доспехи

…и страдая, я старой любовью вновь простужен. Оскар в задумчивости залип в стену. Пелотон после брифинга о регламенте и предстоящей гонке рассасывался, оставляя пустым кабинет переговоров. Он собирал по кускам осколки фрагментов реальности, где его жизнь в коллективе Макларен мало чего стоила. 2025 год нещадно месил его ногами где-то в гаражах. Ему не хватило стабильности, чёткости, уверенности… все знают, что предпочтительности. Оскару не хватило предпочтительности в его команде. Но ближе к концу сезона второй вариант стал его устраивать, пока поддержка лучезарного победителя выходила на подмогу. Соперничество с Ландо не переходило грань того, что случалось обычно в других командах. Они не сталкивалась, не агрессировали и не ненавидели друг друга. И Пиастри был благодарен, что Норрис умел балансировать на грани победителя, товарища и друга. Мирное, приятное, полушутливое и комфортное сосуществование придавало Оскару сил. И соревновательный дух шёл на спад при очаровательной улыбке. Зак не нравился, раздражал, выводил. Но Ландо, любимый всеми Ландо… с которым можно было поменяться позицией, посмеяться, подурачиться; которого можно было покормить с рук, потрогать, обнять, залюбить. Ландо никогда. Оплот его спокойствия и комфорта. Человек, который ему всегда рад. Напарник, который одним своим существованием помог пережить злоебучий 2025 год и не свихнуться окончательно. — «В один прекрасный день Формула-1 увидит воссоединение Карландо», — усмешка онемением расползалась по лицу Оскара. Воспоминание смеющейся счастливой толпы, довольного Ландо, журналистов смешивалось в единый тягостный ком. Может, в 2025 году у него всё-таки никого и не было? Может, он придумал себе адекватное отношение? Восхищённые взгляды? Тёплые прикосновения? Может, ему нужна была хлипкая соломинка поддержки, а мозг дорисовал то, чего и в помине не было? Оскар продолжал сдавливать бумажный стаканчик с остатками воды на дне, не замечая, как все ушли, оставив его в гордом одиночестве сжирать самого себя. — Дружище, ты не идёшь домой? — чья-то рука крепко сжала его плечо. Пиастри не сразу понял, что смотрит в стол слишком сосредоточено. — Всё уже десять минут как кончилось. Я вот вырубил презенташку и хотел свинтить, но ты не двигался вообще, я подумал о летаргии. Джордж. О, это всегда был Джордж. Человек, который умудрялся шутить и находить слова в ситуациях, где язык костенел и отпадал. Наверное, в детстве он любил проходить лабиринты в детских журналах, собирать кубик Рубика и решать кроссворды, иначе откуда этот человек тяготел к выпутыванию, не представить. — Да, я уже иду, — Оскар кивнул, поднимаясь с места и бросая в пустую урну стакан, но Расселл поймал его под локоть, с важным видом и ноутбуком подмышкой, расхаживая по офису ФИА. — У тебя точно всё в порядке? Я иногда поглядывал на тебя, ты словно не слушал наши с Карлосом выступления, — он кивал прохожим сотрудникам, силясь улыбаться. Оскар держался, чтобы не закатить глаза в очередной раз от этого имени. Пиастри помнил, что таким измученным, истощённым и несчастным Джорджа приходилось видеть в 2024 году, когда паническая атака стала достоянием общественности, предметом насмешек и отличным показателем взлетевших рейтингов. Но с Японии 2026 года всё состояние Расселла напоминало одну сплошную затянувшуюся паническую атаку. И несмотря на это, улыбка озаряла его лицо, походя на предсмертные конвульсии в последние часы жизни больного. Жутчайшая карикатура мнимого «порядка», когда весь твой внешний вид находился градиентно где-то между белым и синим. — Этот сезон тяжелее даётся технически, но ты и без меня это знаешь, — Оскар отмахнулся, решая не нагружать Джорджа своими проблемами. По осунувшемуся лицу и турнирной таблице всем было понятно, что Расселлу своих проблем хватает. И Пиастри искренне сочувствовал, потому что его пост персонажа второстепенного плана гордо перешёл на плечи человека, которого он бесконечно уважал. Никакая поддержка не могла облегчить состояние вечного «недостаточно» и «сегодня это не ты». И Оскар это знал. Оскару не нужно было напрягать память воспоминаниями о том, каково на вкус разочарование, невыбранность и предательство. Цвет яда теплел в груди новым мазком. Джордж под рукой поутих, улыбка сплыла с лица, обнажая его таким, каким он был в действительности: уставшим и измученным. Таким, каким его никто не видел и каким он себя не показывал. Оскар с должной признательностью принимал столь откровенную честность. Они в угрюмом молчании дошли до самого выхода, думая каждый о своём. — Желаю провести эти дни с пользой, — Расселл улыбчиво кивнул напоследок, продвигаясь по парковке к своей машине. Оскар нашёл в себе силы лишь на невнятное угуканье и долгий, изучающий взгляд вслед. Может, и стоило сказать правду. Джордж бы понял. А если бы не понял, точно не осудил. Один надеялся, другой предался отчаянию: каждый из них сам избрал свою долю.

