Блок №17

      Я молчу. Всматриваюсь в темноту. Бункер выглядит заброшенным — но я знаю, что это не так. Такие места не бросают. Их консервируют до лучших времён. Или до худших. Как сейчас. Уилан, уже закрывший ворота, тому явное подтверждение.       Он стоит в тени, почти сливаясь с бетонной стеной. Смотреть на него — тошно. Кожа странного, болезненно розового оттенка — как у новорождённой крысы, ещё слепой и беззащитной, но почему-то уже вызывающей отвращение. Тонкая, почти прозрачная, эта кожа натянута на скулы так туго, что кажется, ещё чуть-чуть — и лопнет. И во всём его облике — в остром, подвижном носу, в маленьких, близко посаженных глазках — отчётливо прослеживается что-то крысиное. Он не просто похож — он будто вылез из подвала, из щели, из тёмного угла, где такие твари прячутся от света. И глядя на него, я невольно вспоминаю старые фотографии из концлагерей — те самые, чёрно-белые, с горой тел и живыми скелетами.       — Приветствую, — выдавливает Штерн, и голос его предательски дрожит.       Уилан изучает его лицо с таким пристальным вниманием, будто проверяет, не изменился ли тот с последней встречи. Потом его крысиные глаза скользят по мне, задерживаются на пропитанном кровью боку.       — Есть ещё раненые? — голос у него тихий, бесцветный, как у покойника, который вдруг решил заговорить.       — Второй в машине. Без сознания, — отвечаю я.       — Тащите.       Он снова мажет по нам взглядом — быстрым, скользким, как прикосновение мокрой тряпки — и разворачивается ко входу. Мы с Броком переглядываемся. Молча. Потом вытаскиваем Новака. Он тяжёлый, обмякший, грудная клетка ходит ходуном. Странно, что вообще до сих пор жив.       — Давайте я помогу, — суетится рядом Хмуров, дыша мне в затылок своим кислым потом.       — Справимся, — бурчу я, едва сдерживая желание просто отшвырнуть его к чёртовой матери. И без того тошно от его присутствия.       Мы тащим Новака к бункеру. Дверь и правда бронебойная — стальная, массивная, с несколькими замками. Глазок. Камеры. Всё по уму. И всё равно мне здесь не нравится. Чувствуется что-то неправильное, гнилое, как будто мы вошли в мышеловку, а хлопок уже вот-вот раздастся.       Боль в боку пульсирует, с каждым шагом отдаваясь в позвоночник. Я стискиваю зубы так, что слышен скрежет. Где-то внутри, за ширмой сознания, скалится Зимний Солдат. Я чувствую его — он принюхивается, втягивает воздух, холодный и металлический, пропитанный медью. Он знает, что здесь что-то не так.       За дверью бункера нас встречает коридор. Длинный, бетонный, безликий. Голые стены, покрытые серой краской, которая местами облупилась, обнажая старую штукатурку. Лампы под потолком — тусклые, с мертвенным светом. Никаких окон, никаких табличек. Только тишина и эхо собственных шагов. Чувствуешь себя муравьём, заползшим в чужой муравейник. И знаешь, что где-то там, в глубине, тебя уже ждут. Но не с чаем.       Неожиданно Уилан останавливается у ниши в стене — глубокой, обитой металлом, похожей на сейф. Кивает на неё:       — Оружие сюда. Пока будете штопаться, оно вам без надобности.       Мы с Рамлоу переглядываемся. Паразит стоит в проёме, перекрывая дорогу, и смотрит на нас. Он не угрожает. Просто ждёт. Как тот, кто знает, что время работает на него.       — Серьёзно? — цедит Брок, и голос его звучит ровно, но я слышу, как внутри него снова закипает злость.       — Дальше с оружием хода нет, — отвечает Уилан равнодушно. — Это правило.       Я вижу, как рука Рамлоу тянется к кобуре, как взвешивает шансы — попытаться пристрелить эту крысу или подчиниться. Но Паразит не двигается. И я понимаю, что если мы выстрелим — всё, что было до этого, потеряет смысл.       — Блядь, — тихо выдыхает Брок. Он тоже понимает.       Я кладу свой пистолет в нишу. За ним — второй. Ножи. Рамлоу делает то же самое. Медленно, неохотно, но без лишних движений. Уилан смотрит на наши руки, карманы разгрузки, проверяет, не осталось ли ещё чего. Наконец отступает в сторону.       — Сюда.       Мы подхватываем Новака и тащимся за ним. Я чувствую себя голым. И мне это, сука, совсем не нравится.       Коридор уходит всё дальше, мы минуем несколько поворотов. За каждым — всё то же самое: бесконечные серые стены, закрытые двери без надписей, ни одной живой души. Ни камер, ни охраны. По крайней мере, видимой. Это не успокаивает — наоборот. Слишком пусто для бункера. Слишком тихо. Здесь не работают — здесь что-то скрывают. Хотя… нас тоже.       Потом коридор расширяется, и перед нами открывается дверь в лабораторию. На ней так и написано. Чётко, по трафарету, старой, выцветшей краской. Я толкаю её плечом, и мы входим.       Внутри — холод. Не от температуры, от ощущения. Высокие потолки, серые стены, ряды столов с оборудованием. Стеклянные колбы, системы трубок, стойки с пробирками, где булькает что-то бесцветное и чужое. Компьютерные мониторы, кнопки, провода. В углу — ряд больших цилиндров, похожих на аквариумы. Только внутри них плавают в мутной жидкости не рыбы. Нет. Я подхожу ближе, и внутри холодеет.       Там — то, что когда-то было людьми.       Тела, переделанные с каким-то нездоровым, страшным вниманием к деталям. У одного вместо рук — что-то вроде кожистых лопастей, словно его пытались превратить в водное существо. У другого — неестественно длинные пальцы, сросшиеся вместе. Третий — вообще без лица: только рот, из которого торчит трубка. Дышит. Или его дышат. Они не мертвы, но и не живы. Искажённые, уродливые, с перекошенными черепами, с открытыми глазами, которые уже ничего не видят. Или видят?       Хмуров рядом негромко дышит — он привык. Штерн отводит взгляд. Рамлоу молчит, но я вижу, как ходят его желваки. Наконец, дальше по коридору — ещё одна дверь. На этот раз стальная, герметичная. Вход в операционную. Мы подходим, и она открывается с мягким шипением.       Внутри — совсем другое. Белые стены, кафельный пол, свет — яркий, почти до рези в глазах. Операционный стол посередине, залитый стерильной синевой. Рядом столик с инструментами, от одного вида которых внутри привычно холодеет спина, а Зимний, сука, довольно жмурится. Всё разложено с идеальной аккуратностью. Над столом — несколько подвижных ламп, они уже наклонены под рабочий угол.       В центре операционной, уже в хирургических перчатках и белом фартуке, стоит Арним Зола. Он ни на йоту не изменился. Невысокий, плотный, лысый. Круглые очки на носу. Аккуратная чёрная бородка. Ни единого шрама. Ничего лишнего. Только взгляд — цепкий, пристальный, как у того, кто уже тебя вскрыл, но предпочитает не утруждать этой информацией. Он смотрит на нас поверх очков.       — Отлично, отлично! — голос свежий и беззаботный, будто он — скульптор, которому доставили свежий кусок глины. — Кладите. Только осторожнее, не разболтайте мне его.       Мы с Броком снова переглядываемся. Молча. Затем опускаем Новака на операционный стол. Голова запрокидывается, руки безвольно свисают, дыхание всё ещё хрипит, но Зола уже не смотрит на него. Он смотрит на меня.       — Так, а ты у нас второй, значит? — говорит он почти весело. — Ну ничего, ты парень терпеливый, потерпишь ещё немного. Сначала закончу тут, потом займусь тобой.       Я смотрю на него. На контейнеры с людьми, на пульт, на скальпели. И стараюсь не блевануть. Дыхание учащается, пульс бешено стучит в висках. Я не забыл. И Зимний не забыл тоже.       — Лады, — быстро говорит Рамлоу, и я слышу в его голосе напряжение, которого он даже не пытается скрыть.       — Вот и славно. — Зола улыбается, ровно, по-деловому. — Отдохните пока. Уилан проводит.       Мы выходим за Паразитом. Дверь за нами закрывается с тем же тихим шипением. Я не оборачиваюсь. Но Брок оборачивается. Потом бросает короткий взгляд на меня — скользящий, цепкий. Я знаю этот взгляд. Он видит, как бледнеет моя кожа, как зрачки расширяются, когда я слишком долго смотрю на скальпели и электроды, — и понимает, что мы должны убраться отсюда как можно быстрее. Его рука ложится мне на плечо — коротко, без лишней нежности, но с той силой, которая говорит: «Барнс, не здесь. Не сейчас. Идём».       