Пепел на гербе

Осенний ливень хлестал по мостовой уже третьи сутки. Лондонский туман, казалось, добрался и до этих холмов, окутывая поместье Эшфорт-Холл серой, влажной пеленой, которая просачивалась сквозь щели в оконных рамах, заставляла шипеть газовые рожки в коридорах и навевала тоску на всех обитателей усадьбы. Карета герцога Чон Чонгука, тяжёлая, чёрная, с гербом на дверцах, медленно катилась по гравийной аллее, ведущей к главному входу. Колёса увязали в грязи, лошади фыркали и пряли ушами, недовольные непогодой. Внутри экипажа было сумрачно и душно; запах мокрой шерсти, дорогого табака и старой кожи смешивался с сыростью, проникавшей извне. Герцог сидел, откинувшись на бархатную обивку сиденья, и бесстрастно смотрел в залитое дождём окно. Сорок три года жизни оставили на его лице неизгладимый отпечаток — глубокие морщины у губ и между бровей, жёсткий, тяжёлый взгляд тёмно-карих глаз, которые, казалось, видели слишком много. Его волосы, черные как смоль, были аккуратно зачесаны назад, но на висках уже вовсю пробивалась сталь седины. Он был высок, широк в плечах, и даже в дорожном костюме — тёмном сюртуке и накинутом поверх плаще — в нём чувствовалась та особая, тяжеловесная стать человека, привыкшего повелевать. Альфа до мозга костей, он излучал холодную власть, которая заставляла слуг низко кланяться, а равных — соблюдать дистанцию. Напротив него сидел секретарь, мистер Пак, молодой человек с острым носом и вечно испуганным выражением лица. Он уже в десятый раз перелистывал папку с документами, нервно поглаживая усы. — Ваша Светлость, — начал он, прокашлявшись, — бароны из южных графств настоятельно просят пересмотреть условия аренды. Они утверждают, что урожай полностью погиб из-за затяжных дождей, и они не в состоянии выплатить даже треть от обычного сбора. Голос Чонгука, низкий и хриплый от долгого молчания, прозвучал как удар хлыста: — Передайте им следующее: если они не выплатят аренду к Михайлову дню, я расторгну договоры и выставлю их земли на торги. Южные пастбища нужны мне для разведения овец. Пусть выбирают — платить или убираться. Секретарь побледнел и поспешно записал что-то в блокнот. Этот тон он знал слишком хорошо: когда герцог говорил так ледяно и спокойно, спорить с ним было всё равно что бросать вызов самой смерти. Чонгук отвернулся к окну, давая понять, что разговор окончен. Мысли его были тяжелы, как свинцовые шторы на окнах. Возвращение в Эшфорт-Холл не приносило ему ничего, кроме усталости и глухой тревоги. Там его ждали бесконечные счета, прошения арендаторов, переписка с поверенными... и сын. Джихва. При одном упоминании имени наследника Чонгук чувствовал, как у него сводит скулы. Двадцать два года. Взрослый альфа, красивый, статный, блестяще образованный — и абсолютно пустой внутри. Чонгук не был слеп. Он видел жестокий блеск в глазах сына, когда тот разговаривал со слугами, слышал его смех, когда его приятели-повесы устраивали "шалости" в деревне, от которых потом приходилось откупаться золотом. В Джихва не было ни чести, ни благородства — одна лишь спесь, помноженная на наследственную власть. «Я вырастил чудовище, — с горькой обречённостью подумал Чонгук, вглядываясь в темнеющий на фоне неба силуэт поместья. — Элизабет, если бы ты видела, кем стал наш сын... ты бы никогда не простила меня». Его супруга, леди Элизабет, нежная и светлая омега, умерла от горячки, когда Джихве было всего три года. Чонгук, раздавленный горем, тогда не нашёл в себе сил заниматься воспитанием. Он отдал мальчика гувернёрам, учителям, частным школам, лучшим наставникам по фехтованию и этикету. Он думал, что строгость и дисциплина сделают из него достойного джентльмена. Он ошибся. Жестокость, которую Джихва впитывал как губка, превратилась в его вторую натуру, прикрытую безупречными манерами. Экипаж въехал в главные ворота. Чонгук вздохнул и поправил запонки. Пора было возвращаться в свой клетчатый мир.

