Пепел на гербе

Чон Чонгук не спал всю ночь. Он сидел в своём массивном кожаном кресле у камина, где угли уже давно превратились в серый пепел, и смотрел на спящего Тэхёна. Мальчик устроился в соседнем кресле, свернувшись калачиком под тёплым шерстяным пледом, который Чонгук накинул на него поверх своего халата. Голова его склонилась набок, пепельные волосы рассыпались по подлокотнику, касаясь почти пола. Длинные ресницы отбрасывали тени на бледные щеки, где всё ещё алел свежий кровоподтёк, а разбитая губа за ночь заплыла и потемнела. Во сне он выглядел совсем юным — не на двадцать один год, а на шестнадцать, не старше. Хрупкий, беззащитный, сжимающий в пальцах край пледа, словно боялся, что его отнимут. Чонгук смотрел на него и чувствовал, как его внутренний мир рушится с каждой секундой, подобно старому замку, подточенному временем. Он был герцогом Чоном, главой древнего рода, человеком, который привык контролировать всё — от государственных дел до расписания обедов. Он всегда знал, что правильно, а что нет. Всегда знал, как поступить. Но сейчас он не знал ничего. «Ему двадцать один год, — твердил он себе, как молитву. — Он на двадцать два года младше меня. Он мог бы быть моим сыном. Он — слуга. Я — его господин. Это неприлично, аморально, безумно». Но его взгляд не отрывался от тонкой линии шеи Тэхёна, от того, как вздымается его грудь под тканью халата. Запах омеги, сладкий и чистый, просачивался сквозь все преграды, проникал в сознание, туманил рассудок. Чонгук чувствовал, как его собственный запах альфы — терпкий, доминантный, хвойный — смешивается с ним в воздухе, создавая странную, тягучую гармонию. Такое бывает только между истинными парами. Но он не мог позволить этому случиться. Не мог. Он перевёл взгляд на камин, на догоревшие угли, и увидел на каминной полке маленький портрет в серебряной рамке. Элизабет. Его покойная жена, светлая, с мягкой улыбкой и добрыми глазами, смотрела на него с той же кротостью, с которой она смотрела на него при жизни. «Прости меня, — мысленно обратился он к ней. — Я не хотел. Я не искал этого. Но я чувствую то, что чувствую. И я не знаю, как с этим бороться». Вдруг Тэхён зашевелился во сне. Он вздохнул, что-то прошептал неразборчиво, и его рука, тянувшаяся к плед, упала с подлокотника. Он вздрогнул, пробуждаясь. Глаза его распахнулись — серые, влажные, полные испуга, словно он не понимал, где находится. Он резко сел, оглядываясь по сторонам, и его взгляд остановился на Чонгуке. В них мелькнуло узнавание, а затем — смущение. Он поспешно попытался встать, чтобы поклониться, но плед соскользнул с его плеч, и он снова осел в кресло, слишком слабый, чтобы удержать равновесие. — Ваша Светлость! — выдохнул он, его голос прозвучал хрипло. — Я... я не должен был... я уснул... это непозволительно... — Тихо, — сказал Чонгук, поднимаясь. Он подошёл к нему и остановил его, положив руку на плечо. — Сиди. Ты болен, и я не позволю тебе вставать, пока не почувствуешь себя лучше. — Но я — слуга, — запротестовал Тэхён, и в голосе его послышалось отчаяние. — Я должен быть в людской, а не здесь. Если кто-то увидит... — В этом доме я решаю, кому быть и где, — твёрдо сказал Чонгук. — И я сказал: ты остаёшься здесь, пока я не скажу иначе. Тэхён опустил взгляд, его щёки залились краской. Он чувствовал себя неловко — он был в халате герцога, в его кресле, в его личных апартаментах. Это было неправильно. Это было выше его положения. И в то же время — это было тепло, уютно и безопасно. Последнее, что он испытывал в этом доме уже очень давно. Чонгук подошёл к небольшому столику у окна, на котором стоял серебряный чайный сервиз, и налил горячий чай из чайника, который недавно принесла горничная — он слышал её тихие шаги за дверью, но не позволил ей войти. — Пей, — сказал он, подавая чашку Тэхёну. — Это успокоит тебя. Тэхён взял чашку дрожащими руками, стараясь не пролить ни капли. Он сделал глоток — чай был горячим, терпким, с мёдом и имбирём. Тепло разлилось по телу, прогоняя утреннюю дрожь. — Ваша Светлость, — начал он, не поднимая глаз. — Я не знаю, как вас благодарить. За вчерашнее. За то, что вы... защитили меня. Чонгук молчал несколько мгновений. Затем он тяжело опустился в кресло напротив и уставился на свои руки — сильные, жилистые, покрытые шрамами от меча и старых ран. — Я должен был защитить тебя раньше, — сказал он. — Я не знал. Я должен был знать. — Как