***

Считается, что всякий влюбленный безумен. Но можно ли представить себе безумца, который влюблен? Ни в коей мере. Мои права ограничиваются неким скудным, неполным, метафорическим безумием: любовь делает меня словно безумным, но я не общаюсь со сверхъестественным, во мне нет ничего сакрального; мое безумие — простое неразумие, заурядное и вообще невидное; ко всему прочему — оно целиком присвоено культурой; оно не пугает. (Однако именно во влюбленном состоянии некоторые вполне рассудительные субъекты вдруг догадываются, что безумие совсем рядом — возможное, совсем близкое; безумие, в котором исчезнет сама любовь).

Как и обещали прогнозы, вечером после Гран-при Сильверстоуна, когда пена шампанского улеглась, крики фанатов исчезли из воздуха близлежащей одноимённой деревушки, журналисты разбрелись, а стафф принялся разбирать гаражи, — накрапывающий дождь обернулся ливнем. Время близилось к одиннадцати ночи, работа кипела, а Ландо Норрис, который в это время обычно любовал ближайшие клубы Лондона, продолжал оставаться в полуразобранном моторхоуме, пересматривая кадры гонки и результаты биометрии на рабочем ноутбуке. Он был чрезмерно задумчив и ужасно тих после того, как вылез из болида. Оскар же был угрюм и задумчив. Не спешил домой, удивляясь перемене, произошедшей в Норрисе. Но всё стало куда очевиднее, когда тот открыл рот: — Мы расстались, — Ландо швырялся информацией, как бесполезной смятой бумагой. — Она меня заблокировала. Оскар поджал губы, продолжая носком кроссовка ковырять серый ковролин. — Ты ничего не скажешь? — Ландо стащил наушники и повернулся к Оскару, громко захлопнув крышку ноутбука. Окна застилал поток воды, который, кажется, совершенно не собирался заканчиваться в ближайшие часы. Добираться до тихого уголка в номере отеле придётся нелегко. Лондон был неприветлив, недружелюбен и весьма суров. — Мне тебя пожалеть? — тихо спросил Оскар, останавливаясь у пластиковых хлипких окон. Скоро техники дойдут до гаражей Макларен, и им придётся покинуть это место. — Оскар, ты на приколе? Я вообще-то проживаю не самый приятный момент в своей жизни. Может быть, я её любил? — Ландо усмехнулся, пытаясь поймать на себе расфокусированный взгляд Пиастри хотя бы на секунду. — Так любил, что не пропускал ни одной вечеринки, юбки и номерка телефона? Ландо, в теории, что будет, если я открою твой директ? Там будет хотя бы одна переписка с полуголой моделью, которой ты не ответил на историю или не проигнорировал нюдс? — Оскар уставился на дождь, решаясь, что наблюдать его в одиночестве с первого этажа под крышей будет куда приятнее, чем в обществе Норриса. — Я способен мириться с твоей двойственностью, но не думаю, что кто-то, хоть немного горделивый, смог бы это перенести. — Подожди, — Ландо соскочил со стула, нагоняя Оскара в его части гаража. Дождевая вода пузырилась в лужах, шум от переговоров строителей смывал редкий гром и барабанящие по крыше капли. Запах сырости и озона застрял в носу, а Пиастри не двигался, прислонившись к стене, наблюдая за тем, как лужи переходят в реки. Призрачно бледный, загнанно тихий, ушедший в себя будто бы на целую вечность. — Ты звучишь так, будто я бросил тебя, — Норрис криво усмехнулся, касаясь плеча Оскара, но тот отвёл его, стряхивая чужую руку как непосильную ношу. — Когда я пришёл в Макларен, наблюдать за тобой и восхищаться было единственным, что придавало мне мотивации и сил. Смотреть на твои достижения и восходящую звезду вселяло в меня куда бóльшую надежду, чем собственные успехи. Я и помыслить