Я не сопротивляюсь. Мы идём по коридору, и я слышу только тяжёлое собственное дыхание и эхо шагов. Сзади остаются лаборатория, Зола и его гениальное, блядь, всё. А впереди — ничего. Просто бетон и тишина.       Мы проходим ещё немного и оказываемся в небольшом помещении. Комната отдыха. Маленькая, но по-своему уютная — если вообще можно назвать уютным место, где стены из серого бетона, а единственное окно забрано толстой решёткой и выходит куда-то, что больше всего напоминает трубу вентиляции.       Здесь есть старый, потёртый диван, несколько деревянных стульев, стол, накрытый клетчатой клеёнкой, и электрический чайник. В углу — книжный шкаф. На полках — книги в потёртых обложках, старые журналы. Кто-то пытался сделать это место обитаемым. Смешно. Как будто можно уютно устроиться в бункере, где этажом ниже режут людей.       Я опускаюсь на диван. Пружины скрипят, но держат. Откидываюсь назад, прикрываю глаза. Усталость наваливается мгновенно — тяжёлая, вязкая, как цемент. Ломит спину, плечи, локти. Простреленный бок ноет и чешется, но возиться с кевларом меня сейчас не заставит даже приставленный к горлу нож.       Рядом садится Хмуров, тяжело дышит, вытирает пот со лба. Штерн стоит у стола, нервно перебирает пальцами край клеёнки. Новак остался в операционной. Один. С Золой.       — Откуда он здесь взялся? — цедит сквозь зубы Рамлоу, неизвестно кого имея ввиду.       — Без понятия, — пожимает плечами Штерн. — Он всегда здесь был. А вам не всё ли равно?       Брок не отвечает. Он просто смотрит в стену и молчит. Я закрываю глаза — но знаю, что внутри меня уже не спит Зимний.       — Валить надо. Сейчас. — вдруг резко бросает Рамлоу. Голос его срывается, в нём больше нет злости — только холодная, трезвая уверенность человека, который понял: его развели. — Жопой чую, нас поставили на счётчик.       В комнате повисает тишина — тягучая, как патока, и такая же липкая. Длится она не больше минуты. А потом с сухим щелчком поворачивается ключ в замке.       Сначала я не понимаю, что произошло. Усталость и боль притупили реакцию, мысли вязнут, как в грязи. Но спохватываюсь я только тогда, когда за моим плечом, в глубине черепа, Солдат начинает шептать. Неразборчиво, зло, с металлическим скрежетом в голосе, которого я раньше у него не слышал. Он знает. Он всегда знает, когда пахнет ловушкой.       Я чувствую, как Зимний принюхивается — не носом, а чем-то другим, глубоко внутри, где живёт инстинкт. Как зверь, который почуял кровь. Он больше не говорит. Но я знаю: он готов. И ему не терпится. Он ждёт, когда я отпущу его наружу. Жаждет движения, резкого, быстрого, смертоносного. Ему нужен звук ломающихся костей и запах страха. И это желание разливается внутри меня вязкой, горячей волной.       — Какого хрена? — бормочет, нахмурившись, Хмуров. — Они нас заперли, что ли?       Он поднимается. Тяжело. Медленно. Потом в два шага достигает входной двери и толкает её. Безрезультатно.       — Эй, там! — Хмуров бьёт по двери кулаком, раз, другой. — Эй! Вы что, совсем обалдели?!       Его голос срывается на визг. Кулаки снова летят в сталь.       — Скоты! Что вы делаете?!       В ответ — тишина. На мгновение.       И тут я слышу. Через окно, вернее, через вентиляцию. Сначала — не различаю, просто гул, будто где-то далеко работает насос. Но потом звук становится чётче. Металлический звон. Шаги. Хлюпанье жидкости. Тихий, сдавленный вскрик — гортанный, нечеловеческий. Потом ещё один. И снова звон — уже о стол, о хирургический поднос. Я понимаю, что это операционная. Что она прямо под нами. И сквозь эту долбаную решётку я слышу всё, что делают с Новаком.       Рамлоу поворачивается ко мне. Спокойно. Без истерики, без лишней злости — просто констатация факта, которую он проговаривает вслух, чтобы убедиться, что я тоже в курсе.       — Барнс, мы в списке на ликвидацию.       — Вижу. Как Карпов.       — Есть нож?       Риторический вопрос. У Зимнего Солдата всегда есть нож. И не один. Это как дышать — если у тебя нет лезвия, ты не полностью вооружён.       — Обижаешь.       Я достаю из голенища ботинка нож — лёгкий, с чёрной рифлёной рукояткой и обоюдоострым клинком. Старый, проверенный, который не подведёт даже в самой грязной переделке. Такие ножи не ломаются. Как и мы.       Брок берёт его у меня. Взвешивает в ладони, поворачивает к свету, оценивая баланс. Секунду любуется простой, безжалостной красотой — сталь, закалённая для одной цели. Удовлетворённо хмыкает.       — Попробую поковыряться.       Я киваю и отхожу в сторону, прижимаюсь спиной к стене, готовый прикрыть его, если кто-то войдёт. Оба светила науки съёжились на диване. Поняли, что запахло жареным.       Рамлоу опускается на колено перед дверью, вставляет остриё в щель замка. Пальцы его работают быстро, чётко. Я вижу, как напряжены его плечи.       А внутри, в глубине моего черепа, Зимний уже подобрался и затих. Смотрит. Ждёт. Я чувствую его внимание — холодное, тяжёлое, как дуло, приставленное к виску. Он оценивает. Прикидывает. Думает о том, не раскроить ли этим двоим их умные черепушки. Они лопнут, как арбузы — с хрустом, с влажным треском. Красиво, когда осколки разлетаются в стороны, а на стенах остаются тёмные брызги. Он уже видит эту картину, но в этот момент, к огромному разочарованию Солдата, сзади раздаётся долгожданный щелчок, а следом — скрип петель.       — Готово! — отрывисто сообщает Брок. — Ходу!       Я сглатываю.       Мы вылетаем в коридор. Пусто. Та дверь, через которую мы пришли, задраена наглухо. Мы рвём в другую сторону. Бетонные стены уходят вперёд, шершавые, с тёмными пятнами влаги на стыках. Лампы под потолком горят через одну, и провалы между ними кажутся живыми сгустками темноты, готовыми схватить за ногу. Коридор петляет, уходит влево, потом вправо, и кажется, будто стены сближаются, будто бункер сжимается вокруг нас. Где-то впереди — тупик. Или поворот. Или дверь. Мы не знаем.       — Бляха-муха, — Рамлоу дышит хрипло, зло. — Не промахнуться бы мимо выхода.       Слева — герметичная стальная дверь с задраенным штурвалом. Справа — лестница вниз, ступени облуплены, на стенах следы копоти. Запах сырости и старого бетона смешивается со сладковатой вонью, которая тянется неизвестно откуда. Где-то капает вода. Или что-то другое.       Зимний внутри меня не просто радуется. Он ликует. Мы вырвались из капкана, и теперь он хочет крови. Хочет разобраться с теми, кто посмел запереть нас. Я чувствую, как его желание пульсирует в висках, как он прокручивает в голове варианты — на каждого, кто встанет на нашем пути. Я делаю несколько скользящих шагов к лестнице.       — Эй! Ты куда? — слышится голос Брока. — Выход был в той стороне!       Зимний смеётся у меня за плечом — беззвучно, зло. Он знает, что выход там, где мы его найдём. Он просто хочет, чтобы по пути кто-то попался.       Я уже открываю рот, чтобы ответить, но в этот момент тишину взрывает пронзительный вопль Штерна. Голос его режет слух, мечется по коридорам, дробится эхом:       — Сбежали! Быстрее сюда! Они сбежали!       Я сжимаю зубы. Ебать, надо было раздавить его лысый череп, пока была возможность. Где-то в глубине коридоров что-то лязгает. Металл о металл. Шаги — не наши. Пока далёкие, но уже отчётливые. Нас ждут. Или уже ищут. Где-то в стене, за бетоном, я чувствую движение воздуха. Кто-то дышит. Не рядом. Но в этой же системе.       Мы петляем по бетонным кишкам. Везде одно и то же: облупившаяся серая краска, ржавые трубы под потолком, мёртвые лампы. Некоторые двери заварены, другие — приоткрыты, за ними темнота, которая пахнет сыростью и гнилью. В ней что-то скребётся. И я не хочу знать, что именно.       Внезапно на нас, как будто его выплюнул коридор, вылетает Хмуров — глаза выпучены, руки трясутся.  Не сумев вовремя затормозить, он врезается в меня плечом, и в тот же миг простреленный бок пронзает такой острой, ослепительной болью, что перед глазами плывут чёрные пятна. Я сдавленно рычу сквозь зубы, на мгновение теряя равновесие.       — Там! — шипит он, тыча пальцем в темноту позади себя. — Там Уилан! Я едва ушёл! Он… он схватил Штерна!       Брок хватает его за шкирку, встряхивает:       — Выход где?!       — Н… не знаю, — выдавливает Хмуров. — Я просто бежал… оттуда. — он снова тычет в темноту и бессильно сползает по стене.       — Бесполезный кусок дерьма, — презрительно бросает Рамлоу.       Я смотрю на учёного. Вижу его дрожащую плоть, маленькие, загнанные глазки. Он боится. Не просто боится — он в ужасе.       — Поднимайся, — бросаю коротко. — Отстанешь — сдохнешь.       Эхо наших шагов множится, дробится, возвращается с разных сторон, сбивая с толку. Я слышу тяжёлое, с хрипящим присвистом дыхание Хмурова за моей спиной. Он начинает запинаться на ходу, медленно отставая. Начинает казаться, что бункер наблюдает за нами, перестраивается, не пускает нас туда, куда мы хотим. Мы пробегаем мимо одной развилки, второй, третьей — и каждый раз я не уверен, что мы не вернулись туда же, откуда начали. Наконец Брок резко тормозит у очередного поворота, всматривается в коридор и коротко бросает:       — Сюда. Кажется, я помню эту дверь.       Путь впереди начинает меняться. Тьма рассеивается, уступая место тусклому, дежурному свету ламп — они горят ровно, без мерцания. Я тоже узнаю это место. До выхода — рукой подать. Рамлоу сбавляет шаг, потом и вовсе останавливается, прислушиваясь. Тихо.       — Где Хмуров? — спрашивает он.       Я оглядываюсь. Хмурова нет.       — Вот говнюк, — говорю я.       Брок молча кивает. Мы смотрим назад, в переплетение коридоров, и оба понимаем — Хмуров к нам уже не выйдет. А потом воздух вспарывает крик — нечеловеческий, дикий, срывающийся на визг. Он летит из глубины, пробивается сквозь бетон, режет уши, заставляет сжиматься внутренности. Я узнаю его — это Хмуров. И я никогда раньше не знал, что человек может ТАК кричать. Потом звук обрывается. Резко, словно ножом по горлу. Наступает тишина — глухая, ватная, тяжёлая. Только где-то далеко, в глубине бункера, слышен тонкий, нарастающий гул. Будто там, внизу, включилась какая-то машина. Или завыла сирена. Или это просто сквозняк. Хотя — это вряд ли.       — Пошли, — Рамлоу решительно направляется к выходу.       Но я не иду за ним. Я — замираю. Что-то останавливает меня, не даёт двигаться. Нечто внутри. Лаборатория слишком близко. Зимний Солдат прислушивается. Я чувствую, как его внимание смещается с коридора, с выхода, с воздуха свободы — назад. Туда. В операционную. Я пытаюсь отогнать это чувство, но оно впивается в позвоночник, как ледяной крюк. Он хочет вернуться. И я понимаю, что если сейчас уйду, Зимний будет рваться изнутри до тех пор, пока я не сойду с ума. И ещё одно. Где-то в той глубине, куда я не хочу смотреть, я знаю: Новак — не просто тело на столе. Он был нашим заданием. Мы не спасли его. Как и Хмурова. И я не могу уйти, не увидев. Не убедившись, что там действительно ничего не осталось. Это как потребность закрыть за собой дверь. Даже если за ней — ад.       Поднимаю глаза на Брока. Он уже почти у двери. Снаружи — ночь, свежий воздух, лес. Свобода. Я хочу пойти за ним. Но тело уже разворачивается. Я больше не думаю. Делаю шаг назад. Потом ещё один.       — Иди, — говорю почти беззвучно. — Догоню.       Рамлоу медлит. Секунду, не больше. Смотрит на меня. Я вижу, как дёргается его кадык. Он хочет сказать что-то. Остановить. Спросить, не свихнулся ли я окончательно. Но он не говорит. Потому что знает, что там, внизу, ничего, кроме правды, уже не осталось. И он не хочет видеть её. Не сейчас. Может быть, никогда.       В приоткрывшуюся щель врывается поток воздуха, пропитанного ночной свежестью. Рамлоу выходит. Один. Оставляя меня в темноте. Я не обижаюсь. Я бы сделал то же самое. Разворачиваюсь и тенью скольжу внутрь, прижимаясь к стене, ступая бесшумно и изо всех сил надеюсь, что меня не заметят.