Гарри Поттер и Обитель Анубиса

      Патрисия очнулась за два часа до первых признаков света. В подземельях Слизерина царили мрак и промозглая сырость, а вода в озере за стрельчатым окном казалась застывшей смолой — ни единого блика, ни отблеска. Она лежала не шевелясь, уставившись в каменный потолок, и вновь переживала события минувшего дня: как Стебль увела Джой с занятия, как она обыскала замок в поисках подруги, как Эмбер сообщила, что кровать Джой нетронута. Патрисия не пыталась вновь погрузиться в сон. Она просто дожидалась, пока старые настенные часы в гостиной пробьют шесть, и бесшумно оделась в полумраке.       Волосы она стянула в узел, даже не глянув в зеркало. Рубашка успела измяться — она застегнула пуговицы на ходу, набросила мантию и выскользнула из спальни, пока остальные девушки еще дышали размеренно и безмятежно. Общий зал встретил её пустотой. Лишь угли в камине догорали, источая холод и горьковатый запах пепла.       Она поднялась по лестнице, миновала портреты, которые даже не шевельнулись в своих рамах. Добравшись до гаргульи, стерегущей ход в кабинет Дамблдора, она перевела дух и постучала. Раз. Два. Три. Каменная стража не дрогнула.       Патрисия постучала вновь, настойчивее. Она была уверена, что Дамблдор поднимается рано. Еще на первом курсе, после бессонной первой ночи в школе, она видела его за завтраком в полседьмого — он сидел за директорским столом, потягивал чай и листал потрепанный фолиант, и тогда она решила, что он вообще не знает, что такое сон.       С четвертого стука гаргулья сдвинулась с протяжным скрежетом, обнажая винтовую лестницу. Патрисия шагнула внутрь и принялась подниматься. Каменные ступени отсырели и сделались скользкими.       Дверь в кабинет оказалась приоткрытой. Она толкнула её и переступила порог.       Дамблдор восседал за столом. Перед ним дымилась чашка, а стопка пергаментов аккуратно громоздилась слева. Он поднял взгляд, когда она вошла, и уставился на неё поверх очков. — Мисс Уильямсон, — произнес он ровным голосом. — Вы довольно рано. Чему обязан?       Патрисия приблизилась к столу, застыла и сцепила руки за спиной в замок, чтобы скрыть дрожь. Она прокручивала этот разговор в голове всю ночь. Слова там были отточены до ясности, но сейчас они путались и рассыпались, словно каша в котле. — Профессор Дамблдор, — начала она. — Я пришла спросить о Джой Мерсер. Её отец забрал её вчера с защиты. Профессор Стебль сказала, что вы разрешили покинуть территорию. Я хочу знать, куда она уехала и когда вернётся.       Дамблдор откинулся на спинку кресла, сложил ладони на столе и воззрился на неё с той миной, которую Патрисия за шесть лет в Хогвартсе уже научилась безошибочно считывать. Он собирался говорить вкрадчиво и увиливая, и от одного этого у неё свело скулы. — Джой Мерсер действительно покинула Хогвартс в связи с семейными обстоятельствами, — проговорил он. — Её отец приехал за ней, и я счёл необходимым удовлетворить его просьбу. Однако я не вправе сообщить вам её точный адрес. — Как это — не вправе? — Патрисия почувствовала, как голос зазвенел резче, чем она намеревалась. — Вы директор. Вы обязаны знать, где живут ваши ученики. У вас есть списки, контакты, что угодно. Как я отправлю ей письмо, если не знаю, куда?       Дамблдор вскинул руку, и Патрисия умолкла. Она стиснула челюсти так, что зубы заныли. — Я понимаю вашу тревогу, — сказал он. — Джой — ваша подруга, и вы беспокоитесь о ней. Но её отъезд был согласован, и я не могу нарушать приватность её семьи. — Я не прошу ничего нарушать, — отрезала Патрисия, ощущая, как внутри разливается что-то горячее и вязкое. — Я просто хочу знать, что с ней всё в порядке. Она не забрала вещи, не попрощалась, даже не предупредила меня. Я видела её утром за завтраком. Она смеялась, болтала о Хэллоуине, о шоколаде, который хотела принести. А через час её уже не было в замке. Это на неё не похоже. Вы же понимаете, что это на неё не похоже?       Она замолчала, потому что голос предательски дрогнул на последних фразах, и ей не хотелось, чтобы он это услышал. Она вперилась взглядом в Дамблдора и ждала.       Он выдержал долгую паузу, затем качнул головой. — Я не могу сказать вам, когда она вернётся. Ситуация требует времени. Когда всё утрясётся, я уверен, мы будем знать больше. А пока я прошу вас довериться мне.       