Блок №17

      Безмолвие не даёт передышки. Не позволяет забыться. Но в какой-то миг оно отступает, резко разжимает когтистую лапу, и я снова падаю, проваливаясь обратно в раскалённый хаос реальности. Темнота взрывается разноцветными отблесками — одно за другим проносятся огни витрин, неон рекламных вывесок, уличные фонари. Мы летим по ночному городу. Я за рулём.       — Хватит выть! Хватит выть, паскуда!       Кроссбоунс сидит рядом со мной на переднем сиденье. Кроссбоунс — это не имя, это позывной. Он — командир Страйка, отряда, который всегда идёт первым, на острие атаки. На его броне вместо шеврона подразделения — белый череп с костями. В первую же операцию он попал под перекрёстный обстрел, выжил, вытащил двоих раненых и с тех пор стал профессионалом по работе в условиях, где пули летят со всех сторон. Говорят, что Кроссбоунс сам выбрал этот позывной, когда понял, что его задача — не командовать, а быть тем, за кем идут в ад. Его настоящее имя я тоже знаю — Брок Рамлоу, но это не главное. Главное — он надёжен, пока в баках есть топливо. А топливо у него — это злость и стальные нервы.       Полуобернувшись, он сверлит кого-то взглядом. Кого-то на заднем сиденье. Каждая жилка на шее напряжена. Голос его срывается на звериные нотки: в нём и бешенство, и паника, и я слышу такое впервые. Значит, мы в жопе. Причём в полной.       — Код…       — Что «код»? Говори, мразь!       — Я не успел подтвердить код самоуничтожения базы…       — Вот дерьмо! — Рамлоу бьёт ладонью по торпеде так, что здоровый внедорожник вздрагивает на полном ходу. Затем снова поворачивается к сидящим сзади. Мне отлично видно каждого в зеркало заднего вида — и хорошо я знаю только одного.       Доктор Саймон Штерн — куратор нейрофизиологических протоколов и специалист по когнтитивному контролю. Сука. От него всегда пахнет озоном, серой и горелым пластиком — даже в чистом помещении кажется, что где-то рядом коротнула проводка. Он никогда не пожимает руки — просто кивает головой, но этот кивок больше похож на подёргивание. Любит повторять одну и ту же фразу как мантру: «Всё контролируемо». На самом деле контролируемо у него лишь чувство удовлетворения от чужой боли. И это он сейчас лепечет про, мать их, коды самоуничтожения.       — Уёбок! — продолжает беситься Кроссбоунс. И, кажется, у него на это есть веская причина. А может, и не одна. — Чтоб тебя! Дебил! Ты хоть понимаешь, что если базу найдут, мы все — трупы?! Понимаешь, выблядок ты лабораторный?!       Тот всхлипывает, и я едва не давлю на тормоз от неожиданности. Челюсть отвисает сама собой. Серьёзно? Я видел Штерна в разных ситуациях — когда он ставил опыты, когда отдавал приказы, когда смотрел на чужую боль с той своей брезгливой усмешкой. А теперь этот самодовольный ублюдок сидит, трясётся, и из него вылетает жалкое:       — Простите...       — Простите?! Тебя, сучонка ебаного, не прощать надо, а в землю закапывать, чтобы дерьмом не воняло! Живо ищи, я сказал! Тряси свои грязные карманы, пока я тебе их к горлу не вывернул, мразь лабораторная!       — Что?       — ЧТО, БЛЯДЬ?! Ты ещё спрашиваешь, что?! Терминал, ёпта! Лаптоп, планшет, телефон, мать твою! Что угодно, с чего можно передать код, нахуй, дистанционно! В этой твоей долбанутой системе должен быть какой-то резервный протокол! Который активируется, если основной оператор — такой же уёбок, как ты, — не подтверждает код в течение часа! Не учили тебя этому в твоей чёртовой конторе?!       Штерн дрожит. Я вижу в зеркале, как его длинные, искривлённые пальцы судорожно шарят по карманам лабораторного халата — того самого, пропахшего озоном и горелым пластиком. Он похож на крысу, загнанную в угол. А Рамлоу— на цепного пса, который вот-вот сорвётся с поводка.       — Да нет ничего, — лепечет Штерн. — Я же говорю, я не успел подтвердить код... я просто не успел...       — Ты понимаешь, что значит «не успел»? — уже тише, но от этого ещё страшнее, говорит Кроссбоунс. — Это значит, что через сорок минут там, где была база, начнётся зачистка. И если этот чёртов код не подтвердят... нас вычислят в ту же секунду.       — У нас есть время, — пискнул Штерн.       — Время?! — Рамлоу почти рассмеялся, но смеха не вышло — только хриплый, звериный выдох. — У нас нет времени. У нас есть только мы, эта тачка и дерьмовая дорога в никуда. А ты, ёбаная твоя башка, оставил нам «подарок» в виде неподтверждённого кода самоуничтожения.       Я молчу. Я просто веду машину, вгрызаясь колёсами в ночной асфальт. Сейчас не моя очередь говорить. Моя очередь — не дать нам влететь в столб.       — Мы можем повернуть, — наконец выдавливает Штерн.       — Куда?       — На базу. Я успею подтвердить код, пока система не перешла в режим автоматической блокировки...       — Ты совсем рехнулся, мудила?! — Кроссбоунс резко выдыхает, проводит ладонью по костям на бронежилете, будто ища силы у собственного символа. — Ты хоть представляешь, ёбана в рот, что сейчас там творится? Если лаборатории уже вскрыли, то мы сунем голову прямо в волчью пасть. И поверь, доктор, эту пасть никто не собирается закрывать.       — Тогда я не знаю, — и в голосе Штерна впервые слышится настоящая, неподдельная обречённость.       Я снова бросаю взгляд в зеркало. Он сидит, ссутулившись, уставившись под ноги, и перебирает в руках какую-то мелкую деталь — может быть, часть от своей же установки, а может, у него просто нервный тик.       Рядом с ним сидят ещё двое. Борис Хмуров. Толстый, рыхлый, с вечно влажным лицом. Молчит. И это молчание хуже любого визга. И третий – этого я вижу впервые. Веслав Новак. Офицер по психооперационной адаптации боевых единиц. Белый халат, который когда-то был идеально чистым, теперь весь покрыт бурыми пятнами — кровь, реактивы, остатки органики. Он без сознания.       — Хмуров, — рявкает Рамлоу. — Ты чего молчишь, гнида жирная? Ты тоже там был. Ты тоже знаешь код. Ещё один недоделанный гений?       Хмуров медленно поднимает голову. Его маленькие, заплывшие глазки тускло блещут в полумраке салона. Он облизывает толстые влажные губы и произносит таким голосом, будто разговаривает с ребёнком:       — Код знает Штерн. Я всего лишь наблюдал. Мне не дали доступа к системе контроля. Это была... прерогатива.       — Прерогатива, блядь... — цедит Кроссбоунс. Глаза его сужаются до щёлочек, кулаки сжимаются так, что костяшки белеют, и я на секунду жду, что он врежет кому-нибудь, размажет по стеклу. Но он не бьёт. Он просто сдерживается, перемалывает ярость в челюстях. Экономит силы. Приберегает на потом, когда в них будет реальный смысл. — Вы там, в своей долбанутой лаборатории, вообще еблом понимаете, что на кону?!       Он переводит дух, но это не передышка — это затишье перед новым ударом.       — Нас послали вытащить ваши драгоценные задницы, потому что вы — главные мозги этой помойки. Нас послали эвакуировать вас, пока всё не полетело в пизду! А вы, умники херовы, даже код самоуничтожения не успели активировать! Теперь там, на базе, остались все ваши грёбаные исследования — все эксперименты, протоколы, блядь, все имена, все связи! Там осталось столько дерьма, что оно положит всю ГИДРУ! Оно нас всех, сука, с потрохами сдаст! Имена наших людей, кураторов, проектов! Там столько информации, мать вашу, что враги нас за яйца возьмут на десятилетия вперёд!       Он замолкает, но его взгляд продолжает сверлить Штерна и Хмурова. Тишина в салоне становится вязкой, хоть ножом режь. И я наконец ясно понимаю, что это не просто «мы в жопе». Это уровень «нас уже зарыли, просто забыли присыпать землёй».       Рамлоу бросает быстрый взгляд на меня — и в его глазах появляется что-то другое. Не злость. Он переводит дыхание и спрашивает:       — Ты как? Рана болит?       Острая боль вдруг простреливает бок. Я опускаю взгляд книзу и мельком замечаю набухший кровью кевлар. Не смертельно.       — Что за херня? — выдыхаю, и голос звучит глухо, будто я говорю сам с собой в пустом бункере. — Зимнего зацепили?       — Ага, — Брок криво усмехается. — Он всю автоматную очередь в руку поймал. Почти всю, блядь. Только одна пуля проскочила. Охуеть, я такого ещё не видел.       