Непостоянство бедствий

— Школа Улян? Неужели с Сун Чуньгуем что-то случилось? — Можно сказать и так. — Что именно случилось? И откуда ты об этом знаешь? И какое отношение это имеет к Сюй Чжинаню? — один за другим посыпались вопросы Се Бианя. — Ли Чжицин принуждает Сун Чуньгуя покинуть школу Улян. Сун Чуньгуй, конечно, силён, но школа Улян — это достояние рода Ли, и те, кто носит эту фамилию, ни за что не потерпят на месте главы школы калеку из низкого сословия. К тому же у Ли Чжицина в руках Драгоценное воззвание громовержца, и в данный момент ситуация зашла в тупик. Ли Чжицин разослал приглашения различным школам прибыть в Улян и рассудить их спор. Его довод таков: пост главы школы Улян касается не только самой школы, но и является должностью главы «Союза бессмертных», поэтому он должен избираться совместно всеми великими школами. Фань Ушэ прищурился: — Что-то здесь не так. Поступок Ли Чжицина и впрямь озадачивал. Человек он был заурядный, и, помимо того, что был сыном Ли Буя, никакого авторитета в мире совершенствующихся не имел. Внутри школы Улян он ещё мог соперничать с Сун Чуньгуем, опираясь на поддержку своего клана, но если взглянуть на него с позиции всего мира совершенствующихся — особенно после того, как Ли Буюй скончался, покрыв себя позором, — кто не стал бы сторониться его как огня? К тому же утверждение, что глава школы Улян автоматически становится главой «Союза бессмертных», было крайне натянутым доводом. В те годы, когда Сюй Чжинань, используя тело Ци Мэншэн, творил зло, а школа Цанъюй процветала, в то время как весь остальной мир совершенствующихся пришёл в упадок, многие школы были готовы перейти на сторону Цанъюй. Но теперь, когда школа Цанъюй практически уничтожена, если бы этот почти почивший союз и смог возродиться, и если бы в нём смогли выбрать главу, то по всем параметрам, будь то знатность рода, положение, богатство, природный талант, уровень совершенствования или репутация, им должен был стать Лань Чуйхань. В нынешней ситуации, когда судьба Лань Чуйханя неизвестна, Сун Чуньгуй мог бы стать вполне приемлемым вариантом; в конце концов, среди сверстников, помимо Лань Чуйханя, никого лучше него и не было. Как ни крути, очередь никак не доходила до Ли Чжицина. Ли Чжицин, пусть и не обладал великим талантом, умом был остёр, так что прекрасно всё понимал. Именно поэтому его поведение казалось крайне подозрительным — всякое необычное событие таит в себе подвох. К тому же, раз Сюй Чжинань тоже направился к горам Шу, за всем этим явно скрывался какой-то злой умысел. Хуа Сянжун добавила: — Я не знаю, зачем Сюй Чжинань отправился к горам Шу, но это точно как-то связано с происходящим. Я беспокоюсь... — она глубоко нахмурилась. — Даже не знаю, как объяснить, но у меня очень дурное предчувствие. Се Биань задумался на мгновение: — Сейчас у нас нет другого выхода, кроме как отправиться следом и всё увидеть своими глазами. Неужели остальные школы и правда приняли приглашение Ли Чжицина? — Большинство из них просто надеется урвать хоть какую-то выгоду в грядущем противостоянии. В конце концов, кто бы ни взял верх в школе Улян, он всё равно будет нуждаться в поддержке остальных. Фань Ушэ спросил: — В процессе слежки за Сюй Чжинанем ты не обнаружила следов Цзян Цюйляня? Лицо Хуа Сянжун помрачнело ещё сильнее: — Я почувствовала следы очень мощной энергии инь, но не могу с уверенностью сказать, что это он, и не знаю, когда именно он здесь появился. Заставить живого человека без духовного оружия отслеживать следы царя мертвецов — задача действительно почти невыполнимая. Однако Цзян Цюйлянь наверняка явился в мир людей именно ради Золотого ларца и нефритовой книги, и раз им удалось выйти на след Сюй Чжинаня, Цзян Цюйлянь тоже должен был суметь это сделать. Оставалось лишь узнать, кто из них успеет заполучить артефакт первым. Се Биань всмотрелся в уходящие вдаль зелёные горные хребты: — Отправляемся в Юньдин.

***

Все трое, не мешкая, устремились к пику Дяньцан. На этот раз они снова прибегли к маскировке, притворившись совершенствующимися, приглашёнными Ли Чжицином на Юньдин посмотреть на предстоящее зрелище. Во-первых, чтобы не спугнуть Сюй Чжинаня раньше времени, во-вторых, чтобы разузнать, что же на самом деле задумал Ли Чжицин. Они остановились в одной из гостиниц в Ланьси. С начала беспорядков в школе Улян в этом городке уже давно не было оживлённо, как прежде. Прибыв в Ланьси, они услышали ещё более невероятную новость: Ли Чжицин построил арену для поединка прямо в Ланьси, вызывая Сун Чуньгуя на решающую схватку за пост главы Улян?! Теперь все считали, что Ли Чжицин либо сошёл с ума, либо у него что-то не в порядке с головой — неужели он и правда думает, что, обладая Драгоценным воззванием громовержца, сможет одолеть Сун Чуньгуя и его меч «Одинокое прозрение»? В своё время среди молодого поколения общепризнанно самыми вероятными претендентами на вершину мира совершенствующихся считались именно Сун Чуньгуй и Лань Чуйхань — оба обладали выдающимся, ни с чем не сравнимым талантом, и вдобавок отличались исключительным трудолюбием. Особенно необычной была история самого Сун Чуньгуя — при таком происхождении, как у него, чтобы удостоиться благосклонности главы «Союза бессмертных», восседающего высоко над облаками, требовались поистине ослепительные способности. Будучи мечником, он к тому же был однорук, а отсутствие одной руки серьёзно нарушало равновесие тела. В бою, где всё могут решить несколько секунд, даже малейшая ошибка может стоить жизни. Сколько же нечеловеческих усилий ему пришлось приложить, чтобы преодолеть столь серьёзное увечье? И всё же он смог не просто выделиться, а стать кандидатом на пост будущего главы величайшей секты поднебесной. К тому же характер у Сун Чуньгуя был прямым и честным, поведение — открытым и благородным, отчего многие совершенствующиеся не из знатных родов считали его своим образцом для подражания. Никто попросту не верил, что Ли Чжицин может стать соперником для Сун Чуньгуя, даже владея Драгоценным воззванием громовержца. Даже если у самого Ли Чжицина «помутился разум», неужели его родственники из клана Ли не попытались остановить его, чтобы он не обрекал себя на такой позор? Все трое немного отдохнули с дороги и отправились взглянуть на этот помост. Разумеется, не только они пришли поглазеть на зрелище: толпа гудела оживлёнными пересудами, кто-то смеялся над Ли Чжицином, переоценившим свои силы, кто-то возмущался тем, как клан Ли отплатил чёрной неблагодарностью — многие сочувствовали Сун Чуньгую, считая его положение несправедливым. Но, как бы то ни было, все с нетерпением ждали этой схватки. Се Биань, нахмурившись, некоторое время внимательно разглядывал помост. Для временной постройки, которая заведомо должна была быть разрушена в ходе боя, она была слишком уж искусно и роскошно исполнена, а форма её была странной до неописуемости. Большинство помостов для поединков делались квадратными, но этот был идеально круглым. Опоры, поддерживающие помост, скрывались за кольцом алых занавесей, а по всему периметру помоста были вделаны четыре гигантских бронзовых божественных зверя — Лазурный дракон, Белый тигр, Алый феникс и Чёрная черепаха*, каждый со свирепым, полным убийственной ярости выражением морды.

Лазурный дракон, Белый тигр, Алый феникс и Чёрная черепаха, (青龙, 白虎, 朱雀, 玄武) — это фундаментальные стражи-хранители сторон света в китайской мифологии, астрономии и фэн-шуй. Они охраняют четыре направления и связаны с разными временами года и первоэлементами.

— Что же на самом деле задумал Ли Чжицин? — чем дольше Се Биань разглядывал это, тем сильнее убеждался, что дело нечисто. — Что-то тут непременно затевается, и, без сомнения, против Сун Чуньгуя. Мне даже любопытно: неужели он и правда думает, что сможет одолеть Сун Чуньгуя какими-то ухищрениями? — презрительно фыркнул Фань Ушэ. Он сам скрещивал меч с Сун Чуньгуем и знал, что и его мастерство совершенствования, и владение мечом были более чем стоящими. — Не стоит недооценивать его. Он всё-таки сын Ли Буюя, — взгляд Се Бианя похолодел. Сколько горя и в прошлой жизни, и в этой пришлось ему вынести из-за Ли Буюя — и как такой человек, как он, смог бы смириться с тем, что дело всей его жизни достанется чужому человеку? Как бы силён ни был Сун Чуньгуй, он вполне мог пасть жертвой какой-нибудь подлой уловки. Хуа Сянжун кивнула: — Верно. К тому же, если Сюй Чжинань и Цзян Цюйлянь тоже явятся сюда, дело осложнится ещё сильнее. — Дагэ, давай сначала вернёмся в гостиницу и отдохнём. Завтра, во время боя на помосте, всё, что было тайным, станет явным. — Хорошо, — Се Биань ещё раз бросил встревоженный взгляд на этот странный помост и, развернувшись, ушёл. По дороге обратно в гостиницу они услышали, как несколько ремесленников обсуждали, что Ли Чжицин скупил всю бронзу в городе. Се Биань, вспоминая тех четырёх бронзовых божественных зверей, всё сильнее подозревал, что за этим помостом кроется какой-то скрытый смысл, но, не обнаружив вокруг него никаких формаций, лишь ещё сильнее терялся в догадках. Не мог же он затевать всё это лишь ради украшения... Ночью, когда пришло время спать, как обычно, Се Биань лёг на кровать, а Фань Ушэ на пол. Тот, впрочем, не раз пытался бесстыдно устроиться на кровати рядом, но каждый раз его сталкивали обратно, так что в конце концов он смирился с этим. То, что он увидел сегодня, снова лишило Се Бианя сна. Это ощущение — знать, что перед тобой заговор, и всё же быть бессильным что-либо сделать, — было подобно густому туману: он там, прямо перед глазами, но его никак не разогнать, не рассеять, не обойти стороной, а войти в него всё равно придётся. — Дагэ, — тихо спросил Фань Ушэ, — не спится? — Да, я беспокоюсь о Сун Чуньгуе. — По-моему, у него удачная судьба, всё будет в порядке. — Он хороший человек. Единственный его недостаток — слепая, бессмысленная преданность и почтительность к Ли Буюю, — произнеся эти слова, Се Биань почувствовал невольную горечь. Он вспомнил о собственной матери: даже зная, что она была неправа, он всё равно не мог до конца отпустить эту привязанность. Разве Ли Буюй не был для Сун Чуньгуя точно так же и учителем, и отцом? — Именно поэтому его и называют хорошим человеком, — Фань Ушэ перевернулся на другой бок, разглядывая Се Бианя на кровати при лунном свете. Хотя видна была лишь серебристая линия его силуэта, освещаемая луной, это всё равно было волнующе прекрасное зрелище. Се Биань тихо вздохнул. — Раз дагэ не спится, давай я спою тебе. — Что? Фань Ушэ слегка кашлянул, а затем принялся тихо напевать какую-то мелодию. Голос его обычно был низким, хрипловатым и чарующим, но сейчас звучал неуклюже и сбивчиво: — Так поётся, что ли? Слова я, правда, забыл. Лицо Се Бианя внезапно вспыхнуло жаром. Он пробормотал: — Ты фальшивишь. Ту самую колыбельную, которой он в детстве убаюкивал ребёнка, теперь этот «ребёнок», повзрослев, пел ему самому — от этого он ощутил лёгкое смущение и досаду. Фань Ушэ тихо усмехнулся: — Тогда дагэ пусть споёт мне. Мне тоже не спится. В темноте Се Биань, казалось, физически ощущал этот жаркий, пристальный взгляд. Он повернулся спиной к Фань Ушэ: — Прочитай мантру умиротворения несколько раз, само собой уснёшь. Фань Ушэ снова принялся напевать, будто с трудом подбирая мотив, отчего звучало это ещё более неуклюже, но в этой глубокой, безмолвной ночи в этом была своя, необъяснимая нежность. Се Биань закрыл глаза. Он не остановил Фань Ушэ и не стал читать мантру умиротворения, а вместо этого, следуя за этой кривой, спотыкающейся мелодией, начал тихо напевать про себя. В этот миг им обоим показалось, будто они снова вернулись в ту летнюю ночь сто лет назад: лёгкий шёлковый полог колыхался, слабо витал аромат орхидей, веер приносил мягкий прохладный ветерок, и старший брат нежным, тихим голосом пел колыбельную, убаюкивая маленького младшего брата, пока наконец оба братья вместе не погружались в спокойный, безмятежный сон. Из уголка глаза Се Бианя выкатилась прозрачная слеза. В этом покое оба и заснули вместе.

***

Се Биань открыл глаза. Усталость, копившаяся долгие дни, разом покинула тело, оставив его невероятно расслабленным, свободным. Он опустил взгляд на себя: белые одежды, воротник, полы, рукава и подол были расшиты махровыми цветами орхидеи — это был его самый любимый наряд, сшитый собственноручно его матерью. Он поднял голову и увидел перед собой дверь, в щели которой пробивался золотистый свет. Не колеблясь ни секунды, он толкнул дверь. Ослепительная белая вспышка света заставила его прикрыть глаза рукой, а когда он снова открыл их, перед ним раскинулось целое море орхидей: редчайшие сорта, знакомые и незнакомые, всех оттенков — от лилового до алого, — цвели пышным, будто вышитым узором ковром, и нежный, изысканный аромат наполнял воздух, опьяняя своей красотой. Среди этих орхидей стоял мужчина в чёрных одеждах, высокий и статный, с волосами чёрными, точно самый дорогой шёлк, переливающимися на солнце. С губ Се Бианя невольно сорвалось: — Сяо Цзю. Он произнёс это, совершенно не задумываясь, и сердце его тревожно ёкнуло, хотя он и не мог сразу понять, отчего так разволновался. Мужчина в чёрном обернулся. Пара прекраснейших, чарующих лисьих глаз с приподнятыми уголками, лицо ослепительной, покоряющей всех красоты — он улыбнулся и ответил, вложив в это слово всю глубину чувства: — Дагэ.