Dark days, and find the sun

Юнги не спал в лакированном гробу и не умел оборачиваться летучей мышью — эти сказки, рождённые суеверным страхом девятнадцатого века, вызывали у его отца лишь усталую усмешку. В реальности вековая кровь текла по венам их семьи иначе. Они не были бессмертными; они рождались, взрослели и старели в своём особом, замедленном темпе, отмеряя человеческие десятилетия как короткие сезоны. Их век был длиннее, но плата за него оставалась неизменной — вечная изоляция от тех, чьи сердца бились в три раза быстрее. Дом Минов, укрытый за плотным кольцом вековых деревьев в пригороде, жил по законам вечных сумерек. Окна первого этажа закрывали тяжелые портьеры, сквозь которые солнце не могло пробить свои ядовитые лучи. Ультрафиолет для них не был смертельным пеплом с экрана кинотеатра; он оборачивался уродливыми химическими ожогами, которые потом неделями затягивались на коже, оставляя рваные следы. Поэтому истинная жизнь в этих стенах начиналась тогда, когда мир за окном засыпал. Быт семьи строился на строгой, ритуальной дисциплине. Мать Юнги, женщина с удивительно мягким голосом и холодными, как ноябрьская вода, ладонями, держала дом в идеальном порядке. Отец руководил логистической компанией — идеальное прикрытие для тех, кому нужно контролировать ночные перевозки и закрытые грузы. Именно он доставал для семьи чистую плазму через тайные медицинские каналы. Семейные ужины у Минов походили на закрытые светские приёмы, где на тончайшем фарфоре соседствовало запечённое мясо — дань приличиям и человеческой маскировке — и высокие хрустальные бокалы, наполненные густым, тёмным веществом. Старший брат, Сокджин, обладавший той безупречной, застывшей красотой, которая часто выдавала их породу, любил покручивать бокал за ножку, оценивая плотность и букет содержимого, словно это было коллекционное вино. Юнги эту эстетику не разделял. Его тяготила семейная зависимость от чужой жизни, разлитой по стерильным пакетам. Чтобы доказать себе, что он может справляться сам, он выбрал полную автономию: днём писал код, запершись в своей комнате, а ночью уходил работать в круглосуточный мини-маркет у дороги. В подсобке магазина, за коробками с чипсами, он прятал свои личные запасы — суррогатную, разбавленную физраствором кровь из даркнета, на вкус напоминающую холодный, горький каркаде. Она едва заглушала вечный голод, но давала независимость. Их тела оставались биологическими машинами с жёсткими ограничениями. Юнги мог спокойно съесть предложенный коллегой бутерброд, чтобы не вызывать лишних вопросов. Человеческая еда переваривалась, хоть и казалась на языке безвкусным мокрым картоном, не давая ни капли энергии. Но существовали строгие табу. С десяти лет отец учил Юнги списку ядов. Корица или эфирные масла цитрусовых действовали на их чувствительные рецепторы как чистая щелочь, вызывая мгновенный спазм гортани и мучительную рвоту. Но самым страшным уроком, который Юнги усвоил в детстве, был контроль силы. В моменты страха, ярости или острого триггера вампирская природа брала своё: под кожей рук чернели разбухшие вены, зрачки затапливали радужку, превращая глаза в два угольных омута, а мышцы обретали неестественную плотность. Отец часами заставлял маленького Юнги сидеть неподвижно, силой воли замедляя пульс до редких тридцати ударов в минуту, имитируя смерть. «Мы хищники, Юнги, — шептал отец, сжимая его плечо до хруста. — Но если ты не обуздаешь этот голод, люди уничтожат нас быстрее, чем взойдёт солнце». Юнги научился. Научился гасить искры в глазах каплям от сухости, прятать широкие плечи в безразмерных худи и вежливо улыбаться редким ночным покупателям под гудящими люминесцентными лампами. Заправка стала его безопасным коконом, где время застыло между писком сканера и шорохом шин на мокром асфальте. Он думал, что полностью контролирует себя. Он был уверен, что вековые тренировки отца выжгли в нём любую спонтанность. Контроль треснул посреди туманного вторника, когда апрельский воздух над кампусом налился тяжёлой, предгрозовой влагой. Небо заволокло свинцовыми тучами, отсекающими резкие тени, и для Юнги этот пасмурный день стал редкой возможностью выйти на улицу без солнцезащитных очков, не опасаясь обжечь сетчатку. Он стоял у раскидистого старого клёна возле корпуса информационных технологий, уткнувшись в экран телефона и проверяя запущенный на сервере код. Рядом, опёршись о гранитный парапет, застыл Сокджин. Старший брат, как обычно, выглядел безупречно — дорогое кашемировое пальто цвета мокрого песка, идеально уложенные тёмные волосы и абсолютное изящество в каждой позе. Он лениво листал какую-то распечатку, создавая вокруг них двоих видимость привычной студенческой рутины. Всё изменилось за долю секунды, когда ветер резко переменил направление, донеся со стороны аллеи дизайна шлейф чужого присутствия. Запах ударил по рецепторам сокрушительной волной. Это не было похоже на привычные, пресные испарения человеческих тел, которые Юнги научился игнорировать годами. Этот аромат кружил голову, отдавая нагретой солнцем кожей, мокрым асфальтом и чем-то неуловимо сладким, глубоким, похожим на выдержанный алкоголь. Физиология среагировала мгновенно, минуя все блоки разума: мёртвое сердце в груди сделало рваный, глухой толчок, запуская ускоренный пульс, а под кожей запястий, скрытых рукавами худи, предупреждающе запульсировали потемневшие вены. Юнги судорожно вздохнул, чувствуя, как зрачки стремительно расширяются, стирая серую радужку и затапливая глаза непроглядной угольной темнотой. — Юнги, дыши, — раздался над ухом тихий, стальной приказ брата. Сокджин даже не повернул головы, но его ладонь мёртвой хваткой вцепилась в плечо младшего, физически удерживая его на месте и силой вдавливая обратно в каменную реальность. — Замедли ритм. Сейчас же. Нас видят. — Юнги заставил себя опустить голову, пряча лицо в глубокую тень капюшона, и судорожно сжал челюсти, пока клыки не упёрлись в нижнюю губу. На другом конце газона, всего в двадцати метрах от них, на траве сидели двое второкурсников. Чимин откинулся назад, опираясь на локти и подставив лицо влажному ветру. Папка с распечатками трехмерных рендеров лежала рядом, позабытая из-за подступающей мигрени. Рядом наворачивал круги Чонгук, увлечённо жестикулируя и рассказывая про новый движок симуляции тканей, который они тестировали всю прошлую ночь, но Пак его почти не слышал. Внимание зацепилось за странное движение у противоположного корпуса. Там, в тени старого клёна, всегда держалась пара, которую на их факультете знали все, но никто не решался подойти близко. Старший из Минов, вечно безупречный и холодный, сейчас едва заметно, но жёстко удерживал своего младшего брата за плечо, словно фиксировал готового сорваться с цепи пса. Особенно Чимина завораживала пластика того, что пониже. Юнги двигался иначе, чем остальные студенты. В его позах не было человеческой суеты, расслабленности или неуклюжести; даже сейчас, прячась под безразмерной тканью капюшона, он замер с такой неестественной, монолитной плотностью, словно превратился в каменное изваяние. Это пугало и одновременно притягивало взгляд, заставляя всматриваться в полумрак чужого лица. — ...