Я усмехаюсь, несмотря на то, что рана болит всё сильнее. Зимний — это сокращение. От «Зимний Солдат». Никто не знает его настоящего имени. Кроме меня, конечно. И Кроссбоунса.       Джеймс Барнс, Баки, одна тысяча девятьсот семнадцатого года рождения. Числится пропавшим без вести с сорок пятого, где-то там мы с Зимним и познакомились. Любитель огнестрельного и холодного оружия, особенно разнообразных ножей. Охуенный снайпер. Интроверт. Мизантроп. Смертельно опасный сукин сын.       — Как там Новак? — бросает Рамлоу назад через плечо. — Дышит?       Сзади слышится неуклюжая возня.       — Пульс есть. Слабый.       — Без вариантов, блядь. Три попадания, хуле.       — Миссия сорвалась? — задаю я вопрос, очевидный ответ на который умирает, сидя прямо за мной.       — Всё, блядь, по пизде пошло! — Брок снова сжимает кулаки. — Я никогда не видел, чтобы так всё нахуй летело! Гребанные отморозки! Спасибо, что ты был с нами… то есть, Зимний. Без него мы бы там же и полегли, сука.       Зимний Солдат — это моя вторая половина. Или я его? Он — второй жилец в моей голове, тварь только с одним талантом — мочить людей. И, знаете, когда твой сосед по мозгам профессиональный киллер, это создаёт определённые неудобства. Умники из ГИДРЫ постарались: электрошок, гипноз, кодировки до потери пульса. Диссоциативное расстройство идентичности, мать его. Раздвоение личности, если по-человечески. Мы привыкли. Мы не выбирали.       — Ну что? — Рамлоу снова переключается на Штерна. — Соединился? Нашёл хоть что-то?       — Нет.       — Нет. Гондон, сука! Твою мать, ты вообще чем тут всё это время занимался?! В шары долбил?       — Сеть еле жива, — почти шепчет Штерн. Голос его срывается, и я снова слышу ту самую обречённость, которую уже начал узнавать.       Они все не дураки, нет. Они, сука, лучше нашего понимают, чем всё это грозит: их гениальные головы — первое, что окажется на плахе. Вопрос только в том, кто их туда отправит — враги или свои же, когда узнают подробности. Штерн это знает. И Хмуров, судя по роже, тоже.       — Нужно остановиться. Притормозите, пока мы совсем из города не уехали.       Я сбрасываю скорость и плавно прижимаюсь к обочине, подальше от уличных фонарей, в тень старых деревьев. Двигатель урчит глухо, как огромный зверь перед прыжком.       Толстый, рыхлый Хмуров на заднем сиденье молчит. Он не лезет с советами, не пытается оправдаться. И я готов поспорить, что он уже просчитывает, как свалить вину на Штерна, если всё пойдёт окончательно на хер.       — Давай, учёный хуй. — Рамлоу медленно выдыхает и, кивнув мне, выходит из машины. — Хватит ныть. Твоя очередь быть полезным. Хмуров, помогай, блядь. – он тихо хлопает дверью.       Ночной воздух обжигает лёгкие, заставляет губы скривиться от пульсирующей боли в боку. Я выбираюсь из машины, придерживая рёбра, и присаживаюсь на горячий капот. В салоне за моей спиной глухо возятся учёные.       Брок отходит на пару шагов, закуривает. Огонёк сигареты выхватывает из темноты его лицо — усталое, злое, с жёсткой складкой у рта.       — Барнс, ты как? С шефом связаться сможешь? — он затягивается, выпускает дым в ночное небо. — А то как бы я на хуй его не послал… и не факт, что это будет пустая угроза.       Я молчу. Смотрю на него, на его знакомый профиль, на то, как он сжимает сигарету пальцами, словно хочет раздавить её ещё до того, как она догорит.       — Есть за что? — спрашиваю тихо. Я знаю ответ.       Рамлоу усмехается. Коротко, зло, без радости. Он знает, что я знаю.       — Понимаешь, Барнс, — тяжело говорит он, и в голосе появляется что-то новое. Что-то, что я слышу впервые. — Баки. Я ведь хотел нас вытащить. Из этого дерьма. Хотел сделать это тихо, без шума, чтобы никто не узнал. Ну, почти никто. Просто убрать тебя и пацанов с линии огня.       Он замолкает и смотрит на меня. Сигарета догорает почти до фильтра, но он не замечает.       — Я знаю, кто ты такой. Знаю, что с тобой делали. И я думал — может быть, я смогу дать тебе шанс вернуться к нормальной жизни. Или хотя бы умереть свободным человеком, а не их винтовкой.       