вы могли знать? — тихо спросил Тэхён. — Он ваш сын. Вы доверяли ему. — Я перестал ему доверять, — горько ответил Чонгук. — Доверие — это не то слово, которое я использую, когда говорю о Джихве. Я знал, что он жесток. Я знал, что он презирает тех, кто ниже его по положению. Но я не думал, что он способен на такое. Я закрывал глаза, потому что это было легче. Он поднял взгляд на Тэхёна и встретился с ним глазами. В серых зрачках не было осуждения. Только грусть и какая-то странная, древняя мудрость, которой не должно было быть в глазах двадцатиоднолетнего юноши. — Вы не могли всё контролировать, — сказал Тэхён. — Вы не всевидящий. Но вы пришли. Вы вмешались. Этого достаточно. Чонгук почувствовал, как его дыхание перехватило. От этих простых слов — «вы пришли» — у него защипало в глазах. Он зажмурился на мгновение, беря себя в руки. — Джихва больше не причинит тебе вреда, — сказал он твёрдо. — Я позабочусь об этом. Тэхён кивнул, но в его взгляде читалась тревога. — Он не простит вам этого, — тихо сказал он. — Он не простит, что вы выбрали меня. Я видел его глаза. Вчера. Он был в ярости. Он... он ненавидит меня. — Мне плевать, что он чувствует, — отрезал Чонгук. — Он перешёл черту. В этот момент в дверь тихо постучали. Чонгук нахмурился. Он подошёл к двери и приоткрыл её. На пороге стоял мистер Ян, дворецкий, с неизменным блюдом в руках. Его лицо было бесстрастным, как маска, но в глазах мелькнула едва заметная тень любопытства, когда он увидел за спиной герцога фигуру Тэхёна, закутанного в халат. — Ваша Светлость, — сказал он, не повышая голоса. — Я принёс завтрак. И... письмо. Оно пришло с утренней почтой. От лорда Чона. Чонгук взял письмо. Конверт был из плотной бумаги, с гербом — их фамильным гербом, но печать была не его. Джихва. Он не стал вскрывать его при дворецком. — Оставьте завтрак, Ян, — сказал он. — И скажите, чтобы меня не беспокоили до обеда. — Да, Ваша Светлость. — Дворецкий поставил поднос на небольшой столик у двери, поклонился и удалился, закрыв за собой дверь с едва слышным щелчком. Чонгук взял письмо и развернул его, прислонившись к дверному косяку. Тэхён наблюдал за ним, затаив дыхание. Он не хотел знать, что написано в этом письме. Он боялся. Чонгук пробежал глазами по строчкам, и его лицо окаменело. Челюсти сжались так, что на скулах выступили желваки. Пальцы сжали бумагу с такой силой, что она помялась. — Что там? — тихо спросил Тэхён, не выдержав. Чонгук не ответил сразу. Он дочитал письмо до конца, затем медленно сложил его и сунул в карман. — Ничего, о чём тебе стоило бы беспокоиться, — сказал он, но голос его звучал глухо, как будто он говорил сквозь вату. — Завтрак остывает. Ешь. Тебе нужно восстановить силы. — Ваша Светлость... — Тэхён сделал попытку встать. — Я сказал — ешь, — повторил Чонгук, и в его голосе прозвучала твёрдость, не терпящая возражений. Тэхён послушно опустился обратно в кресло. Чонгук подошёл к нему и поставил поднос перед ним. На нём были яйца всмятку, тосты с маслом, джем, кусочек холодного мяса и свежие фрукты — больше, чем Тэхён съедал за целый день. — Я не могу... — начал было он. — Ты можешь и будешь, — отрезал Чонгук. — Если ты сейчас не поешь, я отправлю за лекарем и прикажу тебя кормить насильно. Тэхён невольно улыбнулся. Слабо, робко, но улыбнулся. Этот огромный, могущественный человек, который одним словом мог лишить сотни людей крова, сейчас пытался запихнуть в него завтрак и грозился насильственным кормлением. Это было так нелепо, что это вызывало почти смех — если бы не вчерашние события. — Спасибо, — тихо сказал Тэхён и взял кусочек тоста. Чонгук стоял у окна, глядя на серое, мокрое утро, и думал о письме. «Отец, — писал Джихва. — Ты оскорбил меня в присутствии слуг, ты ударил меня. Я твой единственный сын, твой наследник, а ты унижаешь меня ради какого-то омежьего выродка. Помни: я не прощу тебя за это. Род Чонов держится на крови, а не на сантиментах. Ты скоро об этом узнаешь». Чонгук сжал кулак. Джихва никогда не был угрозой — он был всего лишь избалованным щенком с большими зубами. Но сейчас он чувствовал, что собака готова укусить. И укусить больно. Чонгук повернулся к Тэхёну и посмотрел на него, на его худые плечи, на разбитую губу, на то, как он маленькими глотками пьёт чай. И он понял, что не может допустить, чтобы этот мальчик пострадал из-за него. «Я защищу тебя, — мысленно пообещал он. — Любой ценой».