и если мы не пересчитаем полигоны на персонаже, сцена просто рухнет при рендере, — продолжал бубнить Чонгук, пиная носком кроссовка какой-то камушек. Заметив, что друг его не слушает, он проследил за его взглядом и хмыкнул. — Опять ты на них вылупился. Серьёзно, Чимин, они как местная мафия. Тот, который в пальто, вообще хоть раз моргает? Я видел, как он вчера три часа стоял у деканата и даже положение рук не изменил. Психи какие-то. — Дело не в этом, — тихо отозвался Чимин, не сводя глаз с тёмного силуэта. В этот момент парень в капюшоне медленно поднял голову. Из-под козырька на долю секунды блеснул слишком прямой, неестественно пристальный взгляд. Дизайнеру показалось, что на таком расстоянии он физически ощутил, как по его собственной шее пробежал морозный воздух. Чужие глаза выглядели абсолютно чёрными, без единого просвета, и в этом не было ничего от привычной человеческой теплоты. Юнги смотрел прямо на него. Смотрел так, словно сквозь душный туман считал удары чиминова сердца. — Пойдём в студию, Чонгук, — Пак резко поднялся с травы, подхватывая свои папки и чувствуя, как внутри зарождается странное, лихорадочное беспокойство. — Скоро ливень начнётся. Нам ещё сцену сдавать. — Он развернулся спиной к клёну, стараясь шагать ровно, но кожа на затылке продолжала гореть от чужого внимания, которое тянулось за ним шлейфом до самых дверей корпуса. Усталость от третьих суток без нормального сна накатывала волнами, превращая реальность в пиксельное, рваное марево. Чимин ненавидел ночные рендеры. Сложная геометрия локации никак не хотела просчитываться, процессор ноутбука раскалился до предела, а в голове шумело так, словно туда залили строительный раствор. Около половины четвёртого утра стены тесной съёмной квартиры начали окончательно давить. Понимая, что если он прямо сейчас не выпьет чего-то ледяного и сладкого, то просто отключится лицом на клавиатуре, Чимин натянул первые попавшиеся спортивные штаны, набросил на плечи кофту и вышел на улицу. Ночной город встретил его влажной прохладой. Дорога к круглосуточному мини-маркету, затерянному между жилыми высотками и тёмной полосой промзоны, была знакома до автоматизма. Одинокие фонари выхватывали из темноты редкие капли измороси, асфальт тускло поблёскивал, а впереди, как единственный маяк в этой пустоте, горела неоновая вывеска магазина. Стеклянные двери разъехались в стороны с тихим шуршанием. Внутри пахло фритюром, пластиком и моющим средством с ароматом лимона. Чимин заторможенно поплёлся к холодильникам в конце зала, вытащил банку энергетика с таурином и, на ходу вскрывая жестяную крышку, направился к кассе. — С вас две тысячи триста вон, — раздался негромкий, чуть хриплый голос. Чимин поднял глаза от банки и замер, так и не сделав глотка. За кассовым прилавком стоял младший Мин. Вся та пугающая, монолитная стать, которой он щеголял на кампусе рядом с безупречным братом, здесь казалась искусственно приглушённой. На парне была серая форменная футболка и смешная, слегка криво сидящая кепка с логотипом сети маркетов, низко надвинутая на лоб. Тонкие пальцы привычно и быстро крутили в руках сканер штрихкодов, но во всей его фигуре всё равно считывалось что-то чужеродное для этого места. Слишком прямая спина. Слишком плавные, экономные движения. Юнги поднял взгляд. Его глаза, которые днём на кампусе казались Чимину абсолютно чёрными омутами, под ядовитым флуоресцентным светом ламп оказались глубокого, тёмного серого оттенка с едва заметной сухой краснотой у век. На долю секунды в магазине повисла странная пауза. Юнги замер, его ноздри едва заметно дрогнули, впитывая воздух, а пальцы, удерживающие сканер, напряглись. Но парень быстро взял себя в руки. Он опустил взгляд на экран кассы, убирая капли от сухости глаз, лежавшие возле клавиатуры, в карман. — Будет что-то ещё? — спросил он, и в голосе проскользнула вынужденная вежливость. — Ты... — Чимин запнулся, чувствуя, как глупо выглядит со своей открытой банкой. — Ты ведь Мин Юнги? С информационных технологий. Мы... виделись во вторник. Юнги не изменился в лице. Он аккуратно принял из паковских рук купюру, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Чимина едва заметно передернуло. Кожа старшего была не просто прохладной — она ощущалась как гладкий лёд, словно этот человек только что пришёл с сорокаградусного мороза, хотя на улице стояла душная ночь. Юнги заметил эту реакцию. Он резко отдёрнул руку, отсчитывая сдачу механическими движениями. — Да, — сухо ответил айтишник, не глядя в лицо покупателю. — Работаю здесь в ночные смены. Ваша сдача. — Спасибо, — Чимин замялся, переминаясь с ноги на ногу. Ему почему-то отчаянно не хотелось уходить обратно в свою серую квартиру к бесконечным 3D-моделям. В этом нелюдимом парне скрывалась какая-то загадка, которая манила уставший мозг сильнее любого кофеина. — Тяжёлая, наверное, смена. Ночью ведь совсем тоскливо. Юнги наконец снова посмотрел на него. В его цепком, глубоком взгляде проскользнуло странное выражение — смесь раздражения и чего-то ещё, очень похожего на голодное, пристальное любопытство. Он смотрел на Чимина так, словно видел его насквозь: замечал синяки под глазами, растрёпанные волосы и то, как быстро бьётся жилка на его шее под тонкой кожей. — Ночью тихо, — ответил кассир, и уголок его губ едва заметно дернулся вверх в подобии полуулыбки. — Люди не задают лишних вопросов. Чимин удивлённо моргнул, но расспрашивать не решился. Забрав банку и сдачу, он медленно пошёл к выходу, чувствуя, как спину буквально прожигает чужой, неестественно пристальный взгляд. Юнги проводил его глазами до тех пор, пока силуэт не растворился в тумане за стеклянными дверями. Как только парень ушёл, Мин судорожно выдохнул, хватаясь за край стола. Пальцы сорвались, оставляя глубокие, рваные царапины на прочном пластике, а под кожей запястий стремительно налились чернотой разбухшие вены. Запах этого человека всё ещё стоял в помещении, сводя рецепторы с ума. Май плавно перетекал во вторую половину, принося с собой ночную духоту и затяжные грозы, которые намертво блокировали город в сером мареве. Для Чимина это время превратилось в бесконечную круговерть. Проект по визуализации масштабного мегаполиса, который они с Чонгуком пилили для промежуточного просмотра, пожирал все ресурсы. Мониторы не гасли сутками, окрашивая лица студентов в мертвенно-синие тона, а пальцы сводило от монотонных кликов мыши при расстановке полигонов и настройке текстур металла. Но среди этого контролируемого хаоса из дедлайнов и бесконечных чашек остывшего американо появился один странный, но ставший обязательным ритуал. Каждую третью ночь, когда мозг окончательно отказывался воспринимать координатную сетку симулятора, Чимин оставлял ворчащего Чонгука за рендером, натягивал кофту и шёл к знакомому неоновому манежу заправки. Это было похоже на движение по заученной траектории — личная карусель, которая