***

Парадная дверь распахнулась перед ним, едва он ступил на мраморное крыльцо. Дворецкий, старый мистер Ян, чопорный и седой, стоял в холле с вытянутой спиной, держа в руках серебряный поднос с конвертами. — Добро пожаловать домой, Ваша Светлость, — произнёс он с той особой интонацией, которая одновременно выражала и почтение, и многолетнюю привычку. — Вас ожидает горячая ванна и свежая сменная одежда в ваших апартаментах. Я распорядился подать чай в библиотеку. — Благодарю, Ян, — Чонгук снял мокрый плащ и отдал его лакею. — Как прошли эти дни в моё отсутствие? Мистер Ян едва заметно замялся. Эта крошечная пауза не укрылась от цепкого взгляда герцога. — Всё в порядке, Ваша Светлость, — ответил дворецкий, но его голос дрогнул. — Ян. — Чонгук не повысил голоса, но в нём появилась сталь. — Что случилось? Дворецкий переступил с ноги на ногу. — Молодой господин... изволил немного дебоширить вчера вечером в малой гостиной, — выговорил он с неохотой. — Разбил несколько фарфоровых ваз, которые были из коллекции покойной леди Элизабет. А также... позволил себе грубость в отношении младшего конюха, Томаса. Мальчик весь в синяках, но лекарь его осмотрел, перевязки сделаны. Всё будет хорошо. Чонгук замер. Пальцы его, сжимавшие край плаща, побелели. Коллекция покойной жены. И снова слуги. Он закрыл глаза на мгновение, чувствуя, как внутри закипает холодная, вязкая ярость. — Где он сейчас? — спросил герцог, отстёгивая пуговицы сюртука. — Молодой господин в оружейной комнате, — ответил Ян. — Они проводили там время после завтрака. Кажется... с одним из оруженосцев. — С кем именно? — Не могу сказать точно. Я видел только, как входил мальчик с пепельными волосами. Тот самый, что спас вас в прошлом году... Ким Тэхён, кажется. Чонгук почувствовал, как у него перехватило дыхание. Ким Тэхён. Мальчишка, который два года назад, во время несчастного случая на охоте, вытащил его из-под копыт взбесившейся лошади. Тогда Чонгук, неудачно зацепившись ногой в стремени, повис вниз головой и уже смирился со смертью, как вдруг увидел, как из-за поворота вылетает фигура в сером. Худой, тщедушный паренёк бросился к лошади, схватил её под уздцы и, не обращая внимания на летящие копыта, сумел осадить её. Чонгук рухнул наземь, но был жив. А над ним стоял перепуганный мальчишка с серыми глазами и растрёпанными пепельными волосами. С тех пор Чонгук приблизил его к себе. Не как фаворита — тогда он даже не думал ни о чём подобном, — но как человека, которому обязан жизнью. Тэхён получил новую форму, жалованье, комнату в людской половине и право находиться в главных залах. Это, разумеется, вызвало волну шепотков и кривых ухмылок за спиной, но герцогу было плевать. Он не привык отчитываться перед прислугой. — Оставь, — бросил он дворецкому. — Я сам разберусь. Он зашагал по длинному коридору, освещённому тусклым газовым светом. Паркет скрипел под его тяжёлыми шагами. На стенах висели портреты предков — суровые лица в чёрных рамах, казалось, провожали его осуждающими взглядами. «Ты допустил это, — шептал им внутренний голос. — Ты позволил своему сыну вырасти монстром». Интуиция альфы, отточенная годами войны с внутренними врагами, кричала ему: что-то не так. Он ускорил шаг.