***

В последующие дни в Эшфорт-Холле установилась странная, напряжённая атмосфера. Слуги говорили шёпотом, бросая косые взгляды на двери герцогского крыла. Сплетни разрастались, как грибы после дождя. Говорили, что герцог сошёл с ума, что он держит оруженосца в своих покоях, что он приказал подавать ему еду с господского стола. Говорили, что молодой господин в ярости и что между отцом и сыном произошла страшная ссора. Но Чонгуку было плевать на сплетни. Он сосредоточился на одном — на том, чтобы Тэхён поправился. Он настоял на том, чтобы лекарь осмотрел мальчика. Доктор Харрисон, пожилой джентльмен с седой бородой и усталыми глазами, прибыл на вызов с явным недоумением — обычно его звали, чтобы осматривать самого герцога или его наследника, а не оруженосца. Но он знал своё дело и, осмотрев Тэхёна, покачал головой. — Три сломанных ребра, — сказал он Чонгуку в коридоре, когда Тэхён остался в спальне. — Свежие. И старые переломы, которые неправильно срослись. Кто-то методично избивал этого юношу на протяжении долгого времени, Ваша Светлость. Это не случайность. Это целенаправленное насилие. Чонгук стиснул зубы, глядя на свои руки. — Вылечите его, — сказал он. — Я не потерплю его смерти. Доктор Харрисон, не будучи глупцом, не стал задавать лишних вопросов. Он прописал покой, тёплые компрессы и питьё. И наказал Тэхёну не вставать с постели по крайней мере неделю. Тэхён, однако, чувствовал себя неловко. Он не привык к праздности. Он привык работать, чистить сёдла, носить воду, ухаживать за лошадьми. Сидеть без дела в мягкой, тёплой постели, смотреть на огонь в камине и есть то, что приносили слуги, было для него почти мучительным. — Ваша Светлость, — сказал он на третий день, когда Чонгук зашёл проведать его с книгой в руках. — Я чувствую себя лучше. Я могу вернуться в людскую. Я не должен занимать вашу комнату. — Ты не «занимаешь» мою комнату, — ответил Чонгук, садясь в кресло у камина и открывая книгу. — Ты лечишься. Это приказ. — Но я должен работать... — Ты должен выздороветь, — перебил его Чонгук, не поднимая глаз от страниц. — Всё остальное может подождать. Тэхён вздохнул. Он смотрел на герцога, на его сосредоточенное лицо, на то, как он перелистывает страницы книги с той же грацией, с которой он держал меч. Он был красив, этот герцог. Не молодой красотой, а зрелой, властной, значительной. В нём было что-то такое, что приковывало взгляд. — Вы почитаете мне вслух? — спросил Тэхён, когда Чонгук неожиданно начал читать. — Ты не умеешь читать? — Чонгук поднял на него взгляд. — Я умею, — сказал Тэхён, чуть смущаясь. — Мой дед учил меня по старым книгам. Но у нас было всего три книги. И все — о кузнечном деле. Чонгук снова посмотрел на него. В глазах мальчика зажглась искра интереса. — Тогда я буду читать, — сказал он. — Слушай. Это «Потерянный рай» Мильтона. Тебе понравится. Он начал читать. Глубоким, низким голосом он произносил строки, и комната наполнялась звуками старого языка, ветром поэзии, которая, казалось, витала в воздухе. Тэхён слушал, затаив дыхание. Ему казалось, что он не на больничной койке в поместье герцога, а где-то в другом мире, где есть ангелы и демоны, и битвы за душу. Но его глаза останавливались на Чонгуке, на его лице, освещённом пламенем камина. Он чувствовал, что в этих часах, проведённых рядом с герцогом, было что-то большее, чем просто лечение. Что-то, чему он не мог дать название.