неизменно возвращала его к одной и той же стеклянной двери. К кассе, за которой неизменно сидел один и тот же человек. Взаимоотношения между ними развивались по какому-то своему, особому сценарию. В них не было дневной студенческой спешки. Ночной мини-маркет стал изолированным местом, где время словно замедляло свой бег. В один из таких визитов Чимин застал магазин пустым. Только монотонно гудели компрессоры огромных холодильников с напитками, да за окном глухо рокотал далёкий гром. Юнги сидел, подперев щеку ладонью, и лениво прокручивал на экране терминала бесконечные строки инвентаризационных кодов. Заметив вошедшего, кассир даже не шелохнулся, лишь скользнул по нему своим привычным, слишком глубоким взглядом, в глубине которого серая радужка казалась подёрнутой дымкой усталости. — Опять полуночничаешь, тридэшник? — негромко спросил старший, не меняя позы. В его хрипловатом голосе уже не было прежней отстраненности — скорее, привычное, спокойное узнавание. — Хён, если я не куплю что-то с убойной дозой сахара, мой процессор в голове сгорит раньше, чем ноутбук выдаст финальную картинку, — Чимин со стоном облегчения облокотился на пластиковую стойку кассы, укладывая подбородок на скрещенные руки. Он специально выбрал место чуть ближе, бессознательно сокращая расстояние. — Чонгук там уже с ума сходит. Пытался анимировать симуляцию развевающейся ткани на ветру, а программа выдала ошибку и превратила персонажа в летающий ковёр из полигонов. Профессор Кан за такое нас самих на лоскуты порежет. На миновских губах промелькнула мягкая, едва заметная полуулыбка — редкое и оттого безумно ценное зрелище. Он наконец оторвался от экрана и перевёл всё внимание на младшего. — Кан — старый маразматик, — ровно заметил Юнги, лениво побарабанив длинными, бледными пальцами по пластику. — Он до сих пор считает, что лучшая архитектура создаётся на бумаге карандашом, а не в софте. Не принимай его ворчание близко к сердцу. — Ты его знаешь? — Чимин удивлённо округлил глаза, разглядывая аккуратные руки собеседника. На них не было ни одной царапины, ни одной лишней детали, только идеальная гладкая кожа и тонкие, слегка потемневшие вены на запястьях, уходящие под манжеты форменной одежды. — Его все знают. Он раз в месяц пытается заставить наш деканат переписать софт для графических станций под его древние стандарты. Бесполезно. Чимин тихо рассмеялся, и этот чистый, искренний звук, казалось, на мгновение разогнал душную атмосферу минимаркета. Он начал крутить в руках принесённую упаковку жевательного мармелада, попутно флиртуя — легко, полушутя, как умел только он, прощупывая границы чужого терпения. — Знаешь, хён... Ты ведь на кампусе совсем другой. Когда ты ходишь со своим братом, к вам вообще страшно подойти. Вы как два гранитных памятника у входа в ректорат. Джин-хён так вообще смотрит на всех, словно он как минимум принц, а ты вечно прячешься в этот свой огромный капюшон, будто презираешь весь мир. А здесь... здесь ты даже почти милый. Особенно в этой дурацкой кепке. Юнги повёл плечом, уходя от прямого ответа, но взгляд его стал чуть более пристальным. Вампирская природа внутри него вела свой собственный, скрытый подсчёт. Чимин двигался много, пластично, часто жестикулировал, и от этих движений воздух вокруг кассы наполнялся шлейфом его тепла. Юнги чувствовал этот контраст физически: его собственное тело, застывшее на отметке тридцати ударов пульса в минуту для экономии сил, жадно впитывало чужую динамику. Ему нравилось просто слушать этот голос. Безликая ночная смена обретала смысл, когда этот невыспавшийся второкурсник начинал воодушевлённо жевать мармелад и жаловаться на несправедливость академической жизни. — Кепка — часть контракта, — сухо отозвался кодер, хотя в глазах плясали едва заметные смешинки. — Не будешь носить — оштрафуют. А мне мои деньги дороги. На них покупается слишком много специфических вещей. — Каких, например? Новые серверы? Или тонны капель для глаз? — Чимин прищурился, кивая на знакомый флакончик у клавиатуры. — Серьёзно, хён, ты их туда буквально литрами заливаешь. Твои глаза... они иногда выглядят так, будто ты не спал последние лет десять. Вопрос попал слишком близко к цели. Пальцы старшего на долю секунды замерли, а в глубине зрачков шевельнулась едва заметная, сытая тьма — инстинкт предупреждающе оскалился на излишнюю человеческую наблюдательность. Но Мин лишь спокойно убрал флакон в ящик стола. — Много сижу за кодом в темноте. Сетчатка пересыхает, — обыденно солгал он, возвращая на лицо маску привычного безразличия. — Обычная профдеформация. — Ну да, конечно, — Чимин вздохнул, подпирая подбородок уже обеими ладонями и открыто рассматривая лицо напротив. Ему безумно нравился этот бледный профиль, острые углы челюсти и то, как аккуратно Юнги складывал чеки. В этом парне не было человеческого шума, суеты, от него веяло абсолютным спокойствием, которое парадоксальным образом утихомиривало бурю в паковской голове. — Ладно, хён. Пойду я обратно к своему ковру из полигонов. Чонгук там, наверное, уже уснул прямо на клавиатуре, и весь наш проект стёрся. — Иди, — Юнги кивнул, провожая его взглядом. — И не ходи через дворы. Ночью там темно, а ты слишком громко топаешь своими кроссовками. — Беспокоишься обо мне, хён? Это прогресс. До следующей ночи! — Чимин задорно подмигнул ему уже у самых дверей, заставив стеклянные створки послушно распахнуться. Двери закрылись, отсекая тёплый силуэт. На заправке снова воцарилась идеальная тишина, нарушаемая лишь гудением ламп. Юнги медленно опустил голову, прикрывая глаза ладонью. Очередная встреча добавила ещё один оборот в их личную карусель встреч — карусель, которая с каждым разом кружилась всё быстрее, неумолимо приближая момент, когда привычные отговорки про утомление от мониторов и сухость сетчатки перестанут работать. Он слишком глубоко впустил этого человека в свою ночную рутину, и теперь пути назад просто не существовало. Пасмурное небо к четвергу окончательно налилось тяжестью, распластавшись над Сеулом грязным свинцовым полотном. Воздух в университетском сквере казался настолько плотным от подступающей грозы, что его приходилось буквально проталкивать в лёгкие. На часах едва перевалило за два по полудню, но из-за плотного слоя облаков на кампусе воцарились преждевременные сумерки — идеальная погода для тех, чья кожа не выносила прямых солнечных лучей. Чимин заметил знакомую пару у раскидистого клёна задолго до того, как пересёк центральную аллею. Сокджин, как и всегда, выглядел так, словно сошёл со страниц глянца: идеальная укладка, безупречная осанка и абсолютное безразличие к суете вокруг. Чуть позади него, оперевшись спиной о каменную кладку стены, стоял Юнги. Огромное худи скрывало разворот его плеч, а низко надвинутый капюшон оставлял в поле зрения лишь бледную линию подбородка и плотно сжатые губы. Он казался частью этого серого пейзажа. Оставив Чонгука разбираться со шнурками у входа в библиотеку, Чимин решительно свернул с асфальтированной дорожки и направился прямо к братьям. На