, — пожал плечами Леон, хотя плечи казались слишком тяжёлыми для такого жеста, — Других нет.       — Да нет, кто-нибудь есть! — Крис обошёл стол и схватил Леона за руки, чуть не встряхивая их, — Ты уверен, что справишься? А если что-то пойдёт не так… — как всегда.       Леон хотел обидеться на невысказанный намёк, что он может быть неспособен вырваться из плохой ситуации, но сжатие в груди, растущее внутри онемение желудка и постоянный привкус крови в горле твердили об обратном.       — Других нет, — повторил он. Если недоговаривание чего-либо может помешать этому быть правдой, то, возможно, сказанное может иметь противоположный эффект.       Сжатие рук Криса стало мягче, его ладони поднялись с рук до плеч, коснулись шеи Леона, успокаивая чёрное пятно большим пальцем. Несмотря на то, что Крис старался игнорировать его, он никогда не отрицал его существование, не меньше касался Леона, не отпускал без чувства нужности и утешения. Даже сейчас — возможно, особенно сейчас.       — Я не потеряю тебя. Не так, — голос Криса был полон решимости, хоть и тихий и уязвимый.       Ты всё равно потеряешь меня. Эти слова словно царапали нёбо рта Леона, заставляя его кусать губу, чтобы не произнести их. Ты всегда должен был меня потерять.       — Я уезжаю завтра утром, — сказал он вместо этого, — Не хочу спорить, просто… — он вздохнул, уронив лоб на плечо Криса, — Проведешь меня в постель?       Они не смогли заняться сексом — это происходило всё реже; Леон плохо себя чувствовал, и Крис не настаивал. Тело Леона всё больше затекало изнутри месяцами. Когда появлялись ощущения — это обычно была боль. Леон знал, что Крису на самом деле безразличен спад в этой части их отношений. Что разрывает Криса на части — это беспомощность перед неизбежностью времени, которое неумолимо укорачивает их совместные дни. Но это было то, на что они не тратили драгоценное время разговорами.       Той ночью они были ближе к интиму, чем за последние недели. Крис раздевал Леона и касался каждого его сантиметра, пальцы следили за каждым черным сосудом, целовали посеревшие синяки на запястьях и костяшках, уделял особое внимание безымянному пальцу, возвращая тепло в ледяные руки. Он держал Леона крепко, и тот отвечал тем же — оба на грани слёз, глубоко и ровно дышали, пока не заснули, переплетённые с простынями и друг с другом.       Утром Леон осторожно выполз из объятий Криса, не разбудив его — или, по крайней мере, так думал. Он сидел на краю кровати, глядя на руки и крутил кольцо на пальце, пока тот не онемел совсем, как и остальное тело.       — Только не уезжай, не попрощавшись, — шептал Крис, ладонь скользила по спине.       — И не думал, — ответил Леон, притворяясь, что не собирался ничего другого. В глубине души он думал, что, может, так даже лучше — исчезнуть из жизни Криса навсегда, не вернувшись. Может, Крису будет легче потерять его из-за работы, чем наблюдать, как Леон истощается в их общей кровати. Или, что ещё хуже, может, так лучше для Роуз, которой уже довелось однажды терять отца слишком трагично — если он сможет оградить её от этого снова, почему бы нет?       Крис, вероятно, догадывался о мыслях Леона, но не стал их озвучивать. Вместо этого он увёл Леона в душ, помыл ему волосы, молча, в тишине. Прошло полчаса, и Леон уже был у двери, зашнуровывая ботинки и после хватая сумку, твердо намеренный не откладывать отъезд. На улице всё ещё было темно — дни становились всё короче, световые окна сужались, как и способность Леона найти выход из этого.       — Передай Роуз поцелуй от меня, — сказал он неуверенно, будто это могло ей хоть как-то помочь понять, почему он уезжает. Ей всего шесть, но она уже понимала, когда что-то не так, хоть и не могла объяснить, почему, — Скажи, что я её люблю и что я сказал…       — Погоди, — перебил Крис, играя смелость, которая в другой ситуации заставила бы Леона улыбнуться ностальгией, — Не прощайся.       Леон уже понимал, куда клонит разговор.       — Что тогда сказать?       — То, что всегда говоришь, — Крис наклонился, поцеловал его — один, два раза, — Обещай, что вернёшься ко мне.       Во многом это было как всегда, когда один из них уезжал на задание. Всегда была эта фраза, один говорил «вернись ко мне», другой — «конечно, вернусь». Это был один из их древнейших ритуалов, появившийся вместе с нынешним этапом их отношений, изначально как ироничный ответ-отказ: «Я никогда не строю планы так далеко вперёд.»       Но вопреки всему, со временем это превратилось в нечто настоящее, постоянное, как и они сами. И хоть с каждым разом звучало все слабее — оно всё ещё не подвело их.       На мгновение казалось, будто приговор Леона не висит над ними, и легкая пелена спала, когда он коснулся лица Криса — озябшие руки наполнились чувством, он чувствовал каждый волосок на челюсти, ямочку на щеке так остро, что чуть не испугался.       — Я вернусь к тебе, — пообещал он, и почти в это поверил.       Теперь онемение ушло. Руки Леона теплее, чем за последние месяцы — годы, даже, — покалывают, словно проснулись от сна, жаждут этого момента с тех пор, как отряду Криса удалось вытащить его из того кратера. Он разминает пальцы на руле, забирает сумку с переднего сиденья.       Дыхание в клубах окутывает голову, он почти бегом направляется к дому, быстро поднимаясь по крыльцу. Кажется, он крутился на месте вечно — а теперь, когда двигается, просто не может идти достаточно быстро.       На улице тихо и темно — ни огней, ни машин, ни прохожих в такое время. Но тишина и мрак — к лучшему, наоборот, совсем не как та мертвая тень смерти, которая преследовала Леона последние дни — последние почти тридцать лет.       Над крышей, за силуэтами деревьев и линий электропередач, блеск нарастающего света — световое загрязнение города далеко за горизонтом, но также и первые признаки наступающего рассвета — угрожающий и обещающий заявить о себе.       Силуэт в окне гостиной останавливается, перестаёт шагать, а затем бросается к двери, опережая Леона всего на мгновение. Щёлкает навесной замок, дверь распахивается—       А вот и Крис, стоящий в дверях, окутанный светом и теплом; такой, каким Леон был уверен, что оставил позади навсегда.       — Леон, — говорит Крис с удивлением и едва слышимой дрожью в голосе, которую Леон чувствует у себя в груди, даже когда улыбается и отвечает:       — Привет, солдат.       Леон никогда не узнает, переступил ли он порог сам или его втянули внутрь, но это не имеет значения — результат один и тот же. Его дорожная сумка падает на пол, дверь с силой захлопывается, и он чуть не взмывает в воздух, когда Крис обнимает его за талию, прижимая лицо к шее Леона там, где обожжённая и поражённая ткань наконец исчезла.       Воздух в лёгких уходит в бешеный прилив — он выдыхает прошлое и вдыхает настоящее: свежее благоухание одеколона Крисa, шампуня и стирального порошка, о котором Леон внезапно вспоминает, ведь им надо купить его. Эта обыденная мысль приносит неожиданное облегчение, настолько сильное, что чуть не сбивает Леона с ног, если бы он не был достаточно прочно удерживаем. Леон обвивает руками широкие плечи мужа, впивается пальцами в прочные мышцы и даёт себе почувствовать опору, якорь, родную плодородную почву.       На мгновение кажется, что времени не прошло, что ничего не случалось, что Леон никогда не умирал и всегда собирался вернуться — и Крис, наверное, действительно верил в это, ведь он всегда был идеалистом.       Губы Криса касаются недавно зажившей кожи Леона — тот закидывает голову, обнажая шею. Потом он ощущает влагу на щеке. Он не заметил, как заплакал, хотя на самом деле не плакал — глаза Криса сияют слезами, которые быстро стекают в морщинки у уголков глаз. Леон поднимает руку и аккуратно вытирает слёзы — одна из самых дорогих ему привилегий.       — Меня поставили начальником штаба на удалённой операции, — объясняет Крис, — Если бы я мог, сам сел бы в тот вертолёт. Я сразу же послал спасательную команду, как только Шерри позвонила—       — Я знаю, я получил твоё сообщение.       «Я говорил, что не собираюсь тебя терять. Никогда.»       — Ты настоящий романтик, знаешь это, Редфилд?       — Только для тебя, Кеннеди, — Крис отступает, внимательно осматривая Леона, словно ожидает, что тот вот-вот исчезнет в воздухе, — Как ты себя чувствуешь?       — Потрясающе. Как будто мне снова десять лет.       — Верю.       Леон обвивает руками плечи Криса, чувствуя, как тот дрожит при лёгком поглаживании затылка. Леон наклоняется вперёд, опуская подбородок так, чтобы смотреть на Криса из-под ресниц — то самое движение, которое, как он знает, бесило Криса с самого начала их знакомства.       — Теперь твоя очередь сказать что-то в духе: «Ты выглядишь на десять лет моложе, Леон, милый мой».       — О, я бы сказал, — обещает Крис, обхватывая ладонями бёдра Леона, — Но когда мы играли свадьбу, в клятвах, кажется, было что-то про то, чтобы не врать, так что…       — Ублюдок, — восклицает Леон, смеясь. И Крис смеётся вместе с ним. Леон не помнит, когда в последний раз так сильно смеялись, чтобы у него кололись ребра не от боли или болезни. Он смеётся ещё десять секунд подряд без приступа кашля — этого достаточно, чтобы смеяться ещё дольше, — Роуз спит? — спрашивает он, когда смех ослабевает, наклоняя голову и глядя в потолок. Крис качает головой.       — Она с Клэр. Я вчера говорил с ней — видимо, тётя Клэр и тётя Джилл отвели её в салон, всем вместе сделали маникюр, а потом мороженое. Роуз сказала, что это был — цитирую — «лучший день в жизни», — Крис вздыхает с тоской, — Кажется, они пытаются увести нашу дочь.       — Такого не случится, — вновь обыденность момента поражает Леона, а радость будто взрывается сочным, сладким плодом на его языке. Он почти забыл этот вкус, — Когда она вернётся, нам нужно будет устроить что-то по-настоящему грандиозное, чтобы вернуть её. Можно купить ей пони или что-то в этом роде. Маленькие девочки всё ещё любят пони?       — Не знаю, — Крис пожимает плечами, — Клэр с детства хотела только новые мотоциклы.       Они снова тихо смеются, словно далекий дождь — мягкий и уютный. Когда смех затихает, в комнате снова воцаряется некая торжественность, но это вовсе не неприятно.       — Жаль, что я не был рядом с тобой, — тихо говорит Крис, снова обнимая Леона за талию, — Когда я услышал, что ты вернулся в Раккун-Сити… Мне жаль, что тебе пришлось идти одному.       — Не всё так плохо, — Леон кладёт руки на грудь Криса, пытаясь удержаться на ногах, — Не знаю, может ли кто-то вроде меня обрести настоящий покой, но…       — Да, — Крис целует его в лоб, — Не обязательно сейчас всё рассказывать. Ты должно быть ужасно устал.       В ответ на эти слова Леон опускает руки вниз и осторожно, но с явным намерением притягивает Криса за поясные петли его штанов.       — Наоборот, — говорит он, подтягивая ремешок Криса, и начинает медленно отступать к лестнице, почти притягивая его за собой, — Не знаю, то ли это остатки адреналина, то ли действие лекарства, но я словно на взводе. Не думаю, что смогу уснуть, если не вымотаюсь как следует.       — Боже, Ли, — стонет Крис, хватая Леона за бёдра, явно заинтересованный, — Ты хочешь, чтобы я утомил тебя?       — Сделаешь ли ты это, Крис? — шепчет Леон прямо в губы Криса, — Сможешь меня вымотать?       — Посмотрим, — отвечает Крис и неожиданно нагибается, обнимая Леона за талию и поднимая на плечо.       Леон вскрикивает от удивления, если не от протеста, наблюдая, как мир качается по своей оси, пока его поднимают и несут наверх, в спальню. Это вызывает приятную дрожь по спине — когда с ним там обращаются. Леон вовсе не намного ниже Криса, да и мышцы у него вполне приличные — но Крис гораздо крупнее, шире, сильнее. Он всегда мог подбрасывать Леона, словно тот весит ничтожно мало, и Леону всегда очень нравилось позволять ему это делать.       В коридоре наверху темно, а в спальне — еще темнее. Леон ничего не видит, но мир снова меняется, когда его кладут на спину, бросают на матрас, отчего он слегка подпрыгивает при приземлении. Слышится щелчок, и комната наполняется теплым, мягким светом настольной лампы. Тени ложатся на лицо Криса, подчеркивая его челюсть, затемняя глаза, выделяя несколько серебристых прядей волос у висков и поседевшую щетину. Леон наблюдает, как тени движутся и смягчаются, когда Крис опускается на колени перед ним и берет ногу Леона.       — Шерри сказала, что ты приютил еще одну бродягу, — Крис стягивает с Леона ботинок, затем носок и тянется за другой ногой. Леон позволяет ему это, наконец-то снимая слой за слоем свою одежду — сбрасывает пальто и расстегивает ремни плечевых кобур.       — Грейс, — Леон кивает, — Агент ФБР. Аналитик, вроде бы. До сих пор не понимаю, кто же настолько безмозглый, чтобы отправить ее в поле одну… Надеюсь, ему оторвут голову на работе.       — Да, видел ее досье, — второй ботинок уже снят, но Крис держит его ногу, не давая отдернуть, — Что у тебя с блондинками?       — Не могу сказать, — Леон пожимает плечами и целенаправленно, но мягко касается стопой паха Криса, ухмыляясь, когда тот резко втягивает дыхание, — Особенно при том, что мой типаж — это явно высокий, темноволосый красавец.       Крис смеется — глубоким, богатым смехом, который Леон чувствует у себя в груди. Стоило моргнуть и Крис уже на нем, стягивает с Леона рубашку и проводит руками по его ребрам, что-то между лаской и проверкой на травмы. Это их привычный ритуал — нежность после насилия, подтверждение после испытаний.       На теле есть синяки, синие от крови, но нет черных, как раньше, нет того медленно распространяющегося недуга. Крис целует каждый из них, не пытаясь исцелить, а словно искупая вину за то, что они вообще появились. Он — единственный человек, которого Леон знает, кто так же сильно, как и сам Леон, умеет обвинять себя за чужие ошибки.       — Я скучал по тебе, — губы Криса на животе Леона, лоб прижат к груди, — Блять, Ли, я так по тебе скучал.       — Я тоже, — Леон поднимает бедра, чтобы Крис мог снять его брюки с трусами и бросить в растущий ворох одежды, — Я бы пришел раньше, но знаешь, как идут дела после миссии. Большую часть бумажной волокиты смог отложить на потом, но эти медики и специалисты по заражению…       — Да, от тебя еще пахнет спреем для дезинфекции, — смеется Крис у его кожи, — Это странно, если у меня от этого появляется легкая ностальгия?       — Нет, я тоже так подумал, — Леон хватает Криса за затылок, — Поцелуй меня. Ты ведь даже не целовал меня.       — Потому что если я это сделаю, то не смогу остановиться.       — Кто сказал, что я хочу, чтобы ты останавливался? — Леон отвечает и накрывает губы Криса своими.       Какими бы обещаниями они ни обменивались, какими бы словами «возвращайся» ни пропитывали друг друга, каждый первый поцелуй после возвращения — вызов прошлым страхам; свидетельство того, что им снова удалось обхитрить судьбу и выиграть еще немного времени. И это — чудо среди чудес: Леон снова смог одолжить у жизни еще немного времени, возможно, больше, чем когда-либо прежде.       Каждый раз, когда Леон целует Криса — прошло ли с прошлой встречи день, неделя или месяц, — Крис реагирует одинаково: словно человек в пустыне, умирающий от жажды. Его руки сразу же падают на тело Леона — на руки, живот — и остаются там, в смятении, но осторожно, как будто Леон вода, которая ускользает сквозь пальцы. Чем дольше он пьет с губ Леона, тем отчаяннее становится; язык легко прокрадывается меж губ, зубы кусают чуть жестче, чтобы вызвать сладкую боль.       Леон не уступает — он отвечает взаимностью. Ему никогда не бывает достаточно, пока они не сольются настолько близко, что перестанут понимать, где чье тело, пока не окажется, что ему не приблизиться ближе, разве что вонзить руки в грудь Криса и спрятаться там. Хотя это и невозможно буквально, он знает: он уже внутри него, возрожденный метафорически, отдыхает где-то в левом предсердии Криса. Леон царапает ногтями кожу головы Криса, слышит его вздох, дышит и стонет в его рот, пока между ними не пропадает воздух.       Безвременье кажется бесконечным, прежде чем они вспоминают, что они не просто проголодались, а умирают от голода. Их безрассудство усиливается тем, что этот момент — почти невероятное явление. Леон не может говорить за Криса — а возможно и может: он отлично знает, что Крис так же поражен, как и он, что они вот сейчас здесь вместе — ощущает это на губах, чувствует по коже; это вибрирует, словно статика в воздухе между ними, молния на горизонте.       И именно в такие моменты Леон больше всего ненавидит свои легкие за необходимость дышать.       Голова кружится на всех уровнях, когда Крис отстраняется. У Леона опухший, пылающий рот, он облизывает губы, чтобы продлить вкус Криса — садится и, глядя на отдаляющееся тепло Криса, открывает глаза и встречает взгляд, что его вновь охватывает пламенем.       Крис стоит у кровати, возвышаясь над ней. Его глаза сужены от сосредоточенности, словно он тщательно изучает Леона, охватывая взглядом каждую точку — шею, грудь, бедра и наполовину возбужденный член, который под его вниманием становится еще тверже.       Леон знает, что значит быть жертвой так же хорошо, как и то, как быть охотником. Сейчас он — добыча: голый, на спине, с обнаженным животом, все мягкие места выставлены напоказ. Но вместо страха по спине ползет предвкушение. Вместо уязвимости — ощущение защиты, словно зубы у его шеи будут не рвать глотку, а нежно поддерживать. Правда, он не может быть добычей, ведь сейчас у него нет ни малейшего желания убегать, ни капли инстинкта самосохранения.       Нет. Он хочет быть съеденным.       Крис облизывает губы, и Леон дрожит, рот пересыхает.       Крис не отводит взгляд, даже когда тянется к тумбочке, берет тюбик лубриканта и бросает его на кровать. Он продолжает смотреть, снимая рубашку, сбрасывает с пояса ремень с звонким гулом, снимает брюки — и остается таким же нагим, как и Леон. Теперь очередь Леона смотреть.       Глаза Криса потемнели, бледные радужки почти скрылись за широко раскрытыми зрачками. Губы, слегка покрасневшие от неаккуратных поцелуев Леона, приподняты в уголке — едва заметной улыбкой, которую понимает только Леон.       Плечи — самая широкая и твердая часть тела; предплечья такие массивные, что растягивают рукава футболки. Руки — широкие, теплые, отточенные инструменты, способные к жестокости, которая помогла ему выжить. Но в них много и нежности — силы, выраженной через отсутствие того самого насилия. Это нежность, предназначенная лишь для самых дорогих ему вещей — нежность, которую Леон хорошо знает.       Глаза Леона бегло скользят по груди Криса, ее быстрый подъем и опускание — он будто до сих пор восстанавливает дыхание. Хотя он и не может дотянуться, но чувствует биение сердца Криса через грудь, мягкий волосок, спускающийся по передней части тела, через крепкую стену живота, который за последние годы немного помягчал. Леон гордится этим — доказательством того, что у Криса есть дом, куда он возвращается, где тело может чувствовать себя в безопасности и хранить не только шрамы.       Неотвратимо его взгляд опускается между ног Криса — две могучие мышцы и толстый, не обрезанный член. Даже наполовину мягкий он достаточно велик, чтобы Леон ощутил жгучее желание. Он никогда не видит его без мысли встать на колени, облизать до конца, почувствовать крупную головку, давящую на конце его горла, доводящую его до предела.       — Господи, посмотри на себя, — говорит Крис бархатистым голосом, продолжая смотреть на Леона с неподдельным возбуждением, — Ты просто бальзам для глаз.       — Кто бы говорил, — Леон насмешливо отвечает — или пытается. Его голос выходит неожиданно нежным и откровенным, двумя оттенками, которые только Крис мог из него вытащить.       Дело не только в том, что Крис красив — хотя, блять, он очень красив — а в том, что Леон вообще здесь, что он видит, как Крис опять опускается на холодный твердый пол и не собирается вставать в ближайшее время. Леон знает: Крис не поднимется, чтобы пощадить колени, даже если тот будет умолять.       Крис хитро смеется, словно читающий мысли Леона, хватает его за бедра и тянет к краю матраса.       — Стоит того, чтобы каждый день иметь больные колени на протяжении всей жизни, — почти шепчет, целуя внутреннюю сторону бедра, словно это нечто случайное, — Просто чтобы видеть тебя… хотя бы это.       Леон хочет закатить глаза, засмеяться — но вместо этого стонет, когда Крис поджимает колени к груди и горячим влажным языком обводит промежность, лаская яички и основание члена.       — Крис, — голос Леона резко взлетает на октаву — он узнает свой голос лишь потому, что всегда так звучит, когда он во рту у Криса.       — Все еще такой гибкий, даже в твоем возрасте, — голос Криса звучит тяжело, горячо и влажно в сгибе бедра Леона, — Держи себя открытым для меня, ладно? Мне нужны свободные руки для этого.       Леон сразу же делает то, что ему говорят, судорожно хватаясь за заднюю часть коленей — ему невозможно сопротивляться Крису в такой момент. Иногда он может вести себя дерзко, заставляя Криса добиваться его покорности. Но опыт научил его, что иногда бывает особенно приятно просто поддаться, отпустить контроль и позволить заботиться о себе.       Есть и дополнительное удовольствие — счастливый, гудящий поцелуй Криса на его коже, когда рот снова касается задней части бедра Леона и произносит «хороший мальчик» таким тоном, что у Леона переворачивается в животе и дергается член, капая предэякулятом на живот.       Затем рот Криса снова оказывается на нем, плоский язык намеренно медленно скользит по дырочке Леона, один большой палец давит за его яйцами, а другой мягко касается под головкой члена. Леон не может ничего сделать, кроме как попытаться приблизиться, даже когда щетина Криса на самой чувствительной коже почти сразу переполняет его ощущениями. Поэтому он просто выгибается навстречу этому чувству, не в силах удержать голову от запрокидывания, рот открывается, он немеет и из его губ срывается лишь мольба.       Теперь рука Криса обхватывает его, быстро и уверенно дрочит его член. Леон не знает, когда он взял смазку, но он должен был это сделать, потому что его хватка крепкая, но без должного трения; сжимает у основания каждый раз, скручивая запястье и проводя большим пальцем по нижней стороне, медленно и намеренно проводит вдоль выступающей вены. Он мастер во всем, что делает руками, и Леон кончит буквально через несколько секунд, жар в его животе пляшет, как пламя, и он не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал, что может кончить так быстро.       И тут Крис открывает рот у входа Леона — ощущается легкое прикосновение зубов, тупое давление большого пальца Криса, который входит вместе с его языком, внезапное, но более чем желанное проникновение, от которого Леон задыхается и вцепляется в свои бедра, как в спасательный круг.       — О, блять, — стонет он; это кажется уместным восклицанием. Крис отвечает своим собственным звуком, который ощущается, как молния, пронизывающая корень члена Леона, — вибрация, жар и подтверждение того, насколько Крису это тоже нравится, если вдруг это не было очевидно по тому, как он жаждет трахать Леона языком на грани его рассудка, — Я близко, — предупреждает Леон, задыхаясь. Крис замедляет движения рукой на его члене, удерживая его в своей огромной ладони, пока опускает рот и начинает ласкать яйца Леона, по одному, перекатывая их на языке с таким давлением, что Леон ощущает это в основании позвоночника, в самой глубокой яме желудка, которую невозможно достичь никаким другим способом.       — Ты собираешься кончить на себя? — Крис снова опускает рот, язык дразняще присоединяется к работе его большого пальца, — Или хочешь кончить мне в рот?       — Я просто хочу кончить, — отвечает Леон, балансируя на грани самообладания, — Вот так, блять, я…       И вот он кончает, выгибая шею и запрокидывая голову назад, почти выкрикивая от силы оргазма, от спазма в животе и дрожи в конечностях. Он чувствует, как его член пульсирует в руке Криса, струи спермы летят на живот и грудь. Его дырка тоже пульсирует, отчаянно желая чего-то большего, чем язык Криса, болезненно пустая, когда тот отстраняется, оставляя успокаивающие поцелуи на бедре Леона, на его бедре, беря руки Леона в свои и мягко опуская его ноги обратно на кровать.       — Такой хороший для меня, — хвалит Крис, звуча немного блаженно, — Такой красивый, когда кончаешь.       Леон млеет, снова растягиваясь на матрасе, ощущая, как тот прогибается, когда Крис возвращается на кровать и поднимается по телу Леона, гладя его бедро, бок, разводя ноги Леона, чтобы снова оказаться между ними. С закрытыми глазами, полагаясь только на мышечную память, Леон тянется вверх и запускает пальцы в волосы Криса, притягивая его к себе для грязного поцелуя.       Где-то в голове Леона загорается предупреждающий сигнал. Ему хочется оглянуться, будто за ним гонятся, будто земля уходит из-под ног, и он провалится, если остановится. Пока что он может убежать от этого, с эндорфинами в его системе, его тело все еще горит от желания иметь Криса внутри себя — он не будет удовлетворен, пока не насытится, пока не будет полон — может быть, тогда он будет в безопасности от надвигающейся пустоты.       Над ним движения Криса замедляются, его поцелуи становятся мягче, дыхание глубже. На секунду Леон волнуется, что Крис может остановиться, что он думает, будто Леон закончил и его собственное удовольствие сейчас не важно. Самоотверженный ублюдок.       — Давай, — подначивает он, хотя понимает, что это больше похоже на мольбу, — Ты думал, что этого достаточно, чтобы меня вымотать? Я не знал, что ты такой— Блять—       Два толстых, скользких пальца Криса внезапно проникают в него, сразу же изгибаясь к его простате — ошеломляющее напоминание о том, что Крис знает тело Леона вслепую, лучше, чем сам Леон. Ощущения настолько интенсивные, что почти болезненны так скоро после оргазма, но Леон не смог бы сбежать, даже если бы захотел, прижатый к кровати весом Криса, тяжелым и крепким над ним.       — Что это было, малыш? — лениво спрашивает Крис, раздвигая пальцы, — Я не совсем расслышал последнюю часть.       — Хотел назвать тебя слабаком, но я… мм… меняю свой ответ на— сукин сын!       Крис снова скользнул вниз по телу Леона, слизывая беспорядок с его живота. Его щека касается истощенного, сверхчувствительного члена Леона, как раз в тот момент, когда он добавляет третий палец к первым двум, снова точно попадая в его сладкое место. Леон стонет и рефлекторно дергается от волны удовольствия, пронзившей его — он скручивается, чуть не заехав коленом Крису в лицо. Крис ловит его ногу, прежде чем она его заденет, кладет подбородок на согнутое колено Леона и смотрит на него с такой ухмылкой, которую можно было бы назвать самодовольной, если бы в ней не было столько нежности. Его пальцы замедляются и растягивают, заставляя Леона скручивать пальцы на ногах и терять терпение.       — Хватит дразнить, — укоряет он, звуча не так сурово, как хотел бы.       — Кто дразнит? — зубы Криса находят внутреннюю сторону бедра Леона, он больно кусает его один раз, продолжая раскрывать Леона пальцами. Леон шипит и обхватывает ногой шею Криса, наполовину захватывая его в захват.       — Давай сюда и трахни меня, старик.       — Командир, — Крис снова прикусывает кожу Леона, но затем поднимается выше по кровати и хватает лубрикант, чтобы смазать себя. Леон перехватывает его, вырывает лубрикант из его руки и открывает крышку, чтобы выдавить немного себе на пальцы.       — Хочу потрогать тебя, — объясняет он, когда Крис накрывает его своим телом, опираясь руками по обе стороны от головы Леона.       — Черт, — выдыхает Крис, когда Леон касается его, холодный лубрикант быстро согревается от плавного скольжения ладони Леона вдоль напряженного члена Криса. Лоб Криса опускается к лбу Леона, его челюсть расслабляется, когда Леон начинает дрочить ему — медленно, но уверенно.       Леон задирает подбородок, чтобы встретить губы Криса своими, ловя низкие, умоляющие стоны Криса в своем рту, сжимая кулак крепче у основания члена — его кончики пальцев едва касаются большого. Через секунду он возвращается к своему ритму, поднимает свободную руку к груди Криса и щиплет один из его сосков между пальцами, чувствуя то, как тело над ним вздрагивает, и то, как Крис задыхается у его щеки.       — Блять, как я скучал по твоим рукам.       Леон насмешливо мурлычет:       — Спорю, ты всем мальчикам так говоришь.       Крис фыркает в ответ и снова целует его, хотя его зубы становятся острыми на нижней губе Леона, когда он ослабляет хватку, проводя костяшками по нижней стороне члена Криса; задевает большим пальцем под головкой и затем по его щелке, ухмыляясь второму дрожанию Криса всем телом, за которым следует еще одна череда тихих ругательств.       — Теперь кто тут дразнит? — жалуется он. Леон то ли смеется, то ли мурлычет и игриво покусывает шею Криса.       — Ты будешь дальше ныть или что-нибудь сделаешь с этим?       Вызов срабатывает безотказно. Крис рычит и убирает руки Леона от себя, хватает его за бедра, заставляя Леона крепко обхватить его колени по обе стороны от ребер Криса, обвить руками его спину, инстинктивно вцепившись изо всех сил. Одна рука Криса оказывается на матрасе рядом с головой Леона, другая исчезает между ними. Леон чувствует член Криса через секунду, его головка касается его дырочки, скользит по промежности и снова вниз, прежде чем Крис начинает входить — пока еще недостаточно, просто самое простое обещание его полной длины.       Леон мог бы снова начать умолять, мог бы снова придраться к Крису за то, что тот дразнит его, но теперь это уже не так ощущается. Даже когда Леон вонзает пятки в спину Криса и ногти в его плечи, Крис едва уступает хоть немного, используя свободную руку, чтобы удерживать бедра Леона прижатыми к матрасу, не давая ему насаживаться на член. Но всё это не похоже на дразнилки. Это слишком контролируемо, слишком осторожно. Леону хочется поцеловать его за это и также хочется выругаться на него.       — Только не становись нежным со мной сейчас, — говорит он, выбирая золотую середину.       — Тебе так сильно этого нужно, да? — спрашивает Крис, будто бы он и так не знает ответа.       — Угу, — Леон одобрительно гудит, предвкушение словно статическое электричество бегает по его коже, — Так сильно тебя хочу… Господи…       Крис врывается в него без предупреждения. Это не больно — Крис уделил время, чтобы подготовить Леона, — но внезапное растяжение ошеломляет своей интенсивностью, Леон за мгновение переходит от пустоты к наполненности, разом разрываясь и становясь целым. Из его горла вырывается стон, долгий и прерывающийся на судорожном вдохе, когда Крис входит до конца, его вес опускается на Леона, как якорь или одеяло, удерживая его на месте и оберегая.       Леон скучал по этому, даже сильнее, чем мог себе представить до этого момента. Но он скучал бы по этому даже если бы прошёл всего день, а не столько времени, сколько прошло с тех пор, как член Криса был внутри него — это самое близкое, что у них есть к тому, чтобы стать одним телом, одной плотью.       Крис тихо стонет в пространство между плечом и шеей Леона, и Леон ощущает вибрацию его голоса в своей груди, где они прижаты друг к другу. Его спина напряжена и натянута под руками Леона, выдавая, как сильно он сдерживается, чтобы не двигаться. Почему он не двигается?       — Ты в порядке?       Большой палец Криса касается его щеки, и Леон осознаёт, что из уголков его глаз текут слёзы, затуманивая зрение, когда он моргает, глядя на обеспокоенное лицо Криса.       — Да, всё хорошо, просто это слишком, — хрипит он, — Прошло много времени с тех пор, как я что-то чувствовал, с тех пор, как я чувствовал тебя—       — Но сейчас ты меня чувствуешь, правда? — Рука Криса легко скользит по покрытой потом коже Леона, ладонь прижата низко к его животу, — Ты чувствуешь меня здесь?       — Я чувствую тебя у себя в ебаной груди, — Леон проводит ногтями по спине Криса, ощущая, как тот напрягается, слышит его шипение, — В ебаном горле, Крис, будто я задыхаюсь от этого, блять… трахни меня, давай же—       На этот раз, когда Леон пытается приподнять бёдра, Крис позволяет ему это. На этот раз, когда их тела смещаются и член Криса скользит ещё глубже, это подталкивает его к действию. Он перемещает руку с живота Леона на его талию, упираясь, когда отводит бёдра назад. Почти вся его нежность исчезла — Леон едва не вскрикивает от облегчения, когда на этот раз Крис не медлит, снова резко вдвигая бёдра вперёд. И снова. И снова. Леон остается беспомощным, не в силах сделать ничего, кроме как цепляться за Криса изо всех сил, что у него остались, царапая плечи Криса, его задницу, ощущая, как мышцы там изгибаются и напрягаются, когда Крис снова и снова вбивается в него.       Широкая, теплая ладонь Криса скользит под тело Леона, устраиваясь на его пояснице. Он поднимает бедра Леона, поддерживая его вес и меняя угол своих движений, которые становятся глубокими и размеренными. Каждый перекат его бедер сопровождается резким толчком и медленным, дразнящим отступлением. Это выбивает воздух из легких Леона — каждый раз, когда Крис входит в него, он судорожно ловит дыхание, только чтобы снова потерять его. Леон чувствует головокружение, раненые стоны вырываются из его груди, как знаки препинания.       — Господи, ты идеален, — шепчет Крис — он звучит так, будто находится за тысячи миль, даже когда его рот так близко к Леону. Опьяняющий, завораживающий, — Ты так хорошо меня принимаешь.       — А ты так хорошо даёшь, — голос Леона сдавлен, но он улыбается, — Так чертовски скучал по тебе.       — Я тоже скучал.       — Я вижу.       И он действительно видит. Леон ощущает это в том, как Крис держит его, двигается внутри него, будто не успокоится, пока они оба не растворятся и не сольются друг с другом снаружи внутрь. Глубокое, пульсирующее тепло низко в животе Леона превращается в свет, вспыхивающий за его веками. Крис теперь трахает его почти жестоко, попадая в простату Леона каждым движением, поднимая его бедра выше над кроватью, чтобы продолжать толкаться сильнее. В этом тоже есть решительность, и Леон хорошо ее знает — он приоткрывает глаза и видит, как Крис смотрит на него, весь сосредоточенный и отчаянно нуждающийся. Ясно, чего он хочет, к чему он подталкивает Леона — и хотя Леон вряд ли скоро снова возбудится, он чувствует, как внутри него снова нарастает давление — напряжение в яйцах, спутанный узел возбуждения внутри. Он балансирует на лезвии ножа, без спасательного круга, без мягкой земли, на которую можно упасть — кроме рук, которые держат его, и объятий, которые его окружают. Он хочет упасть, ему это нужно, хотя бы для того, чтобы почувствовать, как Крис поймает его, когда он это сделает.       — Давай, кончи для меня, милый, — шепчет Крис, почти без дыхания.       Леон сглатывает, почти захлебываясь собственным голосом.       — Я не… нг… знаю, смогу ли.       — Ты сможешь.       И он действительно это делает. Это не происходит внезапно, но все равно застает его врасплох: тот скрученный, напряженный узел внутри снова сжимается и наконец отпускает, волна жара, исходящая из глубины и медленно распространяющаяся к самым кончикам пальцев, к подошвам ног. Он — оголенный нерв, живой провод, вскрытый и обнаженный, перегруженный энергией. Он болит от этого, каждая клетка его тела выжата до предела, и он едва помнит, что значит вообще иметь тело. Теперь он — лишь разум, переполненный наслаждением, душа, охваченная эмоциями, дыхание и голос, задыхающийся и кричащий в экстазе. Его в основном мягкий член пульсирует почти болезненно, окрашивая его живот липкими струями спермы, только добавляя к беспорядку, который Крис устраивает с ним — с ними обоими. Он чувствует, как Крис продолжает сильно тереться о его простату, превращая афтершок в постоянное гудение тепла и электричества.       — Ну же, вот так, — Крис вытягивает «о» в «вот», почти заканчивая его стоном, когда Леон ритмично сжимается вокруг него, — Ты только посмотри — мой малыш творит чудеса.       Леон мог бы поспорить, указать, что он ничего не сделал, что именно Крис довёл его до этого — но он решает, что Крису не нужен дополнительный повод для гордости, и честно говоря, он не думает, что сейчас смог бы сформулировать связное предложение, даже если бы попытался. Он слишком занят тем, чтобы отдышаться, пытаясь найти хоть какую-то силу в бёдрах, чтобы поднять свои бедра ещё выше и встретить всё более короткие, беспорядочные движения Криса. Его хватка на плечах Криса ослабевает, и он чувствует, как глубоко его ногти впиваются в скользкую кожу под его руками. Он задаётся вопросом, не пустил ли кровь — если да, это только заставляет Криса держать его крепче, трахать сильнее.       — Ты так хорошо справился, Ли, — он хрипит, голос звучит невероятно низко, лицо спрятано у шеи Леона, — Я близко, сейчас кончу—       — Внутрь меня, — заканчивает Леон, одной рукой крепко сжимая бицепс Криса, другой — его шею сзади, — Сделай это, мне нужно, Крис, пожалуйста—       С закрытыми глазами и запрокинутой головой Леон не может увидеть, как Крис кончает, но это не имеет значения; он только должен это почувствовать. И он действительно чувствует: зубы Криса впиваются в мягкий изгиб, где шея Леона встречается с его плечом, челюсть сжимается, как у упрямой собаки, решившей выжать жизнь из своей добычи. Он делает это, чтобы заглушить звук, который издает — рваный стон, который Леон ощущает в своей крови, настолько близко рот Криса к его яремной вене. Леон не может сдержать собственный стон, шипя от идеального укуса Криса в шею, выпуская поток подтверждений и одобрений — да, именно так, Крис, блять—       Ритм Криса сбивается и останавливается, бедра прижимаются к заднице Леона, когда он напрягается и уходит в спираль своего оргазма. Леон напрягается вместе с ним, его тело сжимается вокруг члена Криса, ощущая каждый дюйм, каждое подергивание, каждый удар пульса, когда он наполняется спермой Криса — каждое минутное, рефлекторное движение бедер становится громче, влажнее, более непристойным, чем предыдущее. Леон стонет от ощущения тепла и наполненности, взрывающегося так невероятно глубоко внутри него, настолько идеально, что он мог бы заплакать от облегчения, которое это приносит. Теперь он стал береговой линией, разбитой огромной волной, которая поглощает его силой своей мощи, окутывает своим диким объятием. Его отметили и присвоили всеми возможными способами, закружили в вихре ощущений, проносящихся через него и над ним — вне разума, вне тела — и он не мог бы быть счастливее.       Крис приходит в себя примерно в то же время, что и Леон, хотя Леон не мог бы сказать, прошла ли минута или час. Первым у Криса двигается рот — он оставляет успокаивающий, если не извиняющийся поцелуй на том месте, откуда только что отступили его зубы, тяжело дыша на его кожу. Он аккуратно опускает нижнюю часть тела Леона обратно на матрас, медленно выходя из Леона в процессе — Леон против этого и дает понять, обвивая лодыжками талию Криса и притягивая его вниз, чтобы поцеловать его небрежно, но с явным намерением.       — Останься во мне, — он хочет приказать, но на самом деле умоляет, — Хочу заснуть, все еще наполненный твоей спермой.       — Господи, — Крис задыхается от стонов, и Леон чувствует, как его мягкий член дергается там, где он все еще глубоко внутри, — Ты не можешь говорить такие вещи, когда я не могу трахнуть тебя за это. Это слишком нечестно.       — Я скучал по тебе, — говорит Леон в третий или тысячный раз — сейчас он чувствует себя пьяным, но не в том несчастном, меланхоличном смысле, как раньше, когда он все еще пил и пил слишком много. Это опьяняющее чувство — приятное помутнение, словно он плывет по облаку, края всего расплывчаты и неясны, цвета смешиваются, огоньки мерцают, как пламя.       — Я тоже скучал по тебе, — Крис целует его в лоб.       — Тогда не вытаскивай.       Крис со смехом вздыхает и переворачивается на бок, увлекая за собой Леона, перекидывая его ногу себе на бедро, чтобы они оставались плотно прижаты друг к другу.       — Только на минутку. Но я не позволю тебе спать вот так — ты потом будешь должно припоминать мне это.       Хотя Леону не хочется в этом признаваться, он знает, что это правда. Как бы сильно ему ни нравилось это ощущение, хоть бы заморозить этот момент и жить в нем вечно, он понимает, что утренний Леон будет совсем другого мнения.       — Ладно, — уступает он, — Только на минуту.       На самом деле они лежат так несколько минут, Крис тихо рассказывает о самых запоминающихся событиях за то время, что Леона не было — еще один ритуал их встреч, который они завели когда-то. Леон закрывает глаза и слушает голос Криса, не засыпая, но и не бодрствуя полностью. Здесь он в безопасности, в пространстве между прошлым и будущим, хотя это и не совсем настоящее — есть какая-то навязчивая лиминальность, которую он никак не может определить и изо всех сил старается игнорировать.       