Патрисия не сводила с него глаз. Она видела, как его пальцы покоятся на столе — спокойно, расслабленно, будто он просто попивает чай, а она заглянула поболтать о погоде. И это выводило её из себя сильнее всего. Он сидел перед ней, старый и всезнающий, и твердил, что надо лишь подождать, и всё наладится, — и в этих словах было столько же смысла, сколько в обещании, что дождь за окном скоро кончится. — Я не могу просто сидеть сложа руки, — выпалила она. — Она моя подруга. — Знаю, — отозвался Дамблдор. — И я не прошу вас бездействовать. Я прошу не искать её самостоятельно. Это может быть опасно.       Патрисия застыла. Она глядела на него, и внутри что-то щёлкнуло, словно захлопнулся засов. — Она отчислена, да? — спросила она. Голос прозвучал ровно, почти ледяно. — Вы не произнесли этого вслух, но я чувствую, что так и есть.       Дамблдор не ответил сразу. Он посмотрел на неё, и в глубине его глаз мелькнуло что-то нечитаемое. Он приоткрыл рот, но передумал говорить. Отпил чай, поставил кружку на блюдце и произнёс: — Мисс Уильямсон, я отдаю себе отчёт в вашем стремлении узнать правду. Однако есть вещи, которые я не могу обсуждать с вами в данный момент. Поверьте, это не от желания что-то утаить. Просто я и сам не владею всеми подробностями. — Вы директор Хогвартса, — сказала Патрисия, и в голосе её прозвучало столько отчаяния, что она сама поразилась. — Если вы не знаете, то кто?       Она не стала дожидаться ответа. Развернулась и зашагала к двери, слыша, как собственные шаги гулко разносятся по каменному полу. — Мисс Уильямсон, — окликнул Дамблдор за спиной.       Она замерла, но не обернулась. — Берегите себя, — сказал он. — И помните: не всё, что выглядит как тайна, скрывает угрозу. Иногда оно просто ждёт своего часа.       Патрисия стиснула дверную ручку, вышла в коридор и захлопнула створку за собой. Она спускалась по винтовой лестнице, ощущая, как каждый шаг отдаётся в ногах, а руки трясутся так сильно, что она не могла их унять.       Гаргулья вновь сдвинулась, пропуская её в коридор, и Патрисия отступила к стене, прислонилась спиной к холодному камню и прикрыла веки. Она дышала глубоко, ведя счёт про себя. Один. Два. Три. Пять. Десять.       Ей хотелось завопить. Ей хотелось разнести что-нибудь вдребезги. Вместо этого она просто стояла, прижимаясь к стене, и ждала, пока дрожь в руках утихнет.       Когда она открыла глаза, то заметила в конце коридора Джерома. Он сжимал в руках чашку с чаем и смотрел на неё с таким видом, будто знал, что она вот-вот выйдет. Он не проронил ни слова. Просто стоял и выжидал.       Патрисия приблизилась к нему, чувствуя, как ноги налились свинцом, словно она только что обежала весь замок. — Он ничего не сказал, — выдохнула она. — Сослался на семейные обстоятельства, что уехала с отцом, что мне надо ждать. Не дал адреса. Не назвал даты возвращения. Вообще ничего.       Джером неторопливо отхлебнул чай. Потом спросил: — И что теперь? — Я не знаю, — ответила Патрисия, и в голосе её прорезалась такая измождённость, что она сама удивилась. — Я думала, если приду к нему, скажу, что я её подруга, что я вне себя от тревоги, он откроет правду. А он просто велел довериться ему. — А ты не хочешь, — заметил Джером. — А ты бы хотел? — парировала она. — Если бы кто-то забрал Поппи и никто не сказал тебе, где она, ты бы просто сидел и ждал?       Джером смотрел на неё и молчал. Он допил чай, поставил пустую кружку на подоконник и произнёс: — Нет. Я бы не сидел.       Она взглянула на него, и в голове мелькнуло, что они никогда прежде так не разговаривали. Они учились на одном факультете, сидели за одними партами, но всегда держались на дистанции. И сейчас, стоя перед ним в пустом коридоре, она поняла: он, возможно, единственный в этом замке, кто не станет убеждать её, что она всё выдумывает. — Что мне делать? — спросила она.       Джером пожал плечами. — Искать. Если Дамблдор не дал адреса, добудь его сама. Джой не могла испариться в никуда.       Патрисия уставилась на него, и его слова прозвучали так просто, что чуть не показались ей нелепыми. Но внутри неё что-то сдвинулось — точно камень, пролежавший неподвижно годы, вдруг повернулся. — Ты прав, — сказала она. — Я отыщу её. Даже если придётся перерыть весь замок.       Джером усмехнулся. — Тогда начни с малого. Опрашивай тех, кто видел её в последний раз. Может, кто-то приметил деталь, которую проглядели остальные.       Патрисия кивнула и направилась к Большому залу. Она чувствовала, как кипевшая в ней злость начинает остывать, уступая место чему-то более холодному и собранному. Она ещё не знала, каким будет этот план, но это было лучше, чем полное бездействие.       