заправке, под прикрытием ночи и флуоресцентных ламп, общаться было просто, но здесь, при дневном свете, внутри просыпалось азартное желание проверить Юнги на прочность. — Хён! — звонко окликнул Чимин, останавливаясь в паре шагов от них. — Привет. Не думал, что встречу тебя здесь так рано. Ты вообще спишь когда-нибудь, кроме своих ночных смен? Реакция оказалась мгновенной и пугающей. Вампирская природа дала сокрушительный сбой. Вспышка адреналина от внезапного появления человека, чья кровь пахла для Юнги самым дорогим, греховным вином, напрочь выбила из головы все отцовские уроки. Расстояние между ними было слишком коротким — ветер дунул в лицо, и плотный, сладкий аромат паковской кожи, смешанный с запахом надвигающегося ливня, буквально забил рецепторы старшего. В ушах Юнги раздался оглушительный, нарастающий звон, похожий на гул неисправной высоковольтной линии. Мир вокруг смазался, превращаясь в рваные полосы серого и чёрного. Пульс, обычно замерший на отметке тридцати ударов, судорожно рванулся вверх, отдаваясь в висках тяжёлыми ударами молота. Координатная сетка его личного контроля рухнула за долю секунды. Капилляры в глазах мгновенно пересохли, вызывая жуткую, режущую боль, а зрачки начали стремительно расширяться, стирая серую радужку и затапливая глазные яблоки непроглядной тьмой хищника. Юнги судорожно втянул воздух через рот, чувствуя, как под кожей ладоней, спрятанных в карманах худи, предупреждающе запульсировали и потемнели вены. Сила, запертая внутри, рвалась наружу, мышцы налились плотностью. Ему до безумия, до дрожи в коленях захотелось сделать один короткий шаг вперед, схватить этого улыбающегося второкурсника за тонкие запястья и уткнуться носом в бьющуюся жилку на его шее, просто чтобы заглушить этот невыносимый, сводящий с ума голод. «Люблю и ненавижу», — пронеслась в поплывшем сознании отчаянная мысль. Он ненавидел эту зависимость, ненавидел себя за то, что видит в живом человеке лишь идеальный сосуд, но эта тьма внутри была сильнее разума. — Юнги, — негромкий, вибрирующий от скрытой стали голос Сокджина разрезал этот внутренний хаос. Старший брат среагировал безупречно. Он не применил грубую физическую силу, но его фигура мгновенно перекрыла Чимину обзор. Джин неуловимым, плавным движением заслонил младшего от парня, одновременно бросив на брата предупреждающий взгляд. — Извини, Чимин-ши, — Сокджин вежливо, но бесконечно холодно улыбнулся второкурснику, полностью блокируя его попытки заглянуть под капюшон Юнги. — Моему брату сейчас не очень хорошо. Жестокая мигрень из-за смены погоды. Нам нужно идти в медпункт. Пак растерянно моргнул, улыбка сползла с его лица. Из-за широкого плеча Джина он успел заметить лишь то, как Юнги судорожно, ломая ногти о ткань, сжал края своего капюшона, опуская голову ещё ниже. От него буквально веяло волнами дикого, лихорадочного напряжения, словно парень с трудом удерживал себя от панической атаки. — Оу... Да, конечно, — Чимин сделал шаг назад, чувствуя, как внутри зарождается беспокойство. — Извини, хён, я не хотел... Если нужна помощь, у меня есть таблетки в рюкзаке... — Не стоит, у нас всё с собой, — отрезал Сокджин, аккуратно, но крепко перехватывая Юнги за локоть. — Хорошего дня, Чимин-ши. Они развернулись и ушли. Пак застыл посреди аллеи, провожая их взглядом. Джин двигался ровно, почти таща на себе брата, который шёл слишком жёсткой походкой, словно каждый шаг давался ему с колоссальным физическим трудом. В голове тридэшника не складывался этот пазл. Парень, который ночью на заправке мягко улыбался под дурацкой кепкой и слушал его болтовню, здесь, при свете дня, казался опасным, загнанным в угол зверем. И самое странное — кожа Юнги, даже сквозь плотную ткань худи, когда он случайно качнулся в сторону, выглядела абсолютно белой. Словно в его жилах вообще не было крови. — Эй, ты чего застыл? — Чонгук наконец догнал друга, шлёпая кроссовками по первым крупным каплям начавшегося ливня. — Пошли быстрее, сейчас ливанёт так, что мы утонем. — Да... пошли, — тихо отозвался Чимин, но мыслями он всё ещё оставался там, у старого клёна, пытаясь понять, что за чертовщина только что произошла между ними тремя. Дорога до дома Минов прошла в удушливом, давящем молчании. Ливень, начавшийся на кампусе, плотной стеной смывал Сеул за окнами автомобиля, который Сокджин вёл с той же безупречной точностью, что и всё остальное. Юнги сидел на пассажирском сиденье, намертво вжавшись спиной в кожаное кресло и уткнувшись лбом в холодное боковое стекло. Звон в ушах постепенно сменялся тупой, пульсирующей болью в затылке, а зрачки, медленно возвращаясь в норму, оставляли серую радужку воспалённой и сухой. Когда машина мягко затормозила у высоких кованых ворот, скрытых за густой линией хвойных деревьев, Юнги едва нашёл в себе силы выйти. Этот дом всегда был их крепостью — безопасной, изолированной зоной, где не нужно было имитировать человеческое дыхание и контролировать глубину каждого вздоха. Внутри пахло старым деревом, воском и тонким ароматом запечённого мяса с травами. Мать, Хевон, встретила сыновей в просторном холле. Её фарфоровое лицо, тронутое лишь лёгкими, благородными морщинками у глаз, мгновенно выразило тревогу, стоило ей взглянуть на младшего. Она приложила ладонь к его лбу — ледяную, но такую родную и успокаивающую, что Юнги бессознательно прикрыл глаза. — Опять, — тихо, со вздохом констатировала Хевон, мягко подталкивая сыновей в сторону столовой. — Проходите быстрее. Отец как раз дома. Вам обоим нужно восстановить силы. Обеденный стол из тёмного дуба был накрыт по всем правилам их семейной маскировки. Глава семейства, Сухёк, мужчина с проницательным взглядом и жёсткой, военной выправкой, отложил планшет с отчётами, когда сыновья сели на свои места. На тарелках дымилось идеально приготовленное жаркое — дань человеческому этикету, которую они исправно пережёвывали, чтобы поддерживать метаболизм. Но главным элементом стола были четыре высоких хрустальных бокала. Мать аккуратно разлила в них густую, тёмно-бордовую жидкость из медицинского контейнера. — Рассказывай, Сокджин, — не терпящим возражений тоном произнёс Сухёк, делая небольшой глоток из своего бокала, смакуя букет плазмы, словно дорогое вино. — Почему Юнги вернулся домой в состоянии пограничного срыва рецепторов? Я думал, уроки контроля, которые мы проходили, закрепились на всю жизнь. Юнги угрюмо уткнулся взглядом в свою тарелку, лениво ковыряя вилкой кусок мяса. Ему было чертовски стыдно перед отцом, но тело всё ещё помнило тот сладкий, лихорадочный аромат, который принёс с собой Чимин. — Наш младший сегодня едва не потерял голову прямо у корпуса, — Сокджин изящно откинулся на спинку стула, покручивая бокал в длинных пальцах. Его голос звучал спокойно, но в нём сквозило мягкое, дразнящее лукавство. — И виной тому не плохая погода, отец. К нам подошёл один очаровательный второкурсник. И судя по тому, как у Юнги за секунду почернели вены на руках, этот мальчик пахнет для него как минимум лучшим урожаем Бордо. Юнги почувствовал, как к ушам