В конце концов Крис все-таки распутывает их, выходя из Леона с легким, неохотным вздохом. Леон морщится от легкого трения и внезапной пустоты. Он невольно сжимается в попытке удержать в себе сперму Криса еще хоть немного, хотя бы чтобы не устроить такой беспорядок на простынях. Крис тем временем уже полностью выбрался из постели и роется в куче одежды, оставленной на полу. Он достает телефон из кармана брюк, затем собирает всю одежду и бросает ее в корзину для белья по пути в ванную. Леон остается там, где он есть, лежа на боку с головой, подпернутой подушками, более чем довольный тем, что может разглядывать обнаженное тело Криса, пока тот двигается по комнате. На его спине уже появляются красные царапины — в некоторых местах настоящие рубцы — от плеч до ягодиц. Леон улыбается и тянется, чтобы потрогать синяк в форме укуса, который, как он знает, появляется на его собственной коже. Он немного жжет, немного ноет и приятно покалывает по всему телу.       — Господи, ты меня здорово отметил, — с одобрением замечает Крис, теперь уже вне поля зрения, наверняка вытягивая шею, чтобы увидеть свою спину в зеркале.       Слышится шум воды из-под крана, за которым следует жужжание электрической зубной щетки. Леон знает, что ему стоит заставить себя встать с кровати и присоединиться к Крису у раковины, может быть, даже принять душ, прежде чем он отключится — но это снова его разбудит, а он наконец-то начинает чувствовать усталость — ту самую, правильную усталость для сна.       Ему приходит в голову, что не стоит терять бдительность. То чувство, что было раньше, будто он соревнуется с оползнем, — оно вернется, если он не поторопится и не отключится.       — Клэр только что написала, — говорит Крис с набитым зубной пастой ртом, — Она и Джилл могут привезти Роуз завтра, если мы хотим, но если тебе нужно еще пару дней… — он сплевывает в раковину — Им это тоже подходит.       — Нет, завтра подойдет, — это даже лучше, чем просто подойдет. Леон закрывает глаза, и в его мыслях мелькает лицо Роуз — её широкая улыбка, звонкий смех и то, как её косички бешено подпрыгивают, когда она бегает, и как он знает, что она будет улыбаться, смеяться и подпрыгивать, когда придёт домой и увидит его.       Он думает о Грейс, а затем об Эмили — ещё две девочки, осиротевшие из-за монстров — и решает поговорить об этом с Крисом завтра. Он не сомневается, что Грейс захочет заботиться о Эмили сама, но наверняка есть что-то, что он и Крис могут сделать, чтобы помочь. Если Леон чему-то научился, так это тому, что действительно нужно целое село, чтобы воспитать ребёнка.       — Я приглашу их на ужин, — говорит Крис, его голос гремит поверх звука бегущей воды, — Шерри тоже. Я не помню, когда мы последний раз собирались все вместе.       По крайней мере несколько месяцев, Леон чуть не отвечает, с тех пор как мы узнали, что я умираю. Конечно, он держит рот на замке, проглатывает мысль обратно. Это теперь не важно, правда? Он здесь, он дома, он в порядке. Больше не о чем беспокоиться. Он может просто лежать здесь и засыпать под звук того, как Крис чистит зубы и умывается, как он делал тысячу раз раньше, как будет делать ещё тысячу раз.       — Я тоже, — тихо говорит он, а потом громче, чтобы Крис услышал, — Эй, поставь будильник, ладно? Мне завтра нужно быть в офисе в восемь, надо начать отчёты после инцидента—       — О, чёрт, нет, — похоже, Крис снова двигается, выходит из ванной и возвращается к кровати, — Если эти упыри из DSO думают, что я отпущу тебя из виду хотя бы на ближайшие две недели, они сильно ошибаются.       Леон приоткрывает глаза, приподнимая бровь.       — Ты забыл, на кого я работаю?       — Нет, скорее мне просто плевать, — Крис пожимает плечами, снова появляясь в поле зрения Леона, — Я ему врежу, если он хоть стажёра за тобой пришлёт. Мне всё равно, насколько овальный у него офис.       — Мой герой, — Леон опирается на локоть и берёт стакан воды, который протягивает ему Крис, осушая его залпом. Он уже забыл, каково это — чувствовать жажду, или, может быть, каково это — когда вода действительно утоляет жажду.       Он вздрагивает, когда холодная капля воды скатывается с уголка его рта, стекает по подбородку к ямке на горле. Он вздрагивает снова, когда Крис перелезает через него и слизывает её, кадык Леона подрагивает под языком Криса, когда тот сглатывает. Звук, что-то среднее между всхлипом и стоном, вырывается у него, когда Крис проводит тёплой, влажной тряпкой по его груди и животу, а затем между ног — тряпкой, которая обычно была бы мягкой, но сейчас кажется почти наждачной бумагой на его слишком чувствительной коже.       — Прости, дорогой, — бормочет Крис, ловко забирая из руки Леона опустевший стакан и бросая тряпку в корзину для белья.       — Всё нормально, — Леон снова закрывает глаза и слышит, как стакан ставят на тумбочку, — Ты всегда так хорошо заботишься обо мне.       — Ради этого я и живу, — отвечает Крис, без малейшей иронии. Затем он начинает тянуть одеяло, и Леон чувствует, как оно зацепляется под его весом, — Можешь приподнять бедра для меня, малыш?       — Боюсь, нет, — отказывается Леон, — Мои ноги сейчас не работают.       — О, и это, по-твоему, моя вина?       — Ага, — Леон выделяет каждую букву, — Ты меня совсем вымотал.       — Ты сам этого хотел.       — Справедливо.       На этот раз Леон не удивляется, когда Крис поднимает его, откидывает одеяло и устраивает их обоих обратно в постель, будто это хорошо отработанный боевой приём. Он укладывает Леона наполовину на себя и снова натягивает одеяло на их ноги. Леон зарывается лицом в плечо Криса, обнимает его, пальцы ложатся на изгиб его ребер. Он закрывает глаза и слышит щелчок выключаемой лампы, видит, как свет гаснет сквозь веки, как в комнату проникает широкая, пустая пропасть темноты, и затем—       — Ли, — шепчет Крис. — Что случилось? Ты весь напряжён. Ты вообще сейчас дышишь?       И только тогда Леон это ощущает — скованность конечностей, как его мышцы свело, словно заржавевшие тормоза. Крис был прав, он задержал дыхание — готовится к удару. Конечно, ничего не происходит, но он всё равно не может заставить себя расслабиться. Мысли в глубине его сознания буксуют на воображаемой гравийной дороге, и он срывается, снова скатываясь к самому краю, от которого пытался убежать.       — Если я засну, то проснусь снова в том кратере, — он замечает, что говорит это, слова вырываются из его уст раньше, чем он осознает, из каких мыслей они сложились, — Или привязан к столу в какой-нибудь лаборатории. Или снова заперт в полицейском участке Раккун-Сити. Я проснусь, и всё ещё будет девяносто восьмой год, и всё это окажется сном. Ничего из этого не было реальным».       — Эй, эй, — Крис поднимает лицо Леона, гладит его по волосам, целует в лоб, — Я здесь. Ты здесь. Это реально. Клянусь Богом.       — Я не… — Леон вдыхает и захлёбывается воздухом — когда он кашляет, он всё ещё ожидает почувствовать вкус крови, увидеть её чёрной, разбрызганной по простыням, по лицу Криса. Этого не происходит, но знакомое онемение снова подкрадывается к его животу, суставы скованы, пальцы стынут до костей. Он смотрит на свои руки, ожидая, что кожа посереет, что на запястьях выступят чёрные вены — но этого не происходит.       Слава Богу, говорит та часть его мозга, которая ещё хоть как-то функционирует, у меня просто паническая атака.       Крис, конечно, опережает его, снова тянется к лампе, заливает комнату драгоценным светом, прогоняя все тени, кроме самых глубоких.       — Леон, смотри на меня, слушай меня — сосредоточься на звуке моего голоса, — он держит Леона за подбородок, заставляя смотреть в глаза, затем берет его руку и кладет себе на грудь, ладонью вниз, пальцы расставлены, — Чувствуешь, как бьется моё сердце? Чувствуешь, как я дышу? — он глубоко вдыхает и медленно выдыхает, — Делай, как я. Вдох и выдох.       Леону требуется минута, чтобы действительно последовать этим инструкциям, чтобы снова почувствовать под ногами метафорическую почву. Они оба давно привыкли к этому — уговаривать друг друга спуститься с краев, на которые никто из них не собирался забираться, осторожно вынимать оружие из рук друг друга, снова ставить на предохранитель. Наверное, это что-то говорит об их отношениях, что большинство значимых моментов у них связано с ликвидацией последствий, но Леону не хочется знать, что именно.       Наконец, когда он снова может дышать самостоятельно, когда может двигать руками, он глубоко вдыхает и поднимается, запутываясь ногами в простынях. Он опускает локти на колени, лицо прячет в ладонях и тяжело вздыхает.       — Я не могу… Я не могу снова вернуться.       — Тогда не возвращайся. — Крис садится рядом с ним, обнимает Леона за талию, соединяя их от бедра до плеча, — Уходи. Я тоже уйду. Я и так почти не работаю в поле после Европы, и, наверное, могу подать на пенсию. Мы возьмём Роуз и сбежим куда-нибудь, или не сбежим — останемся здесь, в этом доме, и никогда не уйдём.       — Теперь ты просто несёшь чепуху.       — Я вовсе не шучу.       Леон фыркает:       — Ты сам говорил, что работа для нас слишком важна, чтобы—       — Нахуй работу, — резко перебивает Крис, берёт Леона за плечи, разворачивает его к себе лицом, прижимает лбы друг к другу, — Господи, Леон, я думал, что потерял тебя. На этот раз по-настоящему.       — Крис.       — Я правда думал, что ты не вернёшься, — признаётся Крис, — Всё дерьмо, через которое мы прошли, и я ни разу по-настоящему не допускал мысли, что больше никогда тебя не увижу, даже когда тебе становилось всё хуже, а я ничего не мог сделать. Но когда поступил тот звонок, я мог думать только об этом. И сам факт, что я вообще так подумал, напугал меня до усрачки, больше всего на свете, поэтому я тебе не сказал. Но часть меня знала, что даже если ты справишься с заданием, ты можешь не пережить дорогу домой.       — Я не виню тебя за такие мысли, — по лицу Криса скользит выражение такой вины, что Леону кажется, будто между его рёбер воткнут нож, — Но я же сказал, что вернусь, правда? Как всегда. Сколько раз я нарушал такие обещания?       — Ни разу, — Крис опускает голову, отворачивается, чтобы скрыть слёзы, — Господи, после всего этого я должен был бы утешать тебя, а не наоборот—       — Ты вернул меня, — перебивает Леон, ладонью бережно касается щеки Криса, поворачивает его лицо, чтобы Крис встретился с ним взглядом.       — Может быть, но это ты выжил достаточно долго, чтобы я успел, — Крис двигается, целует Леона в запястье, ладонь, кольцо на его пальце, — И это хорошо, потому что я почти уверен, что сам бы не выжил, если бы ты не смог.       Леон должен бы возразить, должен бы помочь Крису справиться с этим порывом. А как же Роуз, хочется ему сказать, а как же Клэр? Как ты вообще можешь шутить о том, чтобы просто лечь и умереть, когда есть люди, кроме меня, которые тебя любят, которым ты нужен, которые—       Но Крис не шутит. И какие бы аргументы ни были у Леона, какие бы упреки он ни хотел высказать против такого крайнего заявления, он был бы лицемером, если бы озвучил хоть один из них. Потому что если бы их роли сейчас поменялись, он бы признавался в том же самом. Так что, по сути, что еще он может сказать, кроме—       — Я люблю тебя, — Слезы, которых он ждал раньше, приходят сейчас, затуманивая его взгляд, даже когда он неотрывно смотрит Крису в глаза, — Я знаю, что говорю это недостаточно часто, но ты должен знать, что я—       — Поверь, я знаю, — уверяет его Крис.       — Я бы умер за тебя, — шепчет Леон, не доверяя своему голосу остаться ровным, если он попробует сказать это громче, — Но я бы жил ради тебя тоже, я уже живу, каждый день.       Губы Криса оказываются на его почти сразу после того, как слова слетают с губ Леона. Этот поцелуй медленнее, мягче, своего рода спад. Леон чувствует вкус своих слез, смешанных со слезами Криса, и это делает момент похожим на клятву, обновление, свежие чернила на обещании, которое ему так повезло продолжать давать столько, сколько он живет.       — Это работает в обе стороны, знаешь ли, — бормочет Крис у его губ, — Думаю, это делает нас двумя самыми счастливыми ублюдками на свете.       — В конце концов, наша удача закончится, — Леон не может не сказать это, даже если в этом нет особой необходимости, — Даже если мы доживем до пенсии, это закончится только одним способом.       — Ага, мы уйдем одновременно, два старика, умирающих во сне рядом друг с другом.       Леон бы солгал, если бы сказал, что у него не возникло легкого желания пошутить о том, как он хотел бы, чтобы Клэр никогда не заставляла Криса смотреть «Дневник памяти». Его второй порыв — закатить глаза, даже несмотря на то, что он смеется, хрипло и с нежностью. Его третий порыв — снова поцеловать Криса, и это порыв, который он так и не смог взять под контроль, даже спустя все эти годы. Он целует Криса до тех пор, пока его губы не становятся онемевшими, пока он не может дышать, пока не может бороться с легкой улыбкой, тянущей уголок его рта.       — Ты настоящий романтик, знаешь об этом, Редфилд? — спрашивает он, зная, что ответ будет таким же, каким всегда был, каким всегда будет.       — Только для тебя, Кеннеди, — Крис снова ложится, притягивая Леона в безопасную гавань своих объятий, — Только для тебя.       В этот раз Крис оставляет свет включенным. Это не первый раз, когда они спят так, и не последний. Леон закрывает глаза, и свет остается, просачиваясь сквозь темноту ровно настолько, чтобы держать её на расстоянии, а это, по сути, всё, чего он может просить.       — Я никогда не говорил этого, — бормочет Крис, как раз когда Леон думал, что тот уснул, — Добро пожаловать домой, Леон.       Леон выдыхает остатки запаха пороха, крови и дыма, и вдыхает дом, кожу Криса и свежевыстиранные простыни, и говорит, со всей искренностью,       — Спасибо, Крис. Хорошо вернуться домой.