не мог, что стану частью этой большой семьи, что стану твоим… напарником, — Оскар чуть помедлил, задерживая взгляд на чужих губах, которые портила беспардонная, шкодливая улыбка. — И каково же было моё искреннее изумление, когда стало ясно, что этой семье не нужны мои победы, а напарнику не то, чтобы нужен я. Ты лучше всех знаешь, что сделал со мной 2025 год. Он поднял тебя на пьедестал, а мне показал, где моё место, — в тени Ландо Норриса. И даже тогда я не стал жаловаться. Пока сам Ландо Норрис не показал, что не прочь вернуть прошлое, и такая тень, как я, ему не нужна. Я не твой второй номер, Ландо. И не твой друг, как выяснилось. Не замена, не подмога, не опора. Я отныне и навсегда твой соперник, заруби себе на носу, — Оскар выглядел обиженным. Обиженным настолько приличное количество времени, что покрылся опостылым гневом и чёрствым разочарованием. — Тебя так задела фраза про Карландо? — Норрис опёрся на другую сторону гаража, изучая мрачный профиль Оскара. В тишине панихиды ливня, показалась высокая фигура в непромокаемой куртке Мерседеса и фирменных коротких шортах, привлекая общее внимание. Джордж Расселл с наушниками в ушах и постным лицом совершал пробежку по промокшей трассе. По трассе, где его размазала его же команда. Первый раз так унизительно. Но не первый раз за сезон. Никто его не видел после пресс-конференции. И никто (ну почти) не видел его сейчас. — Мне всегда казалось, что твои глаза-сердечки простят мне любую дурость. Оскар, милый, я же пошутил, — Ландо бросил лицезрение занимательной картины мокрого и убитого Джорджа, вовлекая всё своё обаяние на игру с Пиастри. — Знаешь, наверное, здорово, что она тебя бросила. Ни у одного человека нет того ресурса внимания и интереса к твоей персоне. Обожай тебя хоть половина мира, ты всегда будешь смотреть в сторону той части, которая тебя не знает. Чтобы завладеть ею и хорошенько трахнуть. Никто не утолит твоего тщеславия, — Оскар отшатнулся от протянутых рук, выходя под дождь. Силуэт Джорджа исчез в стене дождя, а Ландо с его новыми взглядами и желанием развлечь своё горе оказался реальностью. — Но надо думать, что здесь хватит места для обоих — для тебя и твоей спеси. Тут просторно, можете располагаться, и Господь Бог — увы! — будет третьим в столь дурном обществе. Я надеюсь, однажды ты трахнешь вторую часть мира, и когда сунуть свой член будет не в кого, ты вспомнишь, как ощущается самодостаточность, — и Оскар, успевший достаточно промокнуть для того, чтоб каждая капля не ощущалась как новый удар, бросился бежать подальше от компании, которая вызывала дурноту и тошноту. От места и человека, которые могли бы при паре правильных фраз и должном отношении стать всем, но оказались ничем в один дождливый английский вечер. Бежать от Ландо по слепой мокрой трассе вслед за призрачной надеждой. Бежать вслепую, уповая, что где-то там есть человек, казалось сумасбродным, диким и невероятно глупым. Но Оскар уже как несколько месяцев не плакал. Не убаюкивал своё горе. И даже не чувствовал себя подавленным. Лишь омерзительным и использованным. Но сегодня, когда постель Ландо Норриса была так близка, а мечта оказаться в его объятиях, пусть и не из любви, а утешения, себялюбия ради, — осуществима, Оскар выбрал то, чего никогда до этого не выбирал, — покой. Грош цена той любви и тем клятвам, что даны прихоти ради. К счастью, Оскар Пиастри знал, каков Ландо Норрис на самом деле. К сожалению, Оскар Пиастри знал, каков Ландо Норрис на самом деле. Ливень хлестал по лицу, а отросшие волосы прилипли к щекам. И Оскар, довольствуясь болью и гордостью принятого решения, не заметил, как нагнал Джорджа на втором повороте «Ферма», равняясь с его неспешным темпом. — Пиастри, какими судьбами? — Джордж дёрнул проводные наушники, позволяя дождевой воде завладеть ушными раковинами. Блёклое и осунувшееся лицо озарила мучительная улыбка. Улыбаться Расселлу было невмоготу, и Оскар видел, каких усилий ему стоит вымуштрованная британская вежливость. — Не могу отдыхать, когда грозные соперники даже после Гран-При продолжают въёбывать, — Оскар улыбнулся в ответ, но они оба понимали, что это сущее враньё и придумки. — Это те противники, которые на домашней гонке сходят после тридцатого круга? Да-да, знаю таких, — Расселл растянул губы в широкой гримасе, и Пиастри был бы признателен, если бы вместо улыбки тот подарил слёзы. Так тяжело было наблюдать за горечью бесполезной выдержки, даже когда на добрую милю ни души, а дождь смывает любые проявления человечности. Несчастный… У тебя то же сердце, те же нервы, что и у всякого другого. К чему ты хлопочешь скрывать их? Бога не ослепит твоя гордость! Ты искушаешь Его терзать тебя до тех пор, пока Он не исторгнет у тебя постыдного крика боли! — Ты можешь спросить у меня, — Оскар стёр приветливость с лица, продолжая глядеть под ноги и поддерживать темп, несмотря на тяжесть намокшего фирменного худи. Джордж же держал застывшую от задумчивости улыбку на лице, не успев сменить эмоцию. — А это не слишком сложно? — Расселл запрокинул сырые волосы назад, но те фестонами поползли на лоб. — Взять и спросить? Нет, — Оскар вышел на третьем повороте в ногу, и трасса замелькала перед глазами куда медленнее, чем это было сегодня за рулём. Возможность разглядеть фермерские угодья и раскинувшиеся зелёные поля выпадала нечасто. — Как ты пережил 2025? — Джордж остановился на прямой, упираясь ладонями в колени и сдаваясь от тяжести усталости и эмоций. — Я понимаю, что Макларен команда мечты, как и Мерседес. Понимаю, что мы не можем сказать ничего плохого. И нам грешно жаловаться на изобилие. Но, Оскар, умоляю, ты лучше всех знаешь, о чём я. Ты прекраснее всех знаешь, Боги… — Джордж закусил губу до накрапывающих капель крови, не решаясь сказать то, что он был вправе сказать. Словно любое негативное слово могло быть услышано и преподнесено ему опосля претензией. Окоченевшими от холода пальцами он сжал собственные колени, подавляя в себе примесь истерики и смеха, карикатурно сотрясаясь в конвульсиях обуреваемых эмоций. Оскар подошёл ближе и сел перед Расселлом на корточки, заглядывая в раскрасневшиеся глаза, которым не позволено было плакать. Их обладатель мучился черствостью и выдержкой, не позволяя себе слабости, словно она могла расколоть и рассыпать. Нестерпимую боль выражало всё его существо. — Не гляди ты шкодливым щенком, который знает сам, что получает пинки по заслугам, и всё-таки зол за свои обиды на того, кто даёт эти пинки, и на весь свет, — он невесело усмехнулся. Джордж вторил усмешке, а после слёзы грибным дождём покапали в пенистые лужи. — Уже лучше. — Оскар стёр большим пальцем воду с ледяных щёк, поднялся на ноги, и пока минутная слабость Расселла не перешла в истерику, первым сорвался на бег — рваный, бесконтрольный, даже близко не техничный. — Догоняй! Кроссовки, совершенно не предназначенные для бега, скользили по асфальту, а вода неприятно просачивалась сквозь ткань, но адреналин бил по вискам. И бег, задуманный для Джорджа, стал собственным спасением. И они мчались по прямой наперегонки, пока картинка мазалась перед глазами. Каждый убегал от своего, но бежали они в одну сторону. Джордж утирал изгибом локтя лицо, смахивая, видимо, слёзы и сопли. Лужи не были помехой, как и стена ливня. — И я расчёсываю язву тем упорней, чем сильнее становится болью, — щёки Оскара пылали от сбившегося дыхания и рваных ускорений, а усталость от долгого дня, тяжёлой гонки и зубодробительного диалога с Ландо Норрисом ломала выдержку. Он плюхнулся на мокрый асфальт где-то у седьмого поворота. — Когда бежать уже невмоготу, и нет сил сражаться, у нас остаётся лишь один вариант — держаться как можно дольше. Как я пережил 2025 год? — Оскар задумчиво уставился в пелену мрака, накрывшего графство Нортгемптоншир. — Я сидел со своей злостью достаточно долго, чтобы понять, что её настоящее имя было горе. Ты не осознаёшь этого первый месяц, но в последующие, пока в разум не начинает втемяшиваться правильный вопрос. И нет, это не «почему?», не «что я сделал не так?» и даже не «за что так со мной?». Правильным вопросом становится: «к чему я так сильно злюсь из-за утраты, которая уже миновала?». Ты не можешь смириться с тем, что уже произошло с тобой. Они уже оставили тебя позади. Уже оклеймили вторым. Уже бросили за борт. Но ты барахтаешься, доказывая, что умеешь плавать лучше прочих. Нет, Джордж, ты не станешь лучше для тех, кто сделал выбор не в твою пользу. Прими утрату, прими потерю, прими предательство. Прими, что после этого приходит скорбь, а после скорби — смирение, — Оскар поднял взгляд на бледное лицо Джорджа, подзывая его сесть рядом. — Я потерял опору, поддержку, приоритетность команды. И даже напарника. Я потерял то, на что рассчитывал. И я это заслужил, поскольку был безмерно глуп изначально: рассчитывать надо было на себя. У них были планы, но у меня они тоже были. Я должен был самостоятельно выбирать союзников, давать им гарантию собственной надёжности и строить внутри Макларен не просто образ гонщика, а Оскара Джека Пиастри. Пока у команды была своя игра, мне нужно было подыгрывать и вести свою в параллель, чтобы, когда руки рядом не оказалось, у меня всегда была своя собственная. — Но мы с ними в одной лодке и работаем в одну сторону, — Джордж понуро уставился на огромную лужу, в которой сидел вместе с Оскаром. — Тогда представь, что есть лишь ты один и открытый океан. И твоё спасение зависит лишь от собственной выносливости и воли случая, но никак не от другого человека. Так легче? — Оскар брызнул водой из лужи в Джорджа. — Гнев тебя мотивирует, но он потакает гордости в сердце. А гордые люди сами вскармливают свои злые печали. Расселл усмехнулся, выжимая влагу из волос, а после подал руку Оскару, чтобы помочь подняться. — Никогда не думал, что буду просить у тебя совета, — они поравнялись, цепляясь взглядами. Рука Оскара была мертвенно ледяной, он весь продрог и непонятно на чём держался в этом беспощадном английском холоде. — Никогда не думал, что ты окажешься в такой ситуации, — Оскар грелся о те минимальные крохи тепла, что исходили от Джорджа. Пусть и ненамного, но он был теплее. А может дело вовсе и не в разнице температур. — Что ты здесь забыл, Оскар? В плане на трассе, под проливным ливнем, где-то за пределами человеческого общества, рядом со мной? Не говори, что унизил меня жалостью, — Джордж взял другую окоченевшую ладонь Пиастри, чтобы согреть. — Станет с тебя. Я не окажу твоему себялюбию такого удовольствия, — ямочки заиграли на бледных щеках от улыбки. И старая боль воспылала в памяти. — Иногда я забываю, что мои воспоминания не имеют ничего общего с реальностью. И что я одеваю в маски и наряды тех, кто ходит босым. Но я благодарен судьбе, что они же сами сбрасывают с моих глаз пелену наваждения, и напоминают о наготе. — Ландо Норрис? — Джордж чуть наклонился, ловя блуждающий по осколкам памяти взгляд Оскара. Руки были в руках, и немое понимание повисло в воздухе. — Я переживу. Всё-таки предательство и насилие — это копья, заострённые с обоих концов: того, кто пускает их в дело, они ранят больнее, чем его противника, — Оскар слабо улыбнулся. Проблеск надежды отразился в карих глазах, и Джордж, зажжённый этой надеждой, пронёс её в собственную улыбку, неохотно отпуская чужие ладони. — Мы порой жалеем людей, которые не знают жалости ни к себе, ни к другим, — Расселл понимающе кивнул, заглядывая на остаток пути. — Мы добежим до конца? Оскар встал в шаге от него, усилием воли сбрасывая ощущение леденящего холода от мокрой одежды и поднимающегося ветра. — Добежим, — твёрдо произнёс он, переходя в медленный, синхронный бег плечом к плечу. С Джорджем Расселлом делить тяжесть оказалось куда проще, чем тащить её в одиночку.

ВЗАИМНОСТЬ. Субъект задаётся вопросом не столько о взаимности чувств, сколько об их неравенстве.

«Чувства всегда взаимны». Их взаимность объясняется не равенством изъянов, а отражением терминов. Они не взаимны, а обоюдны; другой держит меня за руку, учит меня чему-то, меня изменяет, и я поступаю с ним точно так же.

***

В доме было удушливо тепло. Контраст перепадов температур очевиден, и озноб прошибал уже на первых десяти минутах нахождения. Камин слабо потрескивал. Дождь за панорамой окон сбавил набат, но не прошёл до конца. В центре небольшой гостиной стоял приземистый стеклянный столик и непомерно удобный длинный диван, в подушках которого хотелось утонуть. Джордж промок не так сильно, поскольку нейлон командной куртки не пропускал влаги. Но Оскара начало потряхивать буквально с порога. Время его заселения в отеле прошло, рейс до Монако пропущен, а поздней ночью искать ночлега не позволил Расселл. — Ландо, кажется, улетел, — Джордж показал телефон с открытой историей в социальной сети, где Норрис уже приложился губами к бутылке. — Я похож на человека, который переживает? — Оскар стянул мокрую футболку вместе с худи через голову, оставаясь полуголым. — Я принесу тебе свои вещи. Сходишь в душ, согреешься. Комната для гостей свободна, и… — Джордж, словно наседка, засуетился по просторной гостиной, выуживая из разных мест хранения принадлежности: где-то халат, где-то мягкие тапки, где-то набор полотенец. В его обители царил структурированный порядок и идиллия. Оскар подошёл слишком неожиданно со спины, видимо, для обоих. Мягко коснулся предплечья, пугая Расселла и останавливая бессмысленный ворох суеты. — Почитай мне, — он тихо кивнул в сторону полок с расставленными по высоте и оттенку книгами, продолжая обжигать кожу прикосновением. — Ты заболеешь, если не обсохнешь, — Джордж вторил тишине, переходя на шёпот и теряясь в собственных стенах. — Если я перестану слышать твой голос и лишусь общества на время ванных процедур, простыну быстрее, и далеко не от физического недуга, — Оскар кивнул, принимая сухую одежду и утирая мокрые волосы полотенцем. — Разумный человек должен руководствоваться тем обществом, которым является он сам, — Джордж скользнул из чужих рук к полке, вытаскивая истрёпанный томик Эмили Бронте, с кучей цветных закладок и пометок карандашом на полях. — Я её терпеть не могу, кстати. — Идеально, — Оскар улыбчиво кивнул, и заразил воодушевлением Расселла. Диван оказался достаточно просторным для обоих. Второй час ночи неподходящим временем для сна. А голос Джорджа — лучшей озвучкой. — «Он никогда не узнает, как я его люблю! И люблю не потому, что он красив, Нелли, а потому, что больше я, чем я сама. Из чего бы ни были сотворены наши души, его душа и моя — одно; а душа Линтона так отлична от наших, как лунный луч от молнии или иней от огня…» — страница открыта невпопад, лишь бы быть открытой. А Расселл сосредоточен больше на словах, потому что на голове, что смиренно покоилась на его коленях, сосредотачиваться было чревато. — Героиня, полная вздора, истерии и спеси, — тихо заключил он в пустоту, словно в очередной раз обсуждая с самим собой сюжет и приходя к выводу, что раздражает по сей день. — «Ведь не знает, нет? Он не знает, что такое быть влюблённым?» — тихо передразнил Джордж, скользя глазами по строчкам. — «Это он знает, как кажется, не хуже вашего», — декламировал Оскар со скорбной усмешкой. Они зацепились взглядами на интимно долгую минуту. Стеснение с пониманием окатило волной дрожи. Говорить нечего, но и скрывать тоже. — Почему ты меня пустил на порог? — Оскар отвёл руку Джорджа с книгой, что мешала обзору. Снизу вверх наблюдать за ним было куда занятнее. Он не мог спрятаться в такой обличающей манере, и намеренно затерять правду среди чужих слов. — Я часто оставался у Тото, когда берёг каждую копейку. Ты знаешь, что мои родители небогаты. В своё время он совершал акты благородства, я же храню, помню и преумножаю добро. Не вижу ничего предрассудительного в этом поступке, — Джордж отложил книгу на подлокотник дивана и, не зная куда деть руки, опустил их в копну волос Оскара. Мягкие наощупь, они рассыпались в пальцах и оказывали гипнотически-успокаивающий эффект, притупляя бдительность. — У твоих поступков вечно есть смысл, логика и щепотка благородства, но сколько в них тебя самого? — Оскар прикрыл глаза, готовый в любую минуту так бесстыдно и бессовестно заснуть в чужой гостиной, на чужих коленях, с чужой рукой в волосах, будто всё окружающее вовсе и не чужое. Но общее внимание привлёк телефонный звонок. На заставке высветилось улыбчивое лицо Ландо. И Оскар лениво потянулся за смартфоном, отвечая лишь с пятого гудка. Джордж попытался предпринять попытку ретироваться, чтобы не подслушивать диалог своего друга и Оскара, поскольку множество вещей в их отношениях вызывали вопросы, которые он персонально решил не уяснять. Без надобности чужие перипетии, когда собственных хватает. Но Пиастри лёг на колени обратно, закрывая пути к бегству и совершенно не стесняясь всего того, что Расселл мог бы услышать. — Оскар, милый! — голос по ту сторону звучал мертвецки пьяным. Он был не просто невменяем, а в кондиции, которая заставляла на следующее утро забыть собственное имя, не то что вспомнить чужое. Пик глупостей и смелости Ландо Норриса. И Оскар слишком хорошо знал это состояние по интонации. Обычно после лилейного «Оскар» он уже мчал на другой конец города, чтобы сгрузить Ландо, похожего на дрова, и уменьшить работы пиарщикам. А после засосать на лестничной площадке в попытках уложить Норриса спать, чтобы до следующего такого звонка делать вид, что между ничего совершенно точно не было. — Я уже сплю. Что-то срочное? — Оскар изобразил зевок, переворачиваясь на бок и глядя на остывающие угли в камине. Джордж вернул руки в волосы, приятно массируя кожу, за что Пиастри был до щенячьего визга признателен. — Забери меня, — хихикнул Норрис, видимо, выходя куда-то на улицу, поскольку музыка и разговоры на фоне стали тише. — Я блядски пьян. — Ммм… дай подумать. — Оскар выждал многозначительную паузу. — Нет, — Оскар продолжил залипать на умерший огонь. Его легко воскресить, перемешав угли и подкинув дров, но нет никакой надобности, тепла достаточно. — Ты всё ещё дуешься из-за нашего разговора? Что ты хочешь услышать? Что ты прав? Да, ты прав! Я жуткий эгоцентрик. Мне нужно внимание всех и больше. И я никогда не могу оставаться один. Мне нужно больше, чем один человек. Я паршивец. Но тебя же всегда всё устраивало. Ты никогда не возмущался, когда я трахался с Магуи, сосался с тобой, а после искал с кем бы переспать в обед. Я же всегда возвращался к тебе, значит, был привязан. Ты мне нравишься, Оскар, ты же знаешь. Чёрт, просто забери меня. Ты знаешь: я не исправлюсь, но я нравлюсь тебе и таким, иначе бы ты не увивался за мной. Ну же… — Ландо улыбался затянувшемуся молчанию, ожидая согласия. — Я скину тебе адрес. Хочешь, в этот раз даже продолжим у меня? — Ландо, солнце… — Да, Оскар, милый, — Норрис звучал довольным животным в случку. — Закажи такси. Я тебя блокирую, пиши по работе через менеджера, — и прежде, чем на той стороне раздались возмущения, Оскар исполнил свои угрозы, а после вырубил телефон насовсем. — Что ж… — Джордж, нисколько не удивлённый услышанному, подавил неловкость, собираясь сделать вид, что хочет лечь спать. — Поцелуй меня, — Оскар перевернулся на спину, хватая Расселла за предплечье. — Прости, что? — Джордж опешил, встряхивая головой в попытках сбить морок наваждения. — Приоткрой губы, наклонись и поцелуй. Хочешь — с языком, хочешь — без. Не знаю, как техничнее объяснить… — Пиастри, судя по началу комичного и нудного объяснения, больше утверждал, чем шутил. Джорджа не пришлось просить трижды. Он вполне способен был понять и с двух раз. Поэтому первый поцелуй вышел неудобным, практически невесомым и мягким. Но второй, в котором Оскар принял инициативу, практически выбил из Джорджа дух. Касания опустились по коже дрожью. Воздух задрожал на перерывах. — Знаешь, как тяжело остановиться, когда ты сидишь тут полуголый, отшивший придурка и цитирующий книгу, которая считается эталоном больной романтики? — Джордж скользит носом по щеке, не ведётся на рывки Оскара украсть поцелуй и зарывается пальцами в волосы. Любая потуга на контакт играючи останавливается, и резкость Пиастри утихает, переходя в медленные поцелуи по шее, щекотку под краем футболки и улыбки губы в губы. — Не останавливайся, — Оскар касается языком мочки уха, говорит ужасающе тихо и просит чрезвычайно много. — Если ты хочешь забыть Ландо, я пойму, — Джордж кивает словно самому себе, не уклоняясь от губ на собственном подбородке и щеках. Вторит шёпоту и не может скрыть боль понимания того, что происходящее между ними станет единоразовой акцией, способной на одну ночь зализать раны. — Говорю тебе: я почти достиг моего неба. Небо других я ни во что не ставлю и о нём не хлопочу, — Оскар улыбнулся, наклоняясь с просьбой украсть поцелуй, замирая в нескольких миллиметрах. — Я не хочу никого забывать и использовать. Я хочу целовать тебя до самого рассвета, а после — проснуться вместе. Может, даже не единожды. С сегодняшнего дня как можно чаще. Джордж потянулся первым. Украл честный поцелуй первым. И опустился руками под резинку штанов Оскара тоже первым. Чтобы стать свидетелем того, как стон становится частью новой истории. У отвергнутых есть утешение, способное стать общим триумфом. Они помогут друг другу сегодня. И всегда.