и шее прилил жар — редкая, сугубо индивидуальная реакция его организма на сильное смущение. Лицо вспыхнуло неестественным для его бледной кожи розоватым оттенком. — Джин, завались, — процедил он сквозь зубы, не поднимая головы. — Юнги, следи за языком, — мягко, но строго укорила Хевон, протягивая руку через стол и накрывая ладонь младшего сына своей. — Мы здесь не для того, чтобы тебя осуждать. Наша природа сложна, и в твоём возрасте контролировать такие всплески бывает невыносимо. Но ты должен помнить, что люди — это не сосуды. Дистанцируйся от него на кампусе. Это опасно для нас всех. — В том-то и дело, мама, — Сокджин хитро прищурился, переводя взгляд на отца. — Наш кодер не просто дистанцироваться не может. Он с этим мальчиком, Чимином, уже третью неделю крутит ночные свидания в своём мини-маркете. Парень постоянно ходит к нему на смены, флиртует, а Юнги сидит там под своей дурацкой кепкой и тает как мороженое под солнцем. В столовой повисла звенящая, но совершенно не строгая тишина. Сухёк медленно опустил бокал на стол, внимательно вглядываясь в лицо младшего сына. Взгляд отца не был карающим — в нём читалось глубокое, вековое понимание и лёгкая тревога за безопасность семьи. — Это правда, Юнги? — тихо спросил глава семейства. — Ты подпустил человека так близко в его естественной среде? — Юнги сжал челюсти так, что зубы скрипнули. Скрывать что-то в этих стенах было бесполезно. Он поднял глаза, и его воспалённый, сероватый взгляд встретился с отцовским. — Да, правда, — глухо признался айтишник, чувствуя, как краска стыда всё ещё горит на щеках. — Но всё не так, как вы думаете. Джин несёт чушь. — Он сделал глубокий, рваный вдох, симулируя дыхание, чтобы успокоить бешено колотящееся сердце. — Сначала... Сначала это действительно был просто запах. У него невероятно чистая кровь, от которой у меня в ушах звенело с первой секунды. Но потом... Мы начали разговаривать. Чимин... он другой. Он весёлый, тёплый, он постоянно жалуется на свои трёхмерные модели, приносит мармеладки и флиртует так глупо, что это невозможно терпеть. Он мне нравится, ясно? Не как носитель крови, а сам по себе. Его характер, его смех, то, как он жестикулирует. Я смотрю на него и... ненавижу это чувство внутри себя, потому что оно мешает мне просто быть рядом с ним как нормальный человек. Мать умилённо вздохнула, её пальцы нежно погладили ледяные костяшки Юнги. Сухёк же остался серьёзен, хотя жёсткие складки у его губ заметно разгладились. — То, что ты видишь в нём личность, а не еду — это твое главное достоинство, — ровно произнёс отец, переводя взгляд на Сокджина, который уже потерял долю своего весёлого запала и внимательно слушал. — Но это и твоя главная слабость. Помни, чему я учил тебя. Обуздай инстинкт. Если ты действительно хочешь быть рядом с этим человеком, твоя выдержка должна стать абсолютной. Один неверный шаг, одна вспышка голода во время стресса — и ты разрушишь его жизнь. Ты сильнее своей природы, Мин Юнги. Докажи это себе. — Я контролирую себя, — тише повторил Юнги, делая наконец глоток из своего бокала. Густая жидкость обожгла горло привычным теплом, возвращая телу утраченную на кампусе энергию и окончательно успокаивая рецепторы. — Я никогда его не трону. Сокджин молча кивнул, признавая правоту отца, и атмосфера за столом окончательно вернулась к привычному семейному спокойствию. Они продолжили обед под глухой стук дождя по стеклам, обсуждая логистику и новые серверные архитектуры, словно час назад Юнги не стоял на грани полного раскрытия перед обычным студентом. Университетский парк к пятнице успел хорошенько просохнуть после затяжного ливня, оставив в воздухе лишь сладковатую свежесть скошенной травы и нагретой земли. Тяжёлые тучи рассеялись, уступив место мягкому свету — идеальному камуфляжу для тех, кто привык передвигаться перебежками от одной густой тени к другой. На сочном зеленом склоне, прямо под раскидистой кроной платана, обосновались второкурсники. Чимин лениво крутил в пальцах стилус от планшета, на экране которого застыла сложная сетка полигонов новой 3D-модели, но мысли его были бесконечно далеки от академических дедлайнов. Чонгук, растянувшийся на траве рядом, закинул руки за голову и с откровенной усмешкой наблюдал за тем, как друг уже добрых пятнадцать минут задумчиво гипнотизирует взглядом пустую аллею. — Если ты продолжишь так сверлить дыру в горизонте, у тебя рендер в голове сгорит, — Чон пихнул сокурсника локтем в бок, заставив того вздрогнуть. — Серьёзно, хён, ты после того странного приступа мигрени у айтишника сам на себя не похож. Вы там на заправке своей что, клятву на крови принесли? Или он тебе в энергетик что-то подсыпал? — Замолчи, — Чимин густо покраснел, утыкаясь носом в воротник футболки. — Ничего он не подсыпал. Просто... он необычный. И то, как его брат тогда отреагировал... Мне показалось, я действительно сделал что-то не то. Полез со своими разговорами посреди дня. — Да ладно тебе, ты просто влип по уши, — Чонгук рассмеялся, перекатываясь на живот. — Наш гордый тридэшник наконец-то нашёл себе неприступную крепость в лице нелюдимого кодера. Разговор прервал шорох шагов по гравию. К их компании, грациозно перешагивая через разбросанные сумки, присоединилась Суён. Староста курса, как всегда, излучала тонны деятельной энергии: в одной руке она держала стакан с ледяным макиато, в другой — папку со списками для предстоящего проекта. — О чём сплетничаем? — Суён ловко плюхнулась на траву, поправляя короткую юбку и тут же забирая у Чонгука кепку, чтобы защититься от редких лучей, пробивающихся сквозь листву. — Надеюсь, о том, как мы будем выживать на просмотре в понедельник? Профессор Кан сегодня рвал и метал в деканате. Чимин не успел ответить — воздух вокруг них внезапно изменился. Это было странное, едва уловимое физически ощущение, будто температура в радиусе нескольких метров упала на пару градусов. Со стороны главного корпуса по аллее неторопливо шли двое. Сокджин, чьё кашемировое пальто сегодня сменилось безупречно сидящим лёгким пиджаком, двигался с той абсолютной, королевской грацией, которая заставляла случайных прохожих оборачиваться. Чуть позади, словно пытаясь слиться с рельефом, шагал Юнги. Чёрная трикотажная кофта с длинными рукавами полностью закрывала руки, а взгляд был намертво прикован к носкам собственных кроссовок. Заметив трио на траве, Сокджин укрупнил шаг, увлекая брата за собой. Юнги заметно дрогнул, явно не планировавший никаких социальных контактов при дневном свете, но деваться было уже некуда. — Добрый день, — голос прозвучал мягко, бархатисто, мгновенно приковывая к себе внимание Суён, которая от такой кинематографичной эстетики едва не поперхнулась своим кофе. — Простите, что прерываю вашу идиллию. Чимин-ши, я хотел бы официально извиниться за вчерашний инцидент. Пак торопливо поднялся на ноги, чувствуя, как сердце делает глухой, ускоренный удар. Юнги остался стоять чуть поодаль, у самого ствола платана, где густая тень полностью его скрывала. Он засунул руки глубоко в карманы брюк, изо