На кухне твёрдые ножи

— …Она его щас убьет! Егор, да сделай ты что-нибудь! Кто-то из оргов дробно дергал его за рукав, суетился — а Егор молчал и смотрел, как свершается божья воля. Симферополь, ночь, квартал скифских мазанок возле Горкома. Грандиозная пьянка после удачного концерта — отыграть удалось целых двадцать минут, после всё потонуло в ликовании народном. Стихийный потлач, уничтожение стульев в ДК, кордоны конной милиции на улицах. Чувство, что их заживо жрут и причмокивают, и пора всё это уже как-то кончать. Пока он разговаривал с Джеффом о роспуске группы (тоже род ковыряния ножичком в себе, такие-то разговоры), в соседней клетушке, где спали вповалку, началась грандиозная срачка. Судя по громовым воплям Янки, бухой в хлам ударник достал хер в её сторону. И мало того что достал, ещё и оросил. Теперь он визжал как поросенок что-то про мамочку. — Помочь? — кивнул на дверь Джефф. — Сама справится, — усмехнулся Егор. — Нет. Ему. Сначала звуки борьбы слышны были в доме, потом всё веселье переместилось во двор. Егор тоже вышел. Под мертвенным светом луны в центре круга Янка избивала Аркашу. Люди переминались рядом, но никто не смел подойти, а она, сев на грудь, лупила беднягу по лицу. Затем взяла за уши и как следует приложила затылком об землю. Еще раз. И еще. — Егор… Скажи ей… Видно же, что не в себе человек… Егор с улыбкой покачал головой: а это не человек. Всё как он говорил. Превратиться в оружие, насмерть бить за каждую подлость, воздавать за зло втрое. Если ударили по одной щеке — укуси эту руку. Только так и выживешь здесь. Но даже нечеловек может устать, притомиться. Вот и Янка выпустила наконец оттянутые аркашины уши, и перекинув ногу, села на неподвижное тело боком, как на этакую полуживую банкетку. Люди тут же поползли назад, расширяя круг. В довершении всего, спать она ушла к комсомольцу из оргкомитета, и с утра вернулась задумчивой. Егор готов был руки ей целовать: надо же, наконец хоть кто-то на этой земле делает то, что захочет. Вот бы еще с такой же дикостью играла, а не как обычно, косолапо тыр-тыр, было б вообще заебись. Мигом поползли по городу слухи. Второй концерт отменили, впрочем, это ясно было еще вчера — из-за сломанных стульев. Но к вечеру отъезда Егор услышал (от жаждущих подтверждения самиздатовских проныр) еще как минимум три версии: что они всей группой побили колонну байкеров, что байкеры побили Егора и что это он побил Янку (из-за какого-то байкера). Словом, полное бей своих, чтобы чужие боялись. Если бы они тогда умудрились неким образом аннигилировать, распасться на атомы, тотально исчезнуть — с десяток их двойников, созданных энергией людского воображения, продолжали бы ходить по Крыму и даже давали бы концерты, подумал Егор. Они стали легендой, можно теперь умирать. Так они и уехали тогда — приунывший от неопределенности Джефф, Аркаша, похожий на лиловое пятно Роршаха, и благостный, узревший бога Егор. И она — прекрасная как Смерть и жестокая словно Любовь. С немного сбитыми костяшками пальцев. Тихая и очень спокойная. Наверно, с таким же спокойным, чуть уставшим выражением желтых глаз она могла бы вскрыть его грудную клетку прозекторским разрезом, рывком раздвинуть ребра и смотреть, как он умирает. А он бы плакал и ликовал, целуя её несущие свободу руки в центр широких и мягких ладоней. Новый, необкатанный образ действует неожиданно сильно, оглушая тугим горячим водопадом на голову. И его накрывает. Покачнувшись, Егор хватается за махровое полотенце на сушилке, как за петлю в трамвае, но то соскальзывает, и он всем телом падает на плиточный пол. Стук от его костей выходит нешуточный, комически громкий, но это неважно. Разговоры в комнате обрываются, кто-то бежит по коридору, грохочет, а Егор вздрагивает, хватая ртом влажный, с запахом плесени воздух у пола. Он даже не прикасался к себе, просто подумал, как она своей бестрепетной рукой приставляет ему лезвие к коже между ключиц и ведет вниз, выпуская на волю тусклое анемичное мясо. Можно на пробу даже пока не до смерти. При мысли, что они могут сделать это сегодня же, он дергается еще раз, удачно прижавшись к собственной согнутой ноге. Хорошо, что джинсы у него не одни, в отличие от свитера. А целых двое… В эту секунду дверь рывком открывается, ударяя по лбу Манагера. Тот явно рассчитывал выдрать щеколду и сил не жалел. Увидев Егора, скорченного и тяжело дышащего на полу с растянутым полотенцем в руке, он мгновенно понимает: самоубийство, вслед за Селивановым пошел, — и тут же падает на колени рядом с товарищем. — Е… Егор… Ты чего ж это… Он пытается зачем-то проверить пульс на сонной артерии, но попадает толстым пальцем в ухо и бросает затею. — Вот уж, вешаться вздумал… Высокая натура… — Он берет Егора в охапку и укладывает себе на колени, принимается укачивать, словно ребенка. Егор, которому стремно через секунду после, так сказать, апофеоза плоти трогать мужика, пусть это даже Олежка (вдруг ассоциация закрепится), пытается отстраниться, но Манагер держит крепко. — Да я не… Олеж, да всё хорошо… — Правда? — тот заглядывает в лицо. — Да. Я просто… упал. Манагер с подозрением хмурится, но ничего не говорит. Только тут Егор наконец замечает, что ниже пояса Олег замотан в клетчатую занавеску с окна, как шотландец в родовой килт. Та-ак… — А я уж подумал, ты того решил… от наших страстей. Егор взглядом спрашивает: а как твои?.. Манагер, хохотнув, только машет рукой: — И со мной всё нормально! Это я так… испугался больше. Лед приложили на всякий случай, она почти и не попала. Янка ж, она пугает вечно, шутница. Нюрыч утюгом сейчас штанцы мои погладит, в них и домой пойду… Егор слушает его веселый, подрагивающий голос, и почему-то чувствует облегчение. — А с Янкой мы уже помирились. Она и чай нам новый поставила. Приходи чай пить! Пойдем-пойдем!