Я молчу. В груди что-то сжимается, но я не подаю виду.       — А теперь, — Брок бросает окурок на асфальт и раздавливает его ботинком с такой силой, будто топчет все свои планы. — Теперь, если базу вскроют… если эти данные попадут к врагам — все наши имена окажутся в списке смертников. И не только имена. Наши связи. Проекты. И всё, что мы делали за спиной у ГИДРЫ.       Он поворачивается ко мне, и я вижу его глаза — холодные, как сталь.       — И шеф, когда узнает, не будет рисковать своей шкурой. Он предпочтёт зачистить всех, даже тех, кто не был на базе. — Рамлоу говорит это с такой спокойной уверенностью, что мне становится холодно, несмотря на тёплую ночь. — Включая нас с тобой. Он скажет: «Они предали ГИДРУ» — и прикажет ликвидировать каждого, сам знаешь. И ему поверят. Потому что ради спасения Организации он переступит через любые наши заслуги. Через всё, что мы для него сделали. А те, другие… думаешь, они нас послушают? Нашим врагам всё это только на руку при любом раскладе.       Я смотрю на его руки. Они сжаты в кулаки так сильно, что я вижу, как дрожат его пальцы.       — И ты хочешь связаться с ним сейчас? — спрашиваю я.       — Я хочу, чтобы он знал, что мы ещё живы, — жёстко отвечает он. — Чтобы у него был шанс закрыть рот тем, кто попытается нас сдать. Но если он решит, что проще похоронить нас вместе с базой, — то так и сделает. Поэтому я лучше постою здесь и подышу. — Он проводит ладонью по лицу, устало, словно сбрасывает маску. А потом проверяет свой пистолет. Привычным, выверенным жестом. — Так что на связи ты, Барнс. Ты умеешь говорить с ним на одном языке. А я — только на языке той херни, что у меня в руках.       Брок замолкает, и я вижу, как в его глазах мелькает то, чего я у него никогда не замечал: усталость, боль, отчаяние. Усталость от того, что он — лучший, и для ГИДРЫ это его единственная ценность. Как и моя.       Я смотрю на рацию у себя в руке.       — Добейся, чтобы он понял, — говорит он уже совсем тихо. —Что мы ещё нужны ему живыми. Иначе он просто закопает нас и скажет, что так было надо.       Мои пальцы пробегают по частотам. Каналов всего один. Помеченный буквой «П». Пирс. Наш шеф. Надёжный? Возможно. Приятный? Нахуй нет. Но он — единственный, кто может сейчас вытащить нас из этого дерьма. Или добить, если решит, что так дешевле.       — Баки. Только не говори пока, что этот мудлан не ввёл код.       — Я ебанутый, но не настолько же. — усмехаюсь я.       Шипение. Потом голос — холодный, ровный, без единой эмоции.       — Слушаю.       — Солдат на связи. Объект захвачен, учёные эвакуированы. Противник нейтрализован. Свидетелей нет.       — Раненые?       — Новак — три попадания, без сознания. Касательное – у меня. Остальные целы.       — Объект?       — Штатный протокол запущен. Ожидаем завершения цикла.       — Время?       — Сорок минут до автоматической фиксации.       — Где вы?       — Находимся на шоссе 95, у съезда на окружную дорогу в районе Потомак. Связь нестабильна.       — Ждите. Отбой.       Пирс отключается.       — Добро. — усмехается Рамлоу. — Пусть поверит.       Я смотрю на тёмную ленту шоссе 95, уходящую на юг, и думаю, сколько у нас на самом деле есть времени. Наверное, времени у нас нет.       Рация оживает в руке раньше, чем я успеваю её убрать. Как быстро начальство соображает, однако. Впрочем, на то оно и начальство. Нажимаю кнопку приёма:       — Солдат.       — Уходите на юг, — голос Пирса ровный, как будто он речь с трибуны толкает. — Дальше за город. Блок №17. Штерн знает. Ждите там.       — Принял.       Щелчок — и пустота. Я убираю рацию и поворачиваюсь к Броку:       — На юг. Блок №17. Штерн покажет.       Кроссбоунс молча забирается на водительское место — бережёт меня, хотя видно, что каждый нерв в нём кричит от бешенства. Бросает короткий, брезгливый взгляд на Штерна. Ему, конечно, не по себе — тащиться по указке какого-то лабораторного хера, который однажды уже подставил нас с кодом. Но перечить Пирсу — это значит подписать билет в один конец прямо сейчас.       — До указателя на Олд Джордж-таун роад, — лепечет Штерн. — Это через пару миль, не пропустите. — каждое указание он повторяет дважды, будто сам себе напоминает, что делать. Меня это бесит до скрежета в челюсти. Рамлоу молчит. Я тоже молчу. У этого перепуганного светила науки и без нас крыша съезжает, а если его дёргать — он точно расклеится окончательно. Я таких людей знаю. У меня, мать вашу, и не такие в голове сидят.       Закрываю глаза и просто откидываюсь назад. В боку жжёт — боль идёт волнами, и вместе с ней лезут мысли, от которых не спрятаться. Зимнего зацепили. Впервые за всё время. Раньше он всегда был неуязвимым, всегда был быстрее, острее, точнее. А теперь — вот оно. Возраст? Или просто тупое невезение? Спрошу у него, как вернётся. Если он вообще будет отвечать на такие вопросы.       Мне иногда удаётся уловить то, что он чувствует. Буквально — как настроение за стенкой. Но настроение у него — штука весьма специфическая: он счастлив, только когда держит нож, когда пахнет порохом или когда противник лежит в луже крови. Может быть, это единственное, что ГИДРА забыла отключить. Он не чувствует боли, не чувствует усталости, не чувствует желания. Из него сделали машину. А у машины нет потребностей, только задачи. И единственное, что заставляет эту машину чувствовать себя живой, — это когда она выполняет свою функцию. Убивает. Всё остальное ему просто до лампочки.       У меня-то с чувствами всё более-менее. Хотя иногда хотелось бы просто побыть одному. По-настоящему. Человеку с такой башкой, как у меня, сложно заводить друзей — даже простой разговор превращается в пытку, потому что ты всегда настороже, всегда ждёшь, что кто-то зайдёт сзади или скажет те слова, которые запустят его.       Проблемы с головой — они не лечатся. Они просто ждут. Хорошо, что Пирс держит нас при деле. Без работы мы просто бродим в тумане, не зная, куда идти. Не ради денег — их у нас нет и не будет. Он даёт нам другое: координаты, имена, задания — то, что заполняет пустоту. Это единственное, что удерживает нас на плаву. Нужно всего лишь знать, кого убивать и куда идти.       Но с настоящей близостью у меня беда. Когда я с кем-то, Зимний всегда рядом. Он не уходит, не засыпает, не отступает — он просто ждёт. Я не могу расслабиться, потому что знаю: он смотрит на мир моими глазами, слышит голоса моими ушами, чувствует чужое дыхание моей кожей. Он всегда там — за тонкой перегородкой моего сознания, которую я не могу сломать. Иногда он затихает на день, на два. И в эти дни я почти верю, что он ушёл навсегда. Я позволяю себе дышать, позволяю себе думать, что я один. Но это никогда не длится долго. Зимний всегда возвращается. С запахом стали и крови. И тогда я снова понимаю: мы никогда не будем по-настоящему свободны.       Он хочет убить меня. Без вариантов. И я знаю, что он знает, что я это знаю. Тьфу, блядь. Но я — единственный, кто слышал, как он плакал во сне. Кто видел, как он просыпался с криком, когда ГИДРА ещё не до конца его сломала. Я — его слабость, его позор. Постоянное напоминание о том, что он когда-то был человеком. И он меня ненавидит за это. Но убить не может — мы слишком тесно связаны. Поэтому он убивает других. А я смотрю и молчу. Потому что сказать нечего.       Наш внедорожник жрёт асфальт этой гребанной дороги, от которой, сука, одно название и осталось. Покрытие давно превратилось в труху — трещины, выбоины, гравий по обочинам. По обе стороны поднимаются скалы — серые, мшистые, с острыми краями, будто их кто-то нарочно обтесал, чтобы мы не свернули. Местами из расщелин лезут кривые сосны, чахлые, больные, цепляются корнями за голый камень. Глухомань как она есть. Впрочем, похуй. Сейчас не до пейзажей.       — Скоро будет открытый участок, — сипло тянет Штерн. — Потом лес и налево. Там въезд.       — Часто бывал? — без интереса бросает Рамлоу.       — Пару раз. С Пирсом. Потом с Карповым.       