Дочь Водоворота

Перед ней была абсолютная тьма, изредка перемежавшаяся яркими вспышками. Всё сжималось в бесконечных конвульсиях. Она чётко помнила, как разбилось окно, что-то тяжёлое придавило тело. Сознание продолжало подкидывать воспоминания вновь и вновь: новенький ноутбук, раскрытый черновик главы, что был переписан сотни раз. Не сходилось, герои не жили. Но сейчас она еле-еле могла пошевелиться. Она в больнице? Первое время она спала или держалась на тонкой грани между явью и реальностью. Дальше всё чуть изменилось: изредка вокруг появлялись размытые пятна. Повредила зрение? Спустя несколько, наверное, недель пятна стали красными. Что бы ни случилось, этот цвет всегда был рядом. И ещё запах. Она жила далеко от моря, но порой появлялась возможность съездить с друзьями или роднёй. Здесь, именно здесь, пахло им. А ещё было жарко и влажно. Это не могло быть её больницей. Она жила на берегу реки… Шло время, и зрение стало достаточно чётким, а тело сильным. Можно было и присмотреться, и протянуть руку. Открытия не порадовали — странная коробочка была вовсе не палатой в каком-нибудь ожоговом отделении, а самой обычной колыбелькой, обтянутой плотной тканью. Из её горла раздался громкий рёв. Только вот и голос был не взрослого, а детский плач. Она искренне хотела верить, что всё это лишь кома, в которую иногда впадают люди, находясь на грани жизни и смерти. Сон, кошмар, прогрессирующая шизофрения, но не только выворачивающая душу реальность. Ведь кормили её грудью! Таскали на руках и, оказывается, пока была не в сознании, вполне себе ходила тоже под себя. Как это случилось? Никто не дал ответа. Женщина, приставленная к ней, лишь произносила несколько странных слогов: Ми-то. Ми-то и ещё что-то на своём языке. Знакомом языке? Но она не желала успокаиваться, выпустите её из этого ада на земле! Первое время она постоянно плакала и кричала, а потом, устав, засыпала. Шло время, кричать просто надоело, и девушка решила присмотреться к собственному кошмару. Она распознала в странном алом пятне настоящие алые волосы. Таких не бывает от природы: яркие, режущие глаз, идеально ровные, блестящие в свете солнца. А ещё она не слышала гула машин за окном, вечного спутника любого города дома. За окном пели только птички. Она точно не дома. И длилось это слишком долго — не сон, не кома. Женщина перед ней откинула длинные волосы за спину, быстро убрала их шпилькой и опустилась к ней с довольным, азиатским лицом… Ещё одно доказательство, что она не дома. — Мито-химе такая серьёзная! — воскликнула женщина. С опозданием до неё начало доходить, что обращаются к ней. Опять «Мито». Это её имя? Но у неё была своя жизнь: ходила по каменным дорогам, училась, работала, — но где? Почему она не помнит своего настоящего имени? В горле пересохло. Она вздрогнула в чужих руках — её уже успели подхватить, и девушка поняла, что тело было очень маленьким. Кто же мог так подхватить давно уже совершеннолетнюю студентку лингвистического университета? Кошмар не заканчивался, а людей вокруг становилось всё больше. Навещали, проверяли, касались странной энергией её тела. А ещё к ней приходил мужчина. Его лицо было обветренным, словно весь он был пропитан морской солью с головы до ног. Волосы были убраны в хвост. Но чаще всего с ней была, судя по всему, няня. Та обращалась уважительно, вечно приговаривая «Мито-химе». Спустя время девушка начала понимать хоть и с трудом. Она учила японский в школе, только здешний говор звучал иначе — тягуче, с незнакомыми окончаниями, словно древний диалект. У второй же женщины были холодные руки, холодные глаза, но горячие губы, которыми она, словно стесняясь, касалась её лба, когда никого не было рядом. Женщина-загадка, видимо, была её матерью. Такая тихая и властная, в отличие от громкого отца, по чьим ногам, казалось, дрожало всё, начиная с её люльки и заканчивая этим домом. Именно она кормила её. Так и проходил день за днём, пока она наконец-то не смирилась. Ничто не могло подкосить сопротивление сильнее банальной повседневности и полной бесполезности, беспомощности тела. Сегодня няня стояла над ней, держала, судя по всему, детскую книжку, показывала картинки, проговаривала «мама», «папа», а потом перед глазами появилась спираль, которая попадалась ей дома в рамёне. И няня проговорила медленно, по слогам: — У-зу-ма-ки. Девушка замерла, внутри всё перевернулось. Ладони похолодели, а сердце упало вниз. Слишком сильное потрясение для такого маленького тельца. Нет. Неужели она… В этом клане? В клане Узумаки. В мире Наруто? В теле Мито… Мито Узумаки. Только не это.

***

Шло время. Дни слились в бесконечную рутину, где у неё не было никакого иного развлечения, кроме как пассивно учить язык, а также пытаться управлять слабым детским телом. Какой кошмар, почему из всех мест она оказалась здесь? Или, быть может, она лежит дома в коме, пока мозг показывает ей странные сюжеты… Тогда поскорее бы её отключили от аппарата. Скрипнула дверь. Девушка, цепляясь за бортики, поднялась, рассматривая нового гостя. Машинально она провела рукой по голове, между пальцами застрял выпавший алый волос. Узумаки… Она перевела взгляд на дверь. Сегодня её покой нарушила мать. — Мито, моё единственное дитя, — на удивление мягкий голос раздался рядом. — Сегодня, в день твоего первого дня рождения, ты официально станешь частью клана Узумаки. Женщина взяла её на руки. Суть слов доходила до неё с трудом: что значит «станешь частью»? Женщина тянула слоги нараспев, словно молитву. Вокруг никого не было, и ребёнок начал тревожно ворочаться в теперь уже не столь безопасных материнских объятиях. Что задумала эта женщина? В ответ её мать, точнее, мать этого тела, лишь прижала её крепче. Запеленала и понесла в неизвестном направлении. Она ничего не видела, несмотря на то что пыталась вертеть головой: вокруг были лишь однотипные деревянные коридоры, изредка украшенные плотными картинами и знаками её клана. В ответ на её шевеления женщина лишь крепче прижала её к груди. Она могла лишь чувствовать эту атмосферу, вдыхать аромат матери. Пахло от неё особенно — никакого тёплого молока, домашнего уюта и прочего бреда. Нет, только терпкий, низкий и чрезвычайно тяжёлый аромат благовоний. Казалось, именно так пахло в церквях, в которые её заставляла ходить собственная мать. Ребёнок тяжело сглотнул неожиданно вязкую, противную слюну, что была готова встать поперёк горла. Чем же славились Узумаки? Вопрос вышел риторическим. Ведь вместо уютной люльки в какой-нибудь новой комнате её положили на холодный камень. Она могла различить высокий деревянный потолок, затемнённый чем-то; вообще всё вокруг было неожиданно тёмным. Выбивались из вида лишь яркие краски, узоры, украшавшие эти стены, и большое количество различных масок. Она могла увидеть только те, которые были ближе всего к ней, но и этого было достаточно. Ребёнок попытался перевернуться, но чужая рука жестко прижала к камню. Женщина опустилась на колени и смотрела прямо за её спину. Молясь. Ребёнок не мог рассмотреть, что именно находилось — или же теперь… стояло? — за её спиной. Первым почувствовался холод, следом — ужасающее давление, пригибающее к земле. Пахло чем-то пыльным и одновременно крайне древним, словно достали тщательно лелеемый фолиант из городской библиотеки. Она вскрикнула и заплакала от острой боли, что пронзила палец. Почувствовала, как порез тут же наполнился тёплой кровью, и капли застучали по камню. Сквозь слёзы чувствовала, как воздух вокруг похолодел и сгустился. — Добро пожаловать в клан, дитя. А нет, не дитя, — голос раздался прямо в голове, низкий и шипящий. В один момент сознание содрогнулось в ужасе перед чужой силой: кто-то прорывался через воспоминания, перебирая их и разбрасывая, словно ненужный мусор. — Интересно… Что же, я позволю тебе помнить, посмотрим, к чему придёт мир. Твои знания многообещающие. Сознание заволокло ледяным туманом; последним, что она ощутила, был запах древней пыли и чужого, безразличного любопытства. Она потеряла сознание. В сознании лишь звенел его голос и финальная фраза.