На кухне твёрдые ножи

Идея, показавшаяся вначале простой и вполне выполнимой, а главное, совершенно естественной, очень скоро начинает отдавать откровенным безумием и каким-то мрачным половым извращением. Это же, как сказал бы Лукич, буржуазное хуевое терпильство, сиречь, мазохизм. Егор сам удивляется своей мелкотравчатости. Гости уходят, Янка остается, и вопрос остается тоже. Да с чего ему вообще явилась эта светлая мысль? Не плоть он хочет потешить, а… Блядь, и как же это сказать-то? Яныч, посуетись по-женски, сделай мне «кровавого орла»? Херани меня ножом, я знаю, ты давно хотела?.. Мрак, мрак… Пока она возится в ванной, Егор раздвигает диван и застилает чистым бельем. Заодно и переодевается во вторые джинсы — концертные. Сегодня будет тот еще концерт… От волнения его бьет крупной дрожью. Она возвращается в длинной серой футболке, похожей на платье, и красных носочках (точь-в-точь как загубленные в прошлый новый год егоровым котиком, но, наверно, другие). Волосы в свободной косе блестят темной медью. Радостно потянувшись при виде свежей постели, она забирается под одеяло и оккупирует место под желтым конусом лампы. И начинает обуючиваться, вить гнездо из мягкой подушки и своей половины одеяла. — А ты чего? — она с удивлением смотрит на Егора. Тот стоит в нерешительности, делая вид, что издали изучает в полутьме что-то на полке с кассетами. — Я сейчас, — сипит Егор, и качнувшись, срывается в ванную. Он моется, с ожесточением растирая кожу кусачей мочалкой. Его натурально трясет, от горячей воды становится легче, но ненамного. Потом, зачесывая волосы перед зеркалом, он пытается рассуждать логически. Есть как минимум три пути. Можно прямо попросить — хотя она ж не Кузьма, способный без колебаний и с непроницаемым лицом откликнуться на любую идею, чем страннее, тем лучше. Можно коварно подманить: поставить пластинку T-Rex, протянуть Янке руку, приглашая на танец, и тягуче обниматься в темноте под «Cosmic Dancer». А потом, когда потеряет бдительность, целуя ей шею прошептать на ухо свою маленькую просьбу (так уже уговорил однажды записать по-божески песни для «Домой!», а то бы и не сподобилась). Наконец, можно спровоцировать, например, сказать этак нагло: знаешь, послушал я ещё этого твоего Башлачева, и всё-таки какая же хуета! Надо при этом, чтобы под рукой у неё точно был нож. Правда, есть риск и глаза лишиться, но кто не рискует… Словом, вариантов много, и все какие-то тупые. Егор нервически смеется в лицо своему отражению в помутневшем старом зеркале. Отражение подмигивает в ответ, мол, не ссы, товарищ, вперед, навстречу мечте. От озноба оно немного подрагивает, как ряска на глади пруда, куда кинули камень. Наверно, главное просто выглядеть неотразимо, чтобы сразу хотелось засадить (лезвием в яремную ямку), и он тщательно бреет лицо и шею. И грудь. На кухне он выбирает в ящике стола самый острый из ножей. Вот этот, длинный, вроде для мяса, а мясо они с отцом готовят нечасто. Значит, должен быть как новый. Пробует пальцем грань. Ну, твердый. Сгодится. Увидев его на пороге — в одних штанах, с голым торсом и ножом в руке, Янка замирает, ошалело хлопая ресницами. Книжка падает с колен и соскальзывает в щель у стены. А потом она тихо прыскает и прикрывает рот ладонью, давя зычный гогот. Егор, салютовав ножом, приземляется на край постели и произносит импозантно: — Привет. Новые волны ряби колышутся перед глазами, и он вдруг обнаруживает себя лежащим на боку, уже без ножа. Она трогает его лоб мягкой широкой ладонью и матерится сквозь зубы. — Дурень, ты что, в мокром сегодня ходил? Ай-й… Егор кивает, и мир снова начинает качаться. — Вот дебила кусок, — негодует она. — Воспаления легких еще не хватало… Он слабо улыбается — никакого воспаления легких, одно воспаленное воображение; кстати, Яныч, я тут подумал про одну штуку… Но она не слушает его шелест, и всё так же матерясь, лезет в свой походный рюкзак и достает хромовую армейскую фляжку. Егор вздрагивает в первую секунду от ледяного прикосновения, но тут же холод сменяется жаром, приятным и мягким. Она растирает ему грудь водкой — это для дезинфекции? Как хорошо, что она сама всё поняла… Становится совсем тепло, и он засыпает. Егор проваливается в сон, как в поучительных историях о шебутных мертвых детях проваливаются обычно под лед — с головой разом в мутные воды нижнего мира. Там внешне всё как у нас: серая земля, грязные уродцы-деревья, только свет тусклый и исходит от самого неба, а вместо воздуха густая противная влага. Он вдыхает её и давится, с немой обреченностью понимая, что надо привыкать, другого больше не будет. Какие-то тени, колыхаясь как водоросли, движутся в тугой пустоте. Вверху, с другой стороны небосвода, на коньках проезжает майор. Егор показывает фак ему вслед. В этом мире он еще и беременный, или вроде того: из грудной клетки кто-то пытается отчаянно вырваться, задыхается внутри, и надо помочь ему выйти. Где же нож… Егор царапает себя ногтями и бессильно роняет руку на простыни. С утра он немного приходит в себя, и в сером, жидком свете зимнего солнцестояния видит висящие на спинке стула штаны. Егор лежит в гнезде из подушек и одеяла, рядом, под клетчатым пледом, уютно посапывает Янка, положив под щеку вместо подушки рожковскую книжку про шаманизм. Светлые пушистые ресницы чуть подрагивают, но она еще спит. Хочется её поцеловать, только сил нет пошевелиться. — Ян… Он пытается сказать «доброе утро, чего-то я вчера тут дурил, да», но грудь разрывает от кашля, сухого и жгучего. Выходит только какое-то сипение. Егор зло усмехается. А всё это недолеченная в Ленинграде хуйня, бронхит, или как там называют по-умному. Как же на записи для французов у Фирсова он хрипел, гнусавил и потешно чихал между дублями… Серёга, накануне узнав, что главный козырь выбывает по причине температуры и утраты боевого настроя, впал в истерику и влил в него такое количество чая с малиной и горстями антибиотиков, что даже будто помогло. С тех пор его постоянно то и дело знобило. И вот, наконец… За мучительным кашлем он не замечает, как Янка успела подняться. Она приносит таз, отцовский полосатый халат, градусник и рулон бумаги. Последнее очень кстати, потому что его атакует и насморк. Видимо, тоже кто-то рвется наружу. Он пытается светски объяснить ей логику бреда, но она только мотает головой, мол, не понимаю, прости — и Егор сам с любопытством замечает, что слова выходят какие-то не совсем человеческие. Наверно, он уже переродился внутри в нечто птичье, и осталось только пробить скорлупу, чтобы сделаться истинным собой. — Тридцать восемь и пять. Ну, молодец. Орел. А еще больше мог?.. Вот! Она знает! Просто пока не хочет помочь. Сквозь равномерный гул в ушах он слышит, как Янка разговаривает в коридоре с отцом. Тот, забавно интонируя в духе московского радио, подтверждает, что Егор абсолютно безответственно относится ко всему и тот еще обормот, и вообще, наркоман и подорва. Так ему и надо. В прихожей хлопает дверь, и Егора охватывает собачья дурная тоска. Да, он обормот, но неужели она правда уехала? Кое-как приподнявшись, он видит краешек её рюкзака на полу, и счастливо откидывается на спину. Янка вернется. Она его не бросит. Пусть сам он проповедовал недавно, что любого ослабевшего, отставшего стоило бы добивать, превратив это в праздник жизни над немощью… Нет, ну он, пожалуй, не против, если б конкретно она его немножко добила. Кое-как он доползает до ванной. Отражение смотрит белесым покойником. Отец демонстративно не выходит, телевизор из закрытой комнаты гундит что-то про стачку шахтеров. Таблетки в аптечке все подписаны не по-человечески, живым двоящимся шрифтом, и очень ловко убегают под стол белой россыпью. Он снова впадает в забытье, когда она возвращается — румяная с мороза и весело злая. Недолго колдует на кухне и приходит к нему с крышкой от термоса, полной чем-то дымящимся. — Пей. Он глотает понемногу теплый сладкий отвар, и чувствует благодарность и умиление — до слез. — Ты травы для меня собрала?.. — Егор уже представляет, как она ищет в заснеженном лесу, словно голубую землянику… — Это грудной сбор номер два. — А. Она пожимает плечами. — А можно мне… от жара чтоб тоже? — Нет. Да что сбивать, температура пустяк, — Янка с досадой машет рукой. — Переболеешь, а то так и будет тянуться. И не глядя на его молящее лицо, отходит к полке с кассетами, чтобы достать запись с квартирника Башлачева.