Ну, конечно. С Пирсом. Этот дохлый лабораторный червь и наш дорогой шеф — прямо друзья-приятели, блядь. Пьют виски, обсуждают протоколы, планируют, как подставить тех, кто им не друг. А этот Штерн — он ведь не просто учёный. Он тот, кто делал Зимнему больно. Лично. Я знаю, потому что помню. Не всё, но достаточно.       Помню холод металла, запах озона и его голос — спокойный, ровный, будто он не человека пытает, а нажимает кнопки на принтере. «Всё контролируемо», — говорил он. А потом нажимал. И сейчас он сидит сзади, трясётся, лепечет про код, а я смотрю на него в зеркало и думаю: сколько раз он делал это со мной? Сколько раз я сидел в кресле, а он стоял рядом с этими своими ёбаными электродами? И при этом Пирс его ценит. За что? За то, что он умеет причинять боль без лишних эмоций? За то, что он — часть той самой системы, которая сделала из меня оружие? Вот почему он — ценная тварь. Потому что он не просто учёный. Он палач. И теперь мы его спасаем. Охуеть блядь, как мило. И я вдруг понимаю, что он выберется. Потому что Пирс его прикроет. А мы с Рамлоу — мы будем виноваты. Как всегда.       Мысли переключаются на Карпова. Тот тоже работал на Пирса. Та ещё гнида. Профессиональный, холодный, безжалостный — как питон, который сначала смотрит, а потом душит. Тоже был «ценным кадром». Пока не стал опасным. В прошлом году его чуть не повязали прямо в собственном доме — он отбился, завалил троих и ушёл в бега. Говорили, свалил куда-то далеко, чуть ли не на Северный полюс. Пирс тогда только плечами пожал: «Нечего было светиться». И всё.       Но были и другие слухи. Что Карпова подставили. Что Пирс сам слил его координаты. Говорили, Карпов знал слишком много о проектах, которые держались в тени. А может, они просто не поделили что-то — деньги, влияние, доступ к информации. Кто их разберёт. В любом случае, Карпов исчез. А Пирс остался.       Машина ползёт в этой непроглядной черноте бесконечно. Потом в свете фар возникают ворота. Невысокие, покосившиеся, из ржавого металла, увитые колючей проволокой. За ними угадывается бетонная стена.       — На месте, — как-то облегчённо выдыхает Штерн. Он кивает куда-то в темноту, и я всматриваюсь вперёд. — Вон он идёт.       Через мгновение из мрака выныривает фигура. Серая, почти сливающаяся со скалами. Походка знакомая — я уже видел её сегодня. На базе. Только там этот тип лежал в луже собственной крови. Или мне показалось? С этими экспериментами никогда не знаешь наверняка.       — Надеюсь, он не из тех, кого мы уже отправили на тот свет, — бормочу я себе под нос. — Было бы неловко встретить человека, которого ты лично застрелил пару часов назад.       Брок усмехается. Коротко, зло.       — С этими ублюдками никогда не знаешь, — говорит он. — Может, тот самый. Может, нет. Какая разница? Он здесь, мы здесь. Значит, будем работать с тем, что есть.       Я смотрю на приближающуюся фигуру. Паразит. Собственной персоной. Живой, мёртвый, клонированный, консервированный — действительно, какая, на хуй, разница. Главное, что он открывает ворота и не пытается нас придушить. Пока.       Снаружи — ничего лишнего. Голая скала, поросшая мхом и лишайником, бетонная стена, почти сливающаяся с серым камнем, и едва заметная стальная дверь, которую не разглядеть, если не знать, куда смотреть. Ни окон, ни антенн, никаких следов жизнедеятельности. Только глухая поверхность, покрытая трещинами и временем.       Но я знаю такие места. Это бункер. Старый, но крепкий, как клык. Стены — армированный бетон с металлической сеткой внутри, толщиной, наверное, метра полтора. Дверь — стальная, с воздушным замком и герметичным уплотнением, выдерживает прямое попадание из гранатомёта. Вентиляционные шахты уходят глубоко в скалу, замаскированные под естественные расщелины. Электропитание — автономное, скорее всего, дизель-генераторы в подвальном уровне. Связь — спутниковая, но антенны спрятаны так, что их не найти даже если по этой скале ползать.       — Уютненько, — цинично замечает Брок, заглушая двигатель. — Интересно, у них есть камера хранения для трупов? Или мы так, под голой сосной поляжем?       Он ещё не знает, НАСКОЛЬКО оказажется прав.