***

Он вошёл в восточное крыло, где располагалась оружейная комната. Здесь хранились семейные реликвии: старинные клинки, мушкеты, охотничьи ружья, доспехи предков. Запах старого металла, полированного дерева и оружейного масла стоял здесь постоянно, смешиваясь с запахом пыли и сырости. Чонгук двигался бесшумно — привычка, выработанная ещё на дуэлях и охоте. Он уже почти дошёл до двери, когда услышал голоса. Сердце его пропустило удар. Это был голос Джихва. Насмешливый, низкий, с той опасной, тягучей интонацией, которую Чонгук так ненавидел. — Ну же, покажи, какой ты храбрый, — говорил Джихва. — Ты ведь у нас любимчик герцога. Расскажи, как ты заслужил его расположение? И следом — другой голос. Тонкий, срывающийся, почти беззвучный от страха. — М-молодой господин... я не понимаю... я ничего не делал... — Молчать! — взвизгнул Джихва. — Ты смел поднять на меня глаза, когда я проходил мимо вчера! Ты, грязный омега, посмел смотреть на меня, как на равного! Чонгук рывком распахнул дверь. Комната была залита серым, тусклым светом, проникавшим через высокое окно с витражом. Дождь барабанил по стеклу, отбрасывая на пол цветные блики. В центре, у старого дубового стола, стоял Джихва. Он был без сюртука, в одной белоснежной рубашке с закатанными рукавами, открывавшими мускулистые руки. В одной руке он сжимал хлыст, которым обычно выезжали на прогулки. На губах его играла та самая сладкая, хищная улыбка, которая доводила Чонгука до бешенства. А у его ног, на полу, стоял на коленях Ким Тэхён. Внутри Чонгука всё похолодело. Оруженосец был в одной тонкой рубашке, которая была разорвана от ворота до пояса. Сквозь прорехи виднелась бледная, почти прозрачная кожа, покрытая багровыми и фиолетовыми синяками. Пепельные волосы, обычно мягко спадавшие на лоб, были растрёпаны, в них запутались нитки и пыль. На скуле расплывался свежий кровоподтёк, а из разбитой губы сочилась тонкая струйка крови, смешанная со слюной. Тэхён не плакал. Его глаза, огромные, серые, смотрели в одну точку на полу. Он дрожал мелкой, судорожной дрожью, но не издал ни звука. Он даже не взглянул на вошедшего герцога. Он просто ждал новой боли. — Встань, — приказал Джихва, занося хлыст. — Мне надоело смотреть на это ничтожество. Ты будешь стоять, когда я с тобой разговариваю! Удар должен был прийтись по лицу, но Чонгук перехватил руку сына с такой силой, что Джихва вскрикнул от боли. Хлыст упал на пол, звякнув о каменные плиты. — Отец?! — Джихва обернулся, и его лицо, искажённое злобой, мгновенно вытянулось от удивления и испуга. — Что... что ты здесь делаешь? Чонгук молчал. Он смотрел на сына, и в этом взгляде не было ничего, кроме ледяного, спокойного презрения. Именно такого взгляда Джихва боялся больше всего — когда отец не кричит, когда в его голосе нет гнева, а есть лишь бездонная, всепоглощающая холодность. — Отойди, — сказал Чонгук. Голос его, низкий, почти шёпот, прозвучал как приговор. — Отец, это не то, что ты думаешь! — Джихва попытался улыбнуться, но улыбка вышла дрожащей, фальшивой. — Я просто... я воспитывал этого холопа. Он забывает своё место! Вчера он посмел не поприветствовать меня в галерее! Он прошёл мимо с подносом, даже не поклонившись! — Он поклонился, — тихо ответил Чонгук. — Я видел это из окна библиотеки. Он поклонился низко, по всем правилам. А ты нарочно поставил ему подножку, чтобы он упал и разбил поднос. Ты сделал это специально. Джихва замер. Его глаза забегали, он не ожидал, что отец следил за ним. — Ты... ты следишь за мной? — прошипел он, в голосе его зазвенела нотка истерики. — Я защищаю тех, кто находится под моей защитой, — ледяным тоном отрезал Чонгук. — Это мой долг как хозяина этого дома. А ты, сын мой, бесчестишь себя. Ты бьёшь безоружного, слабого мальчика, который моложе тебя и который не может тебе ответить. Ты называешь себя альфой? Ты называешь себя джентльменом? Ты — позор нашего рода. — Я — позор?! — Джихва вырвал руку из хватки отца, в его голосе закипала ярость. — Это он позорит наш дом! Посмотри на себя! Ты, герцог Чон, властелин Эшфорт-Холла, возишься с каким-то омежьим выродком! Ты дал ему комнату в главном доме, ты приказал подавать ему обед за одним столом с нами! Мать бы перевернулась в гробу, если бы увидела, как ты позволяешь этой шлюхе сидеть рядом с тобой! — Не смей упоминать мать, — голос Чонгука упал до шёпота, и в этом шёпоте слышалась смерть. — А что? Правда глаза режет? — Джихва вошёл в раж. Его лицо раскраснелось, на лбу выступила испарина. — Ты, старый дурак, выжил из ума! Он тебя приворожил своими омежьими феромонами, и ты, как последний пёс, бегаешь за ним! Ты потерял достоинство, отец! Ты потерял всё! Пощёчина была такой силы, что Джихва отлетел к стене, ударившись затылком о дубовый шкаф с мушкетами. Он сполз на пол, держась за щёку, из разбитой губы потекла кровь. Он поднял голову и посмотрел на отца с такой ненавистью, что Чонгука пробрал холод до самых костей. — Ты ударил меня, — прошипел Джихва. — Ты, отец, ударил меня... ради него... — Вон, — выдохнул Чонгук. — Вон из этой комнаты. Если я ещё раз увижу тебя рядом с ним, я лишу тебя наследства. Я вычеркну тебя из завещания. Ты будешь жить в лондонской квартире, на ничтожное содержание, пока не научишься вести себя как подобает. Джихва поднялся на ноги. Он вытер кровь с губ платком, который достал из кармана. В его глазах, пустых и злых, горела такая ярость, что Чонгук понял: он только что создал себе врага из собственного сына. — Ты пожалеешь, — прошипел Джихва. — Ты и твой маленький любимчик. Я уничтожу вас. Обоих. Он развернулся и, тяжело ступая, вышел из комнаты. Хлопнула дверь, и наступила та самая тишина, которая бывает после бури. Чонгук медленно перевёл взгляд на оруженосца. Тэхён так и стоял на коленях, прижавшись спиной к стене. Его руки судорожно сжимали разорванную рубашку у груди, пытаясь прикрыть обнажённое тело. Он дрожал так сильно, что зубы его стучали. Но он не плакал. Только смотрел перед собой невидящим взглядом. Чонгук опустился на корточки перед ним, стараясь не делать резких движений. Запах крови и пота смешивался с тонким, сладковатым ароматом омеги, который Тэхён не мог скрыть, как ни пытался. Этот запах, чистый и светлый, как полевые цветы после дождя, действовал на Чонгука успокаивающе, пробиваясь сквозь толщу гнева. — Тэхён, — позвал он. Голос его, всё ещё низкий, смягчился почти до теплоты. Мальчик вздрогнул. Он медленно поднял голову и встретился с ним взглядом. Серые глаза, влажные от боли, но без единой слезинки, смотрели с таким испугом, что сердце Чонгука сжалось. Он попытался встать, чтобы поклониться, но ноги его подкосились, и он снова рухнул на колени. — В-Ваша Светлость... — прошептал Тэхён, и голос его сорвался. — Простите... я сейчас... я сейчас уйду... — Ты никуда не уйдёшь, — твёрдо сказал Чонгук. — Сиди. Он протянул руку, чтобы коснуться его подбородка, повернуть голову к свету и осмотреть рану, но Тэхён шарахнулся, зажмурившись и вжимаясь в стену. Его руки взметнулись в защитном жесте, закрывая лицо. Он ждал удара. Он был готов к удару. Этот жест сломал Чонгука. «Боже мой, — подумал он с ужасом. — Сколько раз его били? Сколько раз он видел поднятую руку?» — Тише, тише, — заговорил он, стараясь, чтобы голос его звучал как можно мягче. — Я не сделаю тебе больно. Тэхён, посмотри на меня. Пожалуйста. Он не приказывал. Он просил. И это «пожалуйста» из уст герцога, человека, который привык повелевать, прозвучало так неожиданно, что Тэхён приоткрыл глаза. — Я... я ничего не делал, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Я правда поклонился. Я всегда кланяюсь, когда вижу его. Я стараюсь быть незаметным. Я не знаю, за что он... он каждый раз находит причину... — Я знаю, — перебил его Чонгук, и в голосе его послышалась горечь. — Я всё знаю. Ты не виноват. Ты никогда не был виноват. Он протянул руку, на этот раз медленно, давая Тэхёну время привыкнуть. Он коснулся его запястья. Кожа была ледяной, пальцы дрожали. На костяшках виднелись свежие ссадины — Тэхён пытался защищаться. — Тебе больно? — спросил Чонгук. Тэхён кивнул, и вдруг его лицо исказилось. Слёзы, которые он так отчаянно сдерживал, хлынули потоком. Он зарыдал — негромко, почти беззвучно, но плечи его тряслись, а по щекам текли горькие, солёные ручьи. Он не плакал при Джихве, потому что знал, что это только раззадорит его. Но здесь, перед этим великим человеком, который