***

Прошло десять дней. Тэхён пошёл на поправку. Он мог вставать, ходить по комнате, даже спускаться по лестнице, хотя Чонгук настаивал, чтобы он не покидал его крыло. Но однажды вечером, когда Чонгук сидел в библиотеке, разбирая корреспонденцию, Тэхён постучался в дверь и вошёл. Он был в чистой одежде — простой, но аккуратной. Пепельные волосы были уложены, синяки начали бледнеть, разбитая губа почти зажила. — Ваша Светлость, — сказал он, низко кланяясь. — Я хотел бы вас поблагодарить. За всё, что вы сделали для меня. Я никогда не смогу этого забыть. Чонгук отложил письма и посмотрел на него. Он был одет в простой халат — был уже вечер, и он не ждал гостей, но при виде Тэхёна он почувствовал, как его сердце начинает биться быстрее. — Входи, — сказал он, указывая на кресло напротив. — Садись. Тэхён сел, но как-то напряжённо, на самом краешке, готовый вскочить в любой момент. — Я хотел спросить, — начал он, не поднимая глаз. — Сын... то есть, господин Джихва... он больше не... я не видел его в коридорах. — Я запретил ему появляться в этом крыле, — сухо сказал Чонгук. — Он будет обедать в своих апартаментах. Если он попытается приблизиться к тебе, я прикажу выставить его из дома. — Ваша Светлость, — Тэхён поднял на него глаза, и в них была тревога. — Не делайте этого. Для вас это слишком опасно. Я слышал, как слуги говорят... он собирает своих друзей, он пишет письма в Лондон. Он готовит что-то. Чонгук усмехнулся. Усмешка была горькой. — Я знаю, что он готовит, — сказал он. — Я не слеп. Мне сообщают о каждом его шаге. Но его угрозы для меня — лишь детский лепет. — Но он — ваш сын, — тихо сказал Тэхён. — И вы любите его. Вы не можете его ненавидеть. Чонгук замолчал. Он смотрел на Тэхёна и думал о том, как этот мальчик, избитый его сыном, всё ещё пытается защитить его. В нём не было злобы. Только сострадание. — Я не ненавижу его, — сказал Чонгук. — Я разочарован в нём. И я боюсь, что он зашёл слишком далеко, чтобы можно было вернуться назад. Он встал, подошёл к маленькому столику с хрустальным графином и налил себе виски. Затем, подумав, налил второй бокал и протянул его Тэхёну. — Пей, — сказал он. — Тебе это не повредит. Тэхён взял бокал, чувствуя тяжесть хрусталя в своих ладонях. Он никогда не пил из такого тонкого стекла. — Спасибо, — сказал он. Чонгук сел напротив него, отпил из своего бокала и долго молчал. В комнате было слышно только, как тикают старые часы на каминной полке и потрескивают дрова в камине. — Расскажи мне о своей семье, — сказал Чонгук. — Твой дед умер, да? Тэхён кивнул. — Два года назад. Он был старым. И я остался один. — А родители? — Моя мать умерла, когда я был младенцем, — ответил Тэхён. — Отец... я никогда его не знал. Говорят, он был торговцем из соседнего города. Он оставил нас, когда узнал, что мать беременна. Чонгук нахмурился. — И дед воспитал тебя? — Да, — Тэхён улыбнулся. — Он был хорошим человеком. Суровым, но добрым. Он учил меня быть честным и не бояться работы. И он всегда говорил мне: «Будь добр к людям, даже если они не добры к тебе. Потому что доброта — это то, что остаётся, когда всё остальное уходит». Чонгук смотрел на него, и в груди у него разрасталось странное, тёплое чувство. «Он — свет, — подумал он. — Чистый, неиспорченный свет. А я — старый, усталый человек, который не заслуживает такого счастья». — Ты добрый, Тэхён, — сказал он вслух. — Слишком добрый для этого мира. Тэхён опустил глаза, покраснев. — Я просто... я стараюсь быть хорошим. Это не так сложно. Чонгук хотел сказать что-то ещё, но в этот момент дверь библиотеки распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. На пороге стоял Джихва. Джихва был пьян. Это было видно по его красным, налитым глазам, по его шатающейся походке и по запаху, который разносился по комнате. Он был в мятом сюртуке, галстук его был развязан, волосы растрёпаны. — А вот и они! — воскликнул он, разводя руки в театральном жесте. — Голубки! Воркуют в библиотеке, как в парке! Чонгук медленно встал, ставя бокал на стол. Его лицо оставалось бесстрастным, но внутри у него всё закипало от гнева. — Джихва, ты нарушил мой приказ, — сказал он тихо. — Выйди вон. — Твой приказ? — Джихва расхохотался, но смех его был нервным, истеричным. — Твой приказ! Ты, старик, приказываешь мне, своему сыну, не приближаться к твоей любимой игрушке? Посмотри на него! — он ткнул пальцем в Тэхёна, который вжался в кресло, побелев от страха. — Он сидит в твоих покоях, пьёт твой виски, носит твой халат! Ты совсем спятил?! — Я сказал — выйди, — повторил Чонгук, и его голос упал до шёпота, от которого у Джихвы на мгновение пропал дар речи. Но он быстро оправился. Он сделал шаг вперёд, и его взгляд остановился на Тэхёне. — Ты, — прорычал он. — Ты думаешь, что ты победил? Думаешь, что ты теперь хозяин этого дома? Ты — ничто. Ты — грязь под моими ногами. И я сотру тебя, как только отец отвернётся. Он сделал шаг к креслу, и Тэхён, не выдержав, вскочил и отступил назад, ударившись спиной о книжный шкаф. Книги посыпались на пол. Он дрожал всем телом, но не издал ни звука. — Не смей приближаться к нему, — сказал Чонгук, вставая между сыном и Тэхёном. — Я предупреждал тебя. — Ты предупреждал меня? — Джихва рассмеялся, но глаза его горели ненавистью. — Ты думаешь, я боюсь тебя? Ты — старый, выживший из ума дурак, который позволяет какому-то омеге водить себя за нос! Ты потерял всё, отец! Ты потерял уважение, ты потерял власть, ты потерял меня! Я — твой наследник, и я сделаю всё, чтобы этот выродок исчез! Он рванулся вперёд, но Чонгук с лёгкостью перехватил его, схватив за запястье и выкручивая его до хруста. — Ты зашёл слишком далеко, — прошипел Чонгук, прижимая сына к стене. — Ты — позор этого рода. Я лишаю тебя не только наследства, но и права называться моим сыном. Ты покинешь этот дом завтра же утром. И если я увижу тебя снова, я прикажу арестовать тебя за посягательство на жизнь члена моей семьи. Джихва замер. В его глазах мелькнул страх. Но он быстро сменился ненавистью. — Ты... ты не можешь... — прохрипел он. — Я могу всё, — ледяным тоном ответил Чонгук. — Это мой дом. И я решаю, кто здесь живёт, а кто — нет. Убирайся. Он отпустил его, и Джихва пошатнулся, потирая запястье. Он перевёл взгляд с отца на Тэхёна, который всё ещё стоял, прижавшись к шкафу, и его глаза горели такой ненавистью, что, казалось, он мог испепелить его взглядом. — Ты ещё пожалеешь, — прошептал он, обращаясь к отцу. — Ты и твой маленький шлюшонок. Вы ещё будете умолять меня о пощаде. Он развернулся и выбежал из библиотеки, хлопнув дверью так, что задребезжали стёкла в шкафах. В библиотеке повисла гнетущая тишина. Слышно было только, как тяжело дышит Чонгук, сжимая кулаки, и как дрожит Тэхён, который всё ещё не мог оторваться от книжного шкафа. Чонгук повернулся к нему. Его лицо было бледным, глаза горели гневом, но когда он увидел, как напуган Тэхён, в его взгляде мелькнула боль. — Всё хорошо, — сказал он, подходя к нему. — Ты в безопасности. — Ваша Светлость... — прошептал Тэхён, и голос его сорвался. — Он... он убьёт вас. Он способен на это. — Не убьёт, — твёрдо сказал Чонгук, кладя руки ему на плечи. Он чувствовал, как Тэхён дрожит под его пальцами. — Он блефует. Он — всего лишь избалованный мальчишка, который не знает, что такое настоящая война. — Но он ненавидит меня, — сказал Тэхён, и вдруг его глаза наполнились слезами. — Он всю жизнь будет ненавидеть меня. Я разрушил вашу семью. Это моя вина. — Нет, — Чонгук сжал его плечи сильнее, заставляя посмотреть ему в глаза. — Слушай меня, Тэхён. Ты не разрушил мою семью. Её разрушил Джихва своим поведением. Его вина, его жестокость. Ты — единственное светлое, что случилось со мной за последние годы. Не смей винить себя. Тэхён смотрел на него сквозь слёзы. В этих серых глазах была такая тоска, такое желание верить, что у Чонгука разрывалось сердце. Он сделал то, что не должен был делать. Он притянул Тэхёна к себе и обнял. Крепко, почти отчаянно, чувствуя, как худое тело прижимается к нему, как бьётся его сердце. — Ты не один, — прошептал он ему в волосы. — Я буду защищать тебя, пока я жив. Обещаю. Тэхён, не выдержав, разрыдался у него на груди. Он чувствовал, как его трясёт от облегчения, от страха, от того, что он — просто оруженосец — стоял в объятиях самого герцога. Это было неправильно. Но это было так нужно. Чонгук гладил его по голове, чувствуя, как его пальцы путаются в мягких пепельных волосах. «Я проиграл, — подумал он. — Я не могу бороться с этим. Я люблю его». Но он ничего не сказал. Только держал его в объятиях, пока тот не перестал дрожать.

***

На следующее утро Джихва покинул Эшфорт-Холл. Он уехал на рассвете, в карете, нагруженной его вещами. Чонгук стоял у окна в библиотеке и смотрел, как карета исчезает за поворотом аллеи. На душе у него было тяжело. Это был его сын. Его кровь. И он выгнал его. — Ваша Светлость, — раздался голос за спиной. Чонгук обернулся. На пороге стоял Тэхён. Он был бледен, но держался прямо. Он был одет в свою форму, аккуратно выглаженную. — Тэхён, — сказал Чонгук. — Ты встал. — Я пришёл проститься, — тихо сказал Тэхён. — Я не могу больше оставаться здесь. Я приношу вам одни беды. Чонгук нахмурился. — Ты никуда не уйдёшь, — сказал он. — Я должен, — ответил Тэхён, и в голосе его прозвучала твёрдость, которой Чонгук раньше не слышал. — Из-за меня у вас разлад с сыном и вы решили лишить его наследства. Так же слуги шептались, что бароны хотят выдвинуть вам выговор. Я не могу допустить, чтобы вы из-за меня потеряли всё. Чонгук подошёл к нему, остановился в шаге и посмотрел на него сверху вниз. — Ты глупый мальчик, — сказал он. — Ты думаешь, я боюсь баронов? Я боюсь их не больше, чем Джихву. Мне плевать на них. Мне плевать на сплетни. — Но ваша честь... — начал Тэхён. — Моя честь — это то, что я сегодня вижу перед собой, — сказал Чонгук, и его голос прервался. — Это ты, Тэхён. Твоя честность, твоя доброта, твоя сила. Ты — единственное, что у меня осталось. Тэхён смотрел на него, затаив дыхание. — Что вы хотите сказать? — спросил он шёпотом. Чонгук взял его лицо в свои ладони. Он чувствовал, как его руки дрожат — впервые за многие годы. — Я хочу сказать, что... я не могу жить без тебя, — прошептал он. — Ты нужен мне. Не как слуга. Как... как человек. Как тот, кто согревает моё сердце. Тэхён замер. Его глаза расширились. — Но... я... я всего лишь оруженосец, — сказал он. — Ты — Ким Тэхён, — ответил Чонгук. — И я люблю тебя. В этот момент наступила та самая тишина, в которой слышно только биение сердец. Тэхён смотрел на него, и в его глазах текли слёзы — но это были слёзы счастья. — Я... я тоже, — прошептал он. — Я тоже люблю вас, Ваша Светлость. И больше не было слов. Было только дыхание, только поцелуй, который связал их судьбы навсегда. За окнами пробивались первые лучи солнца, разгоняя туман.