всех сил стараясь подавить поднимающуюся внутри панику. — О... то есть, Сокджин-ши, всё в порядке, — замялся Чимин, переводя взгляд на застывшую в тени фигуру. — Хён... как твоя голова? Всё прошло? Юнги медленно поднял глаза. Под рассеянным светом парка его радужка казалась совсем блёклой, серой, а вокруг век всё ещё залегла тонкая сухая краснота. Он сделал едва заметный, рваный вдох через рот, симулируя человеческое дыхание, и тут же пожалел об этом. Близость Чимина, запах его чистой, разогретой сидением на траве кожи, смешанный с ароматом кофейного напитка Суён, мгновенно ударил по рецепторам. В ушах вампира раздался тонкий, нарастающий зуммер. Чтобы не выдать дрожь в пальцах, он ещё сильнее сжал ткань внутри карманов, чувствуя, как под кожей ладоней наливаются чернотой разбухшие вены. — Всё нормально, — хрипло отозвался айтишник, заставляя себя удерживать пульс на минимальной отметке, как учил отец. Каждая секунда рядом с этим парнем требовала колоссального расхода ментальной энергии. — Прости, что так вышло. — Мой брат бывает невыносим, когда у него приступы, — элегантно вклинился в разговор Сокджин, переводя всё внимание на себя и давая младшему драгоценные секунды на то, чтобы стабилизировать зрачки, которые уже были готовы затопить радужку темнотой. Старший вампир плавно опустился на край гранитной скамейки неподалёку, абсолютно естественно вливаясь в компанию студентов. — Рад знакомству. Я много слышал о вашем факультете. Сложная работа, полагаю? — Чонгук, до этого момента с любопытством разглядывавший безупречного старшего Мина, ухмыльнулся, принимая правила игры. — Сложная — не то слово, хён. Вот Чимин у нас вообще ночами не спит, всё рендерит что-то. Мы уже думали ему спальник в студии постелить. А Юнги-хён, получается, охраняет его сон на заправке? — Шутка заставила Пака вспыхнуть с новой силой, а парень в тени дерева едва заметно сжал челюсти, молясь всем известным богам, чтобы Джин не ляпнул сейчас чего-то лишнего из их вчерашнего семейного разговора. — Ну, ночные смены — дело уединённое, — Сокджин тонко улыбнулся, бросив на брата быстрый, покровительственный взгляд. Он намеренно инициировал это общение. Юнги нужно было учиться адаптироваться к присутствию своего триггера в реальном мире, тренировать рецепторы не в привычной обстановке, а здесь, среди шума и запахов. — Но, думаю, компания Чимин-ши делает эти часы гораздо более сносными. Правда, Юнги? Мин промолчал, лишь глубже забиваясь спиной в шероховатую кору дерева. Он смотрел на то, как Чимин смущённо перебирает пальцами край своей футболки, как смеётся Суён, кокетливо поправляя волосы перед Сокджином, и как Чонгук увлечённо жестикулирует, объясняя что-то про полигоны. В этом человеческом круговороте, похожем на весёлую карусель юности, Юнги чувствовал себя чужаком, застрявшим во времени. Но когда Чимин снова обернулся к нему, мягко и ободряюще улыбнувшись одними глазами, звон в ушах вампира парадоксальным образом утих, сменившись странным, доселе незнакомым теплом где-то глубоко под рёбрами. Он не вылечил свой голод, но впервые осознал, что готов терпеть эту пытку рецепторов сколько угодно — лишь бы этот светлый силуэт продолжал оставаться в зоне его видимости. Застойная духота июньской ночи окутала город. Небо над Сеулом казалось асфальтово-чёрным, без единой звезды, и даже редкие порывы ветра не приносили облегчения — они лишь лениво гоняли по тротуарам нагретый за день воздух. В такую пору обычные люди спасались под ледяными струями кондиционеров, но для Чимина эта ночь превратилась в сплошное, лихорадочное хождение по комнате. Мысли упрямо возвращались к дневной сцене в парке. То, как Юнги прятался в тени, его блёклый, словно подёрнутый изморозью взгляд и глухой, непривычно хриплый голос — всё это никак не вязалось с образом ироничного и спокойного ночного кассира. Беспокойство зудело под кожей, мешая сосредоточиться на рендере, который он запустил раньше на основном компьютере. Около двух часов ночи Чимин не выдержал. Натянув тонкую майку и рубашку нараспашку, он вышел на улицу. Воздух снаружи напоминал парную. По дороге к маркету он завернул в небольшую круглосуточную пекарню на углу, откуда на всю улицу разносился одуряюще сладкий аромат свежей выпечки. На витрине, под стеклом, как раз лежала свежая партия синнабонов — огромных, пышных булочек, утопающих в белой глазури и щедро, от души пересыпанных тёмной ароматной корицей. Горячее тесто буквально дышало теплом. — Если у него мигрень от переутомления, углеводы и что-то вкусное точно помогут, — мысленно рассудил второкурсник, аккуратно забирая картонную коробочку, сквозь которую уже проступало приятное тепло. Стеклянные двери заправки разъехались в стороны с привычным тихим шуршанием. Внутри маркет встретил его спасительной прохладой кондиционеров. Юнги сидел на своём обычном месте за кассой. Его кепка лежала рядом на столе, открывая взгляду растрёпанные чёрные пряди, а сам айтишник лениво крутил в руках пластиковый стакан со льдом, слушая, как тот мягко шуршит при каждом повороте. Заслышав шаги, старший поднял голову. В его глазах, которые в белом свете ламп снова казались глубокими омутами, на мгновение промелькнуло чистейшее, неподдельное удивление, тут же сменившееся привычным, тёплым прищуром. — Опять ты, — негромко произнёс кодер, убирая стакан в сторону. — В такую духоту нормальные люди сидят дома. Что на этот раз? Снова полигоны взбунтовались? — Нет, хён, на этот раз я пришёл исключительно ради тебя, — Чимин мягко улыбнулся, подходя к стойке и аккуратно опуская на пластиковую поверхность тёплую картонную коробку. Он придвинул её ближе к Юнги, заглядывая тому в лицо с искренним, неприкрытым участием. — Ты днём в парке выглядел так, будто тебя сейчас привидение утащит. Я весь вечер места себе не находил из-за этой твоей мигрени. Вот... решил проверить, как ты. И принёс кое-что. Юнги замер. Вампирские рецепторы, до этого момента убаюканные мирным гудением холодильников, мгновенно среагировали на человеческое появление. Запах чиминовой кожи, распаренной ночной духотой, стал ещё более концентрированным, манящим и сладким. Но в следующую секунду в этот идеальный букет бесцеремонно ворвался другой аромат — резкий, приторный, удушливый запах кондитерской корицы, который шлейфом тянулся от принесённого угощения. Для любого вампира корица была не просто специей — она являлась сильнейшим органическим аллергеном, токсином, который их древний, застывший метаболизм физически не мог расщепить. От одного этого запаха у Юнги внутри всё предупреждающе сжалось, а рецепторы на языке отозвались сухой, неприятной горечью. Но он смотрел на Чимина. Смотрел на то, как этот парень, преодолев расстояние в несколько кварталов в самую душную ночь месяца, стоит перед ним, слегка запыхавшийся, с блестящими от искренней заботы глазами, и протягивает этот несчастный десерт. Человеческая забота, чистая и бескорыстная, тронула замершее сердце гораздо сильнее, чем диктовал инстинкт самосохранения. Ему впервые в жизни захотелось поступить