Большой зал уже начал заполняться. За столом Пуффендуя она углядела Эмбер, сидевшую в одиночестве. Обычно она держалась среди своих, но сейчас расположилась с краю, и перед ней стояла чашка с кофе, к которому она даже не прикоснулась.       Патрисия подсела к ней напротив. Эмбер подняла голову и окинула её взглядом. — У тебя вид хуже некуда, — заметила она. — Благодарю, — сухо отозвалась Патрисия, и Эмбер слегка отстранилась. — Я была у Дамблдора. — И что он сказал? — Ничего. Семейные обстоятельства, ждите, адрес не дам, доверьтесь мне.       Эмбер молчала. Она смотрела на Патрицию, и в её глазах теплилось что-то, чего Патрисия раньше не замечала. Не сочувствие. Иное. Возможно, понимание. — Моя тётя прислала сову сегодня утром, — проговорила она. — Пишет, что в Министерстве нет официальной бумаги об отчислении Джой. Только отметка, что она временно исключена из списка учащихся по запросу родителя.       Патрисия ощутила, как внутри ёкнуло. — Временно? — Да. Значит, её не выгнали насовсем. Просто убрали из перечня на какой-то срок. По заявлению отца.       Патрисия впилась взглядом в Эмбер, и мысли в голове начали складываться в картину — пока ещё смазанную, но уже обретающую контуры. — То есть он может вернуть её, если захочет? — Именно, — подтвердила Эмбер. — Но для этого нужен новый запрос. Пока он его не подал.       Патрисия сжала пальцы в кулак. Это было не отчисление. Это было нечто другое. Нечто обратимое. Нечто, что можно отменить. А значит, отец Джой оставлял возможность для её возвращения. Или, по крайней мере, не закрывал дверь окончательно. — Что ещё писала тётя? — спросила она. — Что отец Джой — маггл и работает в Британском музее, в отделе египетских древностей. У него есть доступ к архивам, закрытым для публики. Она упомянула, что недавно он подавал запрос на вывоз нескольких артефактов из Египта, но получил отказ.       Патрисия слушала, и картина становилась всё отчётливее. Джой рассказывала, что отец занимается историей Египта, часто мотается в командировки, имеет доступ к каким-то засекреченным материалам. Но о попытке вывезти артефакты она никогда не говорила. — Значит, это из-за работы, — заключила она. — Он забрал её из-за работы. — Похоже на то, — согласилась Эмбер. — Но почему именно сейчас — загадка. Она могла бы остаться в школе, пока он разбирался со своими делами. Ей здесь ничто не угрожало.       Патрисия кивнула. Она размышляла о том же. Что-то здесь не сходилось. Что-то заставило отца Джой лично примчаться в Хогвартс и выдернуть дочь с урока, даже не позволив попрощаться с друзьями. — Мне нужно найти её, — сказала она. — Не ждать возвращения. Отыскать и поговорить.       Эмбер посмотрела на неё и качнула головой. — Ты не знаешь, где она. — Тогда я узнаю.       Патрисия поднялась и направилась к выходу. Она оставила Эмбер сидеть за столом с остывшим кофе и изорванной салфеткой в руках. Она не ведала, куда идёт, но точно знала: надо что-то делать. Просто сидеть и ждать она больше не могла.       В коридоре она приостановилась, пытаясь сообразить, что предпринять. Она бродила по замку без цели, пока ноги сами не привели её в библиотеку. Мадам Пинс стояла за стойкой и перебирала каталожные карточки. Патрисия приблизилась к ней. — Мисс Уильямсон, — подняла та голову. — За книгами? — Нет, — ответила Патрисия. — Мне нужны сведения об учениках, покидавших Хогвартс в течение учебного года.       Мадам Пинс окинула её острым, цепким взглядом. — Это довольно узкая тема. Вы уверены, что вам требуются именно эти записи? — Абсолютно. Для эссе по истории магии.       Мадам Пинс покачала головой. — Подобные документы хранятся в закрытом отделе. Доступ к ним ограничен. Без разрешения профессора Биннса я не могу их выдать.       Патрисия стиснула зубы. — Тогда я напишу ему. Если он даст добро, вы предоставите мне доступ? — При наличии письменного разрешения — да.       Патрисия кивнула, развернулась и зашагала к выходу. Она знала, что Биннс не даст ей разрешения: эссе по истории магии предстояло на следующей неделе, он уже раздал темы, и отчисления студентов в том списке не значились.       Она вышла в коридор и прислонилась к стене. Внутри нарастала пустота, смешанная с отчаянием. Она понимала, что должна действовать, но не представляла, как именно.       Она стояла, уставившись в стену, и вдруг припомнила, как Джером на втором курсе говорил о старых записях, хранящихся в библиотеке в закрытой секции. Он тогда отбывал наказание у Снейпа, переписывал что-то и случайно увидел, как мадам Пинс открывала дверь в тот отдел. Он утверждал, что там лежат документы, о которых все давно забыли.       Она решила отыскать этот проход. Даже если для этого придётся дожидаться полуночи и пробираться в библиотеку впотьмах.       Остаток дня она отсидела на занятиях, но не слушала профессоров. Она сидела, глядя в одну точку, и думала о том, где может быть Джой и что она скажет ей при встрече. За ужином почти не притронулась к еде. Алфи спросил, что случилось, но она отмахнулась усталостью.       Она вернулась в гостиную Слизерина и уселась у камина. Смотрела на огонь и выжидала, когда время приблизится к полуночи. Она сознавала, что затевает глупое и опасное дело, но остановиться уже не могла.       Когда часы пробили одиннадцать, она поднялась и бесшумно выскользнула из гостиной. В коридорах было безлюдно. Она двигалась быстро, стараясь ступать неслышно. У дверей библиотеки она замерла, прислушалась. Тишина.       Она толкнула дверь и вошла. Внутри царил полумрак. Лишь несколько свечей теплились на столах. Она прошла в дальний конец, к стеллажам с астрономическими фолиантами, и остановилась.       Она оглядела полки, припоминая слова Джерома о третьей снизу. Присела и надавила на неё. Сначала ничего. Затем полка чуть сдвинулась, открывая узкий проход, за которым зияла чернота.       Патрисия зажгла палочку и шагнула внутрь. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Коридор тянулся длинный и узкий, стены покрывала пыль, в воздухе стоял запах старой бумаги. Она шла, и её шаги гулко отдавались в тишине.       Она добралась до конца и упёрлась в дверь из тёмного дерева. Ручка была выточена в виде львиной головы. Патрисия коснулась её — та поддалась с лёгким скрипом. Она толкнула дверь и вошла.       Комната оказалась небольшой, заставленной стеллажами до самого потолка. На них громоздились старые книги и папки. Патрисия подошла к ближайшему стеллажу и принялась перебирать папки. Большинство были древними, с именами, которых она никогда не слышала. Она перелистывала их одну за другой, и прошло несколько часов, прежде чем она наткнулась на искомое.       Папка была тонкой, почти пустой. На обложке значилось: «Мерсер, Джой». Патрисия раскрыла её и погрузилась в чтение. Внутри лежали записи о семье Джой, об отце, о её поступлении в Хогвартс пять лет назад. Всё выглядело обыденно, без намёка на подозрительное.       Но на последней странице её взгляд упёрся в запись, от которой кровь застыла в жилах. Там было выведено: «Временно исключена из списка учащихся по запросу родителя. Причина не указана. Дата возвращения не определена».       Патрисия уставилась на эти строки, и внутри всё сжалось. Она закрыла папку, водворила на место и вышла из комнаты. Она брела обратно по коридору, и мысли путались в голове. Она получила подтверждение словам Эмбер. Но это ничего не проясняло. Она по-прежнему не знала, почему отец Джой её забрал, и не ведала, когда та вернётся.       Когда она покинула библиотеку и направилась обратно в гостиную, усталость навалилась на неё с новой силой, но внутри горела холодная решимость. Она не собиралась останавливаться. Она разыщет Джой, даже если для этого придётся обыскать каждый уголок замка.       Войдя в гостиную, она застала Джерома у камина. Он взглянул на неё и спросил: — Что-то нашла?       Патрисия опустилась в кресло напротив и кивнула. — Она временно исключена. Отец подал запрос. Но причины нет. — Значит, он планирует вернуть её, — заметил Джером. — Если бы хотел забрать насовсем, отчислил бы.       Патрисия кивнула. Она размышляла о том же. — Я должна выяснить, что произошло. Почему он забрал её именно сейчас.       Джером смотрел на неё и хранил молчание. Он безмолвствовал так долго, что Патрисия уже начала думать, будто он ушёл в свои размышления и забыл о ней. Но затем он произнёс: — Если хочешь, я помогу тебе её отыскать.       Патрисия удивлённо вскинула брови. — С какой стати?       Джером пожал плечами. — Потому что я знаю, каково это, когда кто-то близкий исчезает, и никто не говорит, где он. Ты не обязана проходить через это в одиночку.       Патрисия смотрела на него, и внутри что-то отпустило. Она не знала, что ответить, поэтому просто кивнула и выдохнула: — Спасибо.       Джером кивнул в ответ и поднялся. — Уже поздно. Завтра начнём искать вместе. А пока иди отдыхай.       Патрисия кивнула и поднялась в спальню. Она понимала, что ей необходим сон, чтобы быть готовой к завтрашним поискам. Она легла в кровать и смежила веки, и в голове всё кружились мысли о Джой, о её отце, о той странной записи в папке. Она не ведала, что они обнаружат завтра, но твёрдо знала: она не остановится, пока не доберётся до истины.       Когда же Патрисия ещё была в библиотеке, Нина открыла глаза. Каменный потолок над головой был всё тем же: серым, шершавым. Сердце колотилось, а в ушах стоял тонкий звон, тот самый, будто кто-то ударил в колокол прямо над головой. Она села, нашарила край одеяла и сжала его. В спальне было темно. Угли в камине за стеной гостиной ещё тлели, но их свет сюда не проникал. Часы на башне пробили час глухо, сквозь камень.       Она приложила ладонь к груди. Сон ускользал, оставляя липкое ощущение тревоги и тяжесть в затылке. Ей снился коридор. Длинный, тёмный, без окон и дверей. Она шла по нему босиком, холодный камень обжигал ступни. В конце горел свет, но расстояние до него не сокращалось. Свет начал пульсировать. На этом моменте она проснулась.       Нина протянула руку к тумбочке, нащупала палочку. Жёлтый луч выхватил из темноты стул с мантией, небрежно перекинутой через спинку. Она перевела взгляд на карман. Медальон был там, она не снимала его со вчерашнего дня, просто переложила в пижамные штаны, когда переодевалась. Рассмотреть его как следует при свете она так и не решилась.       Она встала, прошлёпала босиком к стулу и вытащила медальон из кармана. Металл был тёплым — не прохладным, каким должен быть предмет, пролежавший без движения несколько часов. Она поднесла его к палочке. Камень в центре, красный с тёмными прожилками, светился изнутри: слабо, пульсирующе. Частота пульса совпадала с её дыханием.       Она сжала медальон в кулаке и повернулась к двери. Соседки спали. Кто-то ровно посапывал в подушку, кто-то бормотал сквозь сон. Она бесшумно открыла дверь и выскользнула в общую гостиную. Там никого не было. Камин почти погас. Она пересекла комнату, не зажигая палочку — лунного света из окна хватало, чтобы не споткнуться о кресла.       В коридоре пахло старой пылью и известью, смешанными с тем особым запахом, который появляется в замке, когда отопление едва справляется с осенней промозглостью. Каменные стены казались промёрзшими насквозь. Нина зажгла палочку и пошла вниз по лестнице. Она не знала, куда направляется. Ноги сами несли её по коридорам, мимо портретов, чьи обитатели спали в своих рамах.       Сон оставил в ней странное чувство: она должна куда-то идти, что-то найти. Медальон в руке нагревался. Она не могла объяснить, почему свернула именно здесь. Остановилась у окна на третьем этаже, выглянула во двор. Небо было чистым, луна заливала камни белым светом. Где-то внизу ухнула сова, звук разнёсся по пустому пространству, гулкий и одинокий.       Она пошла дальше. Коридоры извивались, и ночь меняла их очертания, делая знакомые повороты чужими. Она не считала ступеней и не запоминала дорогу, пока не оказалась у старой лестницы в восточном крыле. Здесь она бывала редко. На пятом курсе у них были занятия по астрономии в башне, но та лестница находилась с другой стороны замка, и по ней ходили толпами. Эта была узкой, ступени стёрлись до блеска, а перила выглядели хрупкими.       Она поднялась на несколько пролётов и остановилась. Медальон стал горячим, ощутимо, почти как чашка с чаем, которую держишь слишком долго. Она разжала пальцы. Камень горел ярко, и прожилки внутри него проступили отчётливо, как вены на тыльной стороне ладони. Они не были хаотичными. Рисунок складывался в тот самый символ, который она видела на лицевой стороне медальона: глаз с длинными линиями по бокам, спираль внизу.       Нина подняла голову. На стене перед ней, на высоте плеча, в камне был вырезан точно такой же символ. Глаз. Те же линии. Та же спираль. Она провела пальцем по углублению, палец прошёл идеально, будто рисунок был сделан под её руку. Она нажала на центр глаза, на то место, где на медальоне находился камень. Что-то за стеной дрогнуло. Раздался глухой щелчок, и часть кладки бесшумно сдвинулась в сторону, открывая узкий тёмный проход.       Нина отшатнулась. Луч света от палочки заметался по коридору. Проход был чуть шире её плеч, и таким тёмным, что свет не проникал дальше первого метра. Изнутри тянуло тёплым воздухом. Она перевела дыхание и шагнула внутрь.       Каменный пол за дверью оказался гладким, без пыли. Через несколько шагов проход расширился в небольшую круглую комнату без окон. В центре, на деревянном столе с резными ножками, стоял фонограф. Старый, массивный, с медным раструбом, похожим на раскрывшийся цветок. Рядом лежали три восковых валика. Она видела такие в маггловском музее в Лондоне, когда бабушка водила её туда в детстве.       Она коснулась корпуса. Дерево было гладким и тёплым. Провела рукой по раструбу, заглянула внутрь — пусто. Перевела взгляд на тубусы. Они лежали в ряд, на каждом наклейка с номером: один, два, три. Она взяла первый, поднесла к свету. Воск был гладким, без трещин. Нина поставила его обратно.       Фонограф не выглядел заброшенным. На корпусе не было пыли, лак сохранил блеск, металл раструба не потускнел. У ножек стола она заметила царапины на камне — ровные, параллельные. Она провела по ближайшей пальцем. Края были гладкими. Свежие царапины.       Она не стала включать фонограф. Ей казалось, что если она опустит иглу на воск, то услышит что-то, не предназначенное для её ушей. Она стояла, глядя на аппарат, и чувствовала, как медальон в руке остывает.       Она вышла из комнаты так же тихо, как вошла, и замерла в коридоре. Часы где-то внизу пробили половину второго. До пробуждения студентов оставалось около двух часов. Она пошла по коридору, завернула за угол и почти столкнулась с Патрисией. Та стояла, прислонившись плечом к стене. Мантия была накинута на плечи, волосы рассыпались и падали на лицо. Она смотрела прямо на Нину — Мартин, — сказала Патрисия. Голос у неё был хрипловатым, будто она не спала всю ночь.       Нина сжала медальон в ладони и опустила руку в карман. Края металла врезались в кожу. Боль помогла сосредоточиться. — Уильямсон, — ответила она.       Патрисия шагнула к ней. Свет от её палочки упал Нине на лицо, и та прищурилась, отворачиваясь. Патрисия смотрела с прищуром. — Что ты здесь делаешь? — спросила Патрисия. В голосе не было привычной резкости, только усталость и настороженность. Нина заметила тени под её глазами. — Гуляю. Не спалось.       Патрисия наклонила голову. Выражение её лица было твёрдым. — В половине второго? Ты всегда так гуляешь, когда не спится? — Иногда, — Нина шагнула в сторону. — Если тебе интересно, можешь присоединиться. Только я уже возвращаюсь. У меня завтра трансфигурация с утра.       Патрисия не сдвинулась с места. Она стояла, перекрывая проход, и смотрела Нине в глаза. Нина чувствовала, как медальон в кармане нагревается, и боялась, что ткань выдаст его очертания. Но Патрисия не смотрела на карман. — Странное время для прогулок, — сказала Патрисия с интонацией, с которой обычно допрашивают свидетелей: ровной, без эмоций, но с нажимом. — Тем более в восточном крыле. Здесь нет окон с нормальным видом. Только стены и старые лестницы. Что ты здесь забыла, Мартин? — А мне нравятся, — сказала Нина. Слова прозвучали фальшиво. — Шум в замке стихает, и можно подумать.       Патрисия усмехнулась, коротко, без веселья, и покачала головой. Прядь волос упала ей на лицо, но она не убрала её. — Ты странная, Мартин. Я всегда это знала, но сейчас ты начинаешь меня удивлять. — Рада, что могу тебя развлечь.       Нина сделала ещё один шаг в сторону. На этот раз Патрисия отступила, освобождая проход. Нина прошла мимо, чувствуя на себе тяжёлый взгляд. Она заставила себя идти ровно, хотя внутри всё кричало о том, чтобы бежать.       За углом она остановилась, прислонилась к стене и выдохнула, шумно, со свистом. Рука в кармане всё ещё сжимала медальон. Она вытащила его и посмотрела при свете палочки. Камень внутри был чёрным, без единой искры. Она зажала его в кулаке и пошла дальше.       Она поднялась по лестнице, мимо портретов, которые не шевельнулись в своих рамах, и остановилась перед Полной Дамой. Та спала. Нина стукнула по раме костяшками пальцев. — Пароль, — пробормотала Полная Дама, приоткрыв один глаз.       Нина назвала пароль. Портрет отъехал в сторону. Она вошла в гостиную, и дверь за ней захлопнулась. Камин почти погас, только редкие угли тлели в золе. Она стояла посередине комнаты и чувствовала, как усталость наваливается на плечи.       Медальон в кармане остыл. Она вытащила его и посмотрела при свете умирающего камина. Камень был чёрным, как уголь. Никакого свечения. Никаких прожилок. Она зажала его в ладони и закрыла глаза.       Она думала о фонографе, о трёх тубусах на столе, о том, кто мог оставить их там. Включить аппарат было бы просто: опустить иглу, повернуть ручку. Но она не сделала этого. Теперь жалела. Она знала, что вернётся, и знала, что в следующий раз включит его и услышит то, что записано на воске.       Она убрала медальон в карман и пошла в спальню. Завтра будет долгий день, и ей понадобятся силы.       Обеденный перерыв выдался на редкость солнечным. После нескольких дней серости и моросящего дождя небо расчистилось, и слабый свет пробивался сквозь редкие облака. Внутренний двор Хогвартса, обычно пустынный в такую погоду, заполнился студентами, высыпавшими из замка, чтобы успеть поймать немного тепла до того, как осень окончательно вступит в свои права.       Мара Джеффри сидела на каменной скамье у стены, подальше от общего потока. Колени поджаты к груди, раскрытая книга лежала на них, но она не читала. Она смотрела на то, как ветер гоняет по булыжникам сухие листья, и слушала отдалённый гул голосов, смешивающийся с карканьем ворон на крыше. Тетрадь по трансфигурации была открыта на середине, перо лежало рядом, но она так и не притронулась к нему за последние полчаса.       Мысли возвращались к вчерашнему разговору с Патрисией. Та выглядела плохо. Слизеринка всегда держалась с холодной отстранённостью, но вчера в библиотеке эта маска дала трещину. Мара видела, как дрожали её пальцы, когда она говорила о Джой, и слышала, как голос срывался.       Она перевела взгляд на книгу, но буквы не складывались в слова. Отец Джой работал в Британском музее. Это многое объясняло. Мара знала, что такое быть ребёнком человека, чья работа становится важнее всего остального. Её собственный отец до травмы проводил на тренировках и матчах больше времени, чем дома. Она помнила, как они с матерью сидели вечерами на кухне, ждали его возвращения, а он приезжал под утро, пахнущий потом и воском для мётел, и падал в кровать, не сказав ни слова.       Она тряхнула головой и попыталась сосредоточиться на тексте. Завтра контрольная по трансфигурации, и профессор Флитвик предупредил, что вопросы будут сложными. Мара выучила три главы, но четвёртая никак не лезла в голову. — Это место занято?       Голос раздался так близко, что Мара вздрогнула. Джером Кларк стоял в двух шагах от неё, чуть склонив голову набок. В руках он держал кружку с чаем. Светлые волосы растрепал ветер. На губах играла улыбка, которую Мара видела уже сотню раз. — У тебя глаза на затылке? — спросила она, откладывая книгу. — Или ты просто следишь за мной? — Обижаешь, — ответил Джером и опустился на скамью рядом с ней, оставив расстояние, но не такое, чтобы она чувствовала себя в безопасности. — Я просто проходил мимо, увидел знакомое лицо и решил поздороваться. — Можно, — Мара закрыла книгу. — Но ты не просто здороваешься. Ты всегда что-то хочешь.       Джером сделал глоток чая и уставился вдаль, на пуффендуйцев, игравших на траве. Он не смотрел на неё, но она видела, как его улыбка стала шире. — Может, я просто хочу поговорить. Мы учимся на одном курсе, а я тебя почти не знаю. Ты всегда сидишь с книгой, вечно занятая. Я подумал, может, у тебя есть какие-то мысли, кроме учёбы.       Мара усмехнулась. Джером славился умением втираться в доверие. Она слышала про его мелкие сделки, про то, как он продавал конспекты младшим курсам и обменял учебник по зельям у третьекурсника с Когтеврана. Ей не хотелось становиться ещё одним пунктом в его списке. — У меня действительно много мыслей. Но не думаю, что тебе будет интересно. Если ты пришёл обсуждать квиддич или хвастаться, как надул очередного первокурсника, можешь идти дальше.       Джером приложил руку к груди. Кружка качнулась, несколько капель упали на камни. — Ты так плохо обо мне думаешь? Я, может быть, пришёл сказать, что ты сегодня хорошо выглядишь. Что это за цвет? Синий? Тебе идёт.       Мара опустила взгляд на школьную форму, синюю, как у всех, только галстук Когтеврана. — Ты решил заняться комплиментами? — уголки её губ дрогнули. — Я слышала, что ты умеешь говорить людям то, что они хотят услышать. Но я не из таких. — Кто говорит, что ты на это ведёшься? — Джером повернулся к ней. — Просто констатация факта. Цвет тебе идёт. Без подтекста.       Мара не знала, что ответить. Она хотела отмахнуться, сказать что-то колкое, но слова застряли в горле. Он смотрел на неё серьёзно, без привычной насмешки. — Ты всегда такой? — спросила она. — Подходишь к людям, говоришь им то, что им хочется слышать, и уходишь? — Не всегда, — ответил он. — Только когда вижу кого-то, с кем хочу поговорить. А с тобой я хочу поговорить. Ты не похожа на других.       Мара приподняла бровь. Она ждала подколов, намёков, но он говорил прямо, и это сбивало её с толку. — Не похожа на других? — переспросила она, убирая книгу в сумку. — Что это значит? — Ты не строишь из себя кого-то, кем не являешься. Сидишь здесь, читаешь, ни на кого не обращаешь внимания. Не пытаешься быть в центре. Это редкость.       Мара фыркнула, но без злости. — Может, я просто не люблю людей. Или предпочитаю книги, потому что они не задают глупых вопросов. — А я задаю глупые вопросы? — Джером улыбнулся, и на этот раз его улыбка была искренней. — Пока нет, — ответила она, чувствуя, как внутри шевелится что-то тёплое. — Но ты только начал.       Он рассмеялся, коротко, хрипловато, и откинулся на спинку скамьи. Ветер снова подул, волосы упали на лоб. Он не убрал их. Мара смотрела на него и не могла понять, что происходит. Ей казалось, что она должна быть настороже, но он молчал, и в этом молчании было что-то почти уютное. — Ты много от Уильямсон слышала о случившмся с Джой? — спросил он вдруг.       Мара нахмурилась. — Да. Мне жаль, что так вышло. — Патрисия вне себя. Вчера ходила к Дамблдору, пыталась выяснить что-то. Он ничего не сказал. Дал понять, что лучше не вмешиваться.       Мара помолчала. Ей хотелось помочь Патрисии, но она не знала как. — Патрисия не остановится. Она будет искать, пока не найдёт. — Знаю, — ответил Джером. — Поэтому я и предложил ей помочь.       Мара удивлённо посмотрела на него. — Ты? Помогаешь? — А что в этом такого? — Ты не похож на того, кто помогает без выгоды.       Джером усмехнулся, но в глазах мелькнула тень. Он покрутил кружку в руках, потом снова посмотрел на неё. — Иногда я просто хочу помочь. Без выгоды. Трудно в это поверить, знаю.       Мара смотрела на него, и впервые ей показалось, что она видит его настоящего. Не того Джерома, который ухмылялся в коридорах, а кого-то другого. — Извини. Я не должна была так говорить. — Всё нормально. Ты права. Я часто что-то имею в виду, когда подхожу к людям. Но не всегда.       Мара молчала. Она сидела на скамье, чувствуя, как ветер холодит щёки, и думала о том, что Джером не такой, каким она его себе представляла. — Ты хочешь поговорить о чём-то ещё? — спросила она.       Джером пожал плечами. — Мне просто нравится сидеть здесь.       Мара кивнула. — Ты здесь часто один? — спросил он. — А ты как думаешь? — Я вижу, что ты одна. Но я хотел спросить, хочешь ли ты, чтобы я ушёл.       Мара задумалась. Она могла бы сказать да, но что-то в ней не хотело этого. — Можешь остаться.       Он улыбнулся и откинулся на спинку скамьи. Они сидели в тишине, глядя на двор. Вороны на крыше перекрикивались, их голоса смешивались с шумом ветра. — Я хотел спросить про твою семью, — сказал Джером. — Твой отец играл за «Кентербери Кэттл»?       Мара удивилась. — Откуда ты знаешь? — Я интересуюсь. Это плохо? — Нет, просто неожиданно.       Она помолчала. — Да, он играл. До того как сломал плечо. После этого уже не мог летать. — Ему тяжело? — Ему тяжело не летать. Он пытается тренировать других, но это не то же самое.       Джером кивнул. — Мой отец тоже потерял то, что любил. Только он потерял это не из-за травмы. Его посадили в Азкабан.       Мара замерла. Она знала историю его отца. Джон Кларк сидел за книгу, которая когда-то была запрещена. Пришли авроры, нашли её в библиотеке, и всё. — Мне жаль. Это несправедливо. — Несправедливо, — повторил он. — Но так сложилось.       Они снова замолчали. — Ты не хочешь пойти в замок? — спросила она через некоторое время. — Здесь становится холодно. — Я посижу ещё. Мне нравится здесь.       Мара кивнула и поднялась. Она уже хотела уйти, но остановилась. — Ты не такой, как я думала. — Спасибо, — в его голосе прозвучала грустная усмешка. — Или это не комплимент? — Комплимент. Иди к чёрту.       Она развернулась и пошла к входу. Ветер подул сильнее, она прижала книгу к груди. У двери обернулась. Джером сидел на скамье и смотрел в небо. Кружка почти остыла в его руках. Он выглядел одиноким даже посреди двора.       Она вошла в замок. Дверь закрылась с глухим стуком. Внутри пахло старым деревом и свечами. Мара остановилась, прислушиваясь: звон посуды из Большого зала, голоса, смех.