защитил его, он не мог сдерживаться. Чонгук не выдержал. Он не знал, что на него нашло. Может быть, это был инстинкт альфы, защищающего свою пару. Может быть, это была просто усталость и жалость. Но он притянул Тэхёна к себе, обнимая его так крепко, как только осмеливался. Он чувствовал, как худое тело вздрагивает в его руках, как мокрые от слёз щёки касаются его сюртука. — Всё хорошо, — прошептал он, гладя его по растрёпанным пепельным волосам. — Ты в безопасности. Я не позволю ему больше причинить тебе вред. Никогда. Тэхён вцепился в его сюртук, словно утопающий в спасательный круг. Он не мог поверить, что это происходит. Что герцог, его господин, сидит на полу грязной оружейной и держит его в объятиях, как самого дорогого человека. — Пойдём, — сказал Чонгук, когда рыдания стихли. — Пойдём в мои апартаменты. Там тепло, там есть вода и лекарства. Тебе нужно перевязать раны. Тэхён поднял на него заплаканные глаза. — Ваша Светлость... не надо... я всего лишь слуга. Люди увидят... они будут сплетничать... — Ким Тэхён, — Чонгук произнёс его имя медленно, как высекают надпись на камне. — Ты спас мне жизнь. Ты рискнул собой ради меня, когда никто другой не решился. Ты — не просто слуга. Ты — мой спаситель. И я сам решу, как платить по долгам. Он снял с себя сюртук, тёплый, ещё хранивший тепло его тела, и накинул его на плечи Тэхёна. Тот вздрогнул, вдыхая запах герцога — терпкий, мужской аромат альфы, смесь дорогого одеколона, табака и старого дуба. Этот запах был не страшным, а успокаивающим, обволакивающим, как одеяло в холодную ночь. — Вставай, — мягко сказал Чонгук и подал ему руку. Тэхён взялся за неё. Ладонь герцога была огромной, шершавой от мозолей и старых шрамов, но сжимала его пальцы так бережно, словно он держал хрупкую фарфоровую статуэтку. Он помог ему подняться, и Тэхён пошатнулся, опираясь о плечо господина. — Держись за меня, — сказал герцог. И повёл его из оружейной.

***

Они шли по коридорам главного дома. Мимо портретов предков, мимо малой гостиной с её хрустальными люстрами, мимо слуг, которые почтительно прижимались к стенам, но глаза их горели жгучим любопытством. Чонгуку было плевать на их взгляды. Он чувствовал, как дрожит Тэхён под его сюртуком, как он спотыкается на каждом шагу, и замедлял свой шаг, подстраиваясь под его слабые ноги. В головах слуг уже рождались сплетни, которые через час поползут по всему поместью. «Герцог притащил оруженосца в свои покои», «Он весь в синяках», «Они что-то делали в оружейной». Чонгук знал, что эти шепотки будут разрастаться, как сорняки, но сейчас ему было всё равно. Единственное, что имело значение, — это мальчик, который шёл рядом с ним, едва переставляя ноги. Они поднялись на второй этаж, в личное крыло герцога. Чонгук открыл тяжёлую дубовую дверь и впустил Тэхёна внутрь. Его кабинет-гостиная была просторной, с высокими потолками и огромным камином, в котором весело трещал огонь. Мягкие ковры, тяжёлые портьеры бордового бархата, стеллажи с книгами в кожаных переплётах, старинный письменный стол из красного дерева, заваленный бумагами — всё здесь дышало властью и солидностью. — Садись, — указал Чонгук на глубокое кожаное кресло у камина. — И не вздумай вставать. Тэхён опустился в кресло, и оно показалось ему бездонным. Он утонул в нём, выглядев ещё более худым и беззащитным. Он кутался в сюртук герцога, не решаясь его снять, смотрел на огонь и пытался унять дрожь. Чонгук подошёл к двери, приоткрыл её и негромко распорядился: — Принесите горячей воды, чистые тряпки, настойку арники и кувшин красного вина. И побыстрее. Слуга поклонился и умчался. Герцог вернулся к камину, сел в соседнее кресло и уставился на Тэхёна. Взгляд его был тяжёлым, изучающим. Он разглядывал его раны: синяк на скуле, разбитую губу, следы от хлыста, проступающие сквозь разорванную рубашку. — Как долго это длится? — спросил он наконец. Тэхён вздрогнул и поднял на него растерянные глаза. — Что, Ваша Светлость? — Джихва. Он бьёт тебя. Как долго? Тэхён замялся. Он хотел сказать, что это впервые, что это недоразумение, но его выдал испуг в глазах. Он не умел лгать. — Год, — прошептал он наконец. — С тех пор, как вы... как вы приблизили меня к себе. Он сказал, что я занял не своё место. Что я втираюсь к вам в доверие. Чонгук закрыл глаза. Год. Целый год его мальчика били, унижали, а он ничего не знал. Он был слишком занят делами, политикой, парламентом, чтобы заметить, что в его собственном доме творится мерзость. — Почему ты не сказал мне? — спросил он, и в голосе его прозвучала настоящая боль. — Кому бы я сказал? — вдруг выпалил Тэхён, и в голосе его впервые проскользнула горечь. — Вы — герцог, он — ваш наследник. Кто бы поверил бедному оруженосцу, который жалуется на сына герцога? Меня бы уволили без рекомендаций, а то и хуже. Я думал, если я буду молчать и терпеть, он успокоится. Но он становился всё злее. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как что-то внутри него ломается. Стена, которую он выстроил вокруг своего сердца, разлеталась на осколки. Он видел перед собой не просто слугу, а человека, который пострадал из-за его собственной слепоты. — Это полностью моя вина, — сказал он. — Я воспитал чудовище. И я позволил ему причинить тебе боль. — Ваша Светлость... — Тэхён покачал головой, в глазах его блеснули слёзы. — Вы не должны так говорить... В этот момент в дверь постучали, и горничная внесла поднос с водой, тряпками, настойкой и вином. Чонгук принял поднос, поставил его на столик между креслами и жестом отпустил служанку. — Сними рубашку, — велел он. Тэхён покраснел, схватившись за воротник. — Я... я сам... — Ты не дотянешься до ран на спине, — твёрдо сказал Чонгук. — Не спорь. Я видел тебя голым, когда перевязывал после той аварии с лошадью. Ничего нового. Тэхён нехотя стянул остатки рубашки. Чонгук взял тряпицу, смочил её в тёплой воде и начал аккуратно протирать его спину. Тэхён шипел от боли, но терпел, сжимая в кулаках край кресла. Синяки были ужасны. Старые, желтоватые, смешивались со свежими, багровыми и чёрными. Следы от хлыста пересекали его бока и лопатки. Чонгук видел, как мальчик дрожит под его прикосновениями, и в груди его закипала такая ярость, что он едва сдерживался, чтобы не разбить что-нибудь. — Расскажи мне о своём деде, — вдруг попросил он, чтобы отвлечь Тэхёна от боли. — Ты говорил, он был кузнецом. Расскажи. Тэхён удивлённо посмотрел на него через плечо, но затем начал рассказывать. Его голос, сначала тихий и сдавленный, становился всё более живым. Он говорил о маленькой кузнице в деревне, о том, как пахло углём и раскалённым железом, о том, как дед учил его держать молот, о садике за домом, где росла мята. Чонгук слушал, нанося на его раны прохладную настойку, и чувствовал, как душа его, израненная годами одиночества, начинает заживать рядом с этим мальчиком. — Ты никогда не видел моря? — спросил Чонгук, когда Тэхён замолчал. — Нет, — тихо ответил тот. — Только на картинках в книгах из вашей библиотеки. Оно кажется огромным. — Так и есть, — Чонгук улыбнулся. Он накинул на плечи Тэхёна свой мягкий шерстяной халат и протянул ему кубок с вином. — Пей. Согреешься. Тэхён послушно сделал глоток. Тёплое вино разлилось по телу, успокаивая боль. — Я покажу тебе море, — вдруг сказал Чонгук. — Когда твои раны заживут, я возьму тебя с собой в Брайтон. Я покажу тебе море. Тэхён поднял на него глаза, и в них отразилась такая неподдельная, детская радость, что Чонгук почувствовал, как его сердце пропускает удар. — Правда, Ваша Светлость? — Правда. Тэхён улыбнулся. Слабой, болезненной улыбкой, но она озарила его лицо, делая его невероятно красивым в этом сумраке камина. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как его мир рушится. Он понимал, что это уже не просто жалость и не чувство вины. Это было что-то большее. Что-то, что не должно было случиться. Что-то, за что он ненавидел себя. «Господи, — подумал он. — Он же ребёнок. Он мог бы быть моим сыном. Что я делаю?» Но он не мог отвести взгляда от этих серых глаз и разбитых губ. Не мог перестать думать о том, чтобы защитить его, укрыть от всего мира, от собственного жестокого сына и от злых языков. Он сидел у камина до самого утра, глядя, как Тэхён дремлет в кресле, укутанный в его халат, и боролся с бурей, которая только начиналась в его душе. А за окнами всё шёл дождь, и старый дом стонал под порывами ветра, словно предчувствуя грядущую бурю.