вопреки своей природе — просто ради того, чтобы не увидеть, как угаснет эта открытая, тёплая улыбка на лице напротив. — Это... мне? — тихо переспросил Юнги, медленно протягивая бледную руку к коробке и открывая крышку. Густая волна пряного аромата тут же ударила в лицо, заставив зрачки на долю секунды испуганно расшириться. — Ага. Из моей любимой пекарни, они только из печи, — воодушевлённо закивал Чимин, устраиваясь поудобнее у кассы и подпирая щёку ладонью. — Съешь хотя бы кусочек, хён. Там куча сахара, для мозга самое то после дневного кошмара. Я подожду, пока ты попробуешь. Юнги сглотнул вязкую слюну, чувствуя, как внутри нарастает тревога, но отступать было поздно. Он аккуратно, стараясь не дрожать пальцами, отломил внушительный, щедро покрытый белой глазурью и коричневой специей кусок булочки. — Спасибо, Чимин-и, — негромко произнёс старший, впервые используя это мягкое, ласковое сокращение имени, от которого по паковской спине пробежали приятные мурашки. Взгляд сероглазого парня оставался абсолютно спокойным, когда он поднёс выпечку к губам и решительно отправил большой кусок в рот. Тёплое, сладкое тесто казалось на вкус сухим пеплом, а корица мгновенно обожгла рецепторы, словно мелкое битое стекло. Юнги заставил себя сделать несколько жевательных движений и с колоссальным трудом проглотил кусок, удерживая на лице подобие вежливой, благодарной улыбки, пока внутри его вампирский организм уже начинал медленно и необратимо переворачиваться наизнанку. Первые несколько минут всё казалось контролируемым. Юнги бережно прикрыл крышку картонной коробки, аккуратно промокнул губы бумажной салфеткой и даже умудрился спокойно выслушать короткую историю Чимина о том, как Суён после их дневной встречи в парке ещё полчаса пыталась выведать у Сокджина номер телефона. Юнги кивал в нужных местах, его лицо сохраняло привычное, чуть сонное выражение, но внутри уже запускался необратимый, разрушительный процесс. Яд корицы действовал стремительно. В застывшем метаболизме вампира специя сработала как агрессивный органический реагент: желудок свело резкой, ледяной судорогой, а к горлу покатила плотная, обжигающая волна тошноты. Кожа Юнги, и без того лишённая румянца, за считаные мгновения начала бледнеть до неестественного, синеватого оттенка, словно из неё за секунду выкачали остатки тепла. На лбу выступили мелкие капли ледяного пота. — Хён? — Чимин осекся на полуслове, заметив, как резко изменился цвет лица собеседника. Тёплая улыбка мгновенно исчезла, сменившись испугом. — Хён, что с тобой? Ты... ты белый как стена. Юнги судорожно сглотнул, чувствуя, как в ушах снова нарастает тот самый оглушительный, звенящий шум, а перед глазами плывут чёрные пятна. Организм физически отвергал чужеродную субстанцию, требуя немедленного очищения. Самым главным для него сейчас было не сорваться, не выдать свою нечеловеческую силу в судорогах и, боже упаси, не напугать этого заботливого мальчишку, который сидел напротив с открытой душой. — Всё... нормально, — миновский голос прозвучал пугающе тихо, почти сипло. Он медленно, контролируя каждое движение, поднялся со стула, опираясь ладонью о край стола, чтобы колени не подогнулись. — Чимин-и, посиди... здесь. Мне нужно в подсобку. Буквально на минуту. Наверное, мигрень вернулась. Он не пошёл — почти поплыл к пластиковой двери служебного помещения, двигаясь с нажимом, механически, словно преодолевая сопротивление густой воды. Едва переступив порог, Юнги защёлкнул хлипкий замок и практически рухнул на колени перед раковиной для мытья инвентаря. Его жестоко, болезненно вывернуло. Тело содрогалось от спазмов, пальцы судорожно цеплялись за края нержавеющей стали, ломая ногти, а изо рта выходила лишь едкая, смешанная с кондитерским сахаром желчь и токсичная коричная крошка. Чимин, естественно, не остался у кассы. Наплевав на все правила приличия, он бросился следом, дёргая ручку запертой двери. Изнутри доносились глухие, страшные звуки, от которых у младшего внутри всё похолодело. — Юнги-хён! Открой! Пожалуйста, Юнги! — Чимин в панике колотил ладонью по пластику. — Тебе плохо? Это из-за булочки, да?! Боже, я дурак, там, наверное, крем испортился на этой духоте! Хён, открой, я вызову скорую! Слышать этот панический, дрожащий человеческий голос за дверью было для Мина едва ли не больнее, чем терпеть выворачивающие судороги. Он включил ледяную воду на полную мощность, смывая следы своей слабости, и судорожно выдохнул, пытаясь унять дрожь в плечах. Чернота зрачков, на мгновение затопившая глаза от боли, медленно отступала, возвращая воспалённую серую радужку. Щелкнул замок. Дверь приоткрылась, и Чимин буквально влетел внутрь, едва не сбив старшего с ног. Юнги сидел на полу, прислонившись спиной к прохладной стене. Он выглядел абсолютно обессиленным, под глазами залегли тяжёлые, чёрные тени, а трикотажная ткань на груди мелко вздрагивала от симулированного, рваного дыхания. Но в его взгляде, устремлённом на тридэшника, не было ни капли злости — только бесконечная, уставшая нежность и желание успокоить. — Хён... — Чимин упал перед ним на колени, его руки дрожали, зависая в воздухе, не решаясь прикоснуться. В глазах закипали горькие слёзы вины. — Прости меня, пожалуйста... Это я виноват, я принёс эту дрянь... — Эй... глупый, — Юнги с трудом поднял руку и слабо, едва ощутимо щелкнул Чимина по носу, заставляя того замереть. На губах вампира появилась тихая, едва заметная полуулыбка. — Перестань. Твоя булочка... была отличной. Пахла замечательно. — Но тебя же... — Это моя вина, — перебил его айтишник, хрипло, но мягко, стараясь говорить как можно более обыденно. — У меня... врождённая непереносимость. Жесточайшая аллергия на корицу. Мой организм её вообще не воспринимает, даже в микродозах. Сразу выдаёт вот такую реакцию. Я просто... не хотел тебя обижать. Ты так искренне её нёс через весь этот зной. Извини, что заставил переживать. Чимин растерянно моргнул, чувствуя, как паника медленно уступает место давящему чувству раскаяния. Он аккуратно потянул из кармана влажную салфетку и бережно, стараясь не давить, вытер холодный пот со лба старшего. Кожа Юнги под его пальцами ощущалась как чистый, гладкий фарфор, в котором не было ни капли привычного человеческого тепла. — Ты сумасшедший, хён, — тихо, со шмыганьем произнёс дизайнер, опуская голову. — Зачем нужно было есть, если нельзя? Ты мог просто сказать. Я бы выбросил её. — Не мог, — Юнги прикрыл глаза, откидывая голову назад, на стену. Внутри всё ещё горело, но худшее уже было позади. — Ты слишком красиво улыбался, когда протягивал коробку. Посиди со мной немного. Сейчас всё пройдёт. Они провели в полумраке подсобки ещё минут двадцать под мерный шум бегущей из крана воды. Чимин сидел рядом, сжавшись в комок, и его тяжёлое, виноватое сердцебиение заполняло для Юнги всё пространство, парадоксальным образом помогая вампирским рецепторам приходить в норму. Младший ушёл ближе к четырём утра, унося с собой картонную коробку и тяжёлое, смутное предчувствие, что в этой загадочной «аллергии» и ледяной коже старшего кроется гораздо больше вопросов, чем ответов. На часах было около одиннадцати утра — пик университетской суеты, когда коридоры затапливала разношёрстная толпа студентов. Чимин двигался сквозь этот поток заторможенно, крепко сжимая в кармане плотную картонную упаковку с аптечным регидроном. Вина за содеянное в ночную смену по-прежнему сидела глубоко под рёбрами, мешая воспринимать реальность. Шагавший рядом Чонгук увлечённо листал в телефоне спецификации новых графических планшетов, периодически увлекая друга за локоть, чтобы тот не врезался в очередную группу первокурсников. — Хён, если мы сейчас опоздаем на лекцию по архитектурной среде, профессор Кан закроет двери прямо перед нашим носом, — Чон поднял глаза от экрана, бросив на спутника быстрый взгляд. — И твой симулятор мегаполиса превратится в тыкву. Ты вообще меня слышишь? Ответа не последовало. На развилке между переходом в библиотеку и административным крылом Чимин резко замер, едва не спровоцировав небольшое столкновение с шедшими сзади людьми. У широкого панорамного окна, практически полностью залитого ярким утренним светом, стояла знакомая фигура. Юнги сегодня выглядел на удивление строго: тёмная рубашка с аккуратно подвёрнутыми рукавами, в руках — папка с ведомостями для деканата. Парень явно пришёл закрывать накопившиеся из-за ночной работы хвосты по модулям, но его бледный профиль и залёгшие под глазами тени красноречиво говорили о том, что после «отравления» корицей силы не вернулись к нему окончательно. Он лениво листал документы, щурясь от бьющих по глазам лучей. Внутри у тридээшника всё перевернулось от смеси облегчения и новой волны нежности. — Иди, я догоню, — Чимин коротко, но решительно подтолкнул Чонгука в плечо, не отрывая взгляда от окна. — В смысле? — младший недоумённо округлил глаза, проследив за чужим взглядом, и тут же понимающе, с лёгкой ухмылкой вздохнул. — А, опять твой ночной страж. Ладно, сдавай свой регидрон, но если Кан спросит, где тебя носит, я скажу, что ты спасаешь жизни. Удачи, Ромео. Спортивный силуэт друга быстро растворился в толпе, а Чимин, сделав глубокий вдох, направился прямиком к панорамному остеклению. Услышав шаги, айтишник поднял голову. В его серых глазах на долю секунды отразилось едва заметное смятение, которое он тут же замаскировал привычной усталой полуулыбкой. — Дизайнеры прогуливают лекции? Это что-то новое, — негромко произнёс Мин, закрывая папку с документами. — Тебе разве не в другую сторону, Чимин? — Мне абсолютно всё равно, в какую мне сторону, — тихо, но с железной решимостью отозвался второкурсник, останавливаясь в паре шагов. Он вытащил из кармана лекарство и протянул его старшему. — Вот. Мама сказала, что это лучшее средство, чтобы восстановить баланс после... ну, после того, что произошло. Пожалуйста, скажи, что ты это выпьешь. Юнги посмотрел на коробочку в маленьких пальцах, затем снова на лицо Чимина, в чьих глазах читалась такая бесхитростная, чистая человеческая забота, что вампирские рецепторы внутри послушно притихли, уступая место щемящему чувству. Обычные люди не заботились о нём так. Для всех он был либо замкнутым чудаком, либо пугающим младшим братом безупречного Сокджина. — Спасибо, — тихо ответил старший, принимая упаковку. Его пальцы на мгновение коснулись паковской ладони— ледяные, гладкие, словно выточенные из мрамора. — Но тебе действительно пора на пары. Не хватай проблемы из-за меня. — Не пойду, — упрямо мотнул головой Чимин, оглядываясь по сторонам. — Кан всё равно уже закрыл аудиторию. Давай... просто посидим где-нибудь? Здесь слишком шумно. Ты сам едва на ногах стоишь. Юнги хотел было возразить, напомнить про дисциплину, но запах этого парня — тёплый, живой, без намёка на удушливую корицу — манил сильнее любых правил. Кивнув, он увлёк младшего за собой по коридору, мимо аудиторий, к заброшенной пожарной лестнице в конце крыла, где обычно никого не бывало. Там, на старых деревянных ступенях, скрытых от солнечных лучей густой тенью кирпичного выступа, они и обосновались. Чимин устроился ступенькой ниже, бессознательно сокращая расстояние до минимума и укладывая подбородок на колени, а Юнги сел позади, положив папку на колени. Лекция, которую Пак так благополучно пропустил, сейчас казалась чем-то бесконечно далёким и неважным. — Хён, — тихо позвал дизайнер, глядя на бледный профиль парня сверху вниз. — Ты ведь... очень одинокий, да? Мне иногда кажется, что ты живёшь в каком-то своём, изолированном мире, куда никого не пускаешь. Даже брата. Юнги замер, его длинные пальцы медленно очертили контур папки с документами. Вопрос попал слишком точно. Быть вампиром в двадцать первом веке — это и значило быть абсолютно, монументально одиноким, вечно балансируя на грани раскрытия и сытого голода. Но сейчас, глядя на растрёпанные волосы Чимина и чувствуя, как ритмично и быстро бьётся его сердце, Юнги впервые за долгие десятилетия почувствовал, что этот изолированный мир больше не кажется ему такой надёжной крепостью. Ему хотелось, чтобы эта лестница никогда не заканчивалась. Чимин сидел, обхватив колени руками, и задумчиво разглядывал серый бетон под своими кроссовками, слушая, как где-то за пределами этого технического крыла шумит университетский Сеул. Юнги хранил молчание и только едва заметное движение пальцев, поглаживающих картонную упаковку лекарства, выдавало, что старший находится здесь, в моменте, а не улетел мыслями в свои бесконечные строки программного кода. — Ты не ответил, хён, — негромко нарушил тишину дизайнер, слегка повернув голову, чтобы видеть собеседника. — Про изолированный мир. Мне правда иногда кажется, что ты смотришь на всех нас как... ну, как на картинку на экране. Вроде бы ты рядом, сидишь за кассой или стоишь в парке, но между тобой и остальными — толстенное стекло. Айтишник криво усмехнулся, не поднимая взгляда. Его рецепторы, до этого момента работавшие в режиме глухой обороны, постепенно адаптировались к плотному, тёплому запаху младшего. Без удушливого шлейфа специй этот аромат больше не вызывал панической судороги — он ощущался как мягкое, убаюкивающее тепло, к которому хотелось прикоснуться, просто чтобы согреть вечно ледяное существование. — Стекло — это хорошая метафора, — хрипло отозвался Юнги, переводя на него свои уставшие серые глаза. — Через него безопасно смотреть. Никто не разобьёт, никто не поранится. В моем мире слишком много правил, которые людям кажутся странными или глупыми. Проще держать дистанцию, чем каждый раз объяснять, почему я не могу поступить так, как все. — Например, съесть булочку? — в голосе Чимина проскользнула щемящая грусть. Он потянулся рукой назад, укладывая открытую ладонь на ступеньку рядом с бедром Юнги. — Ты ведь из-за этого своего правила чуть наизнанку не вывернулся ночью. Из-за глупого упрямства и желания не обидеть меня. Мин посмотрел на его маленькие, измазанные в графите пальцы. Тонкие запястья второкурсника выглядели такими хрупкими, а под нежной кожей отчётливо угадывался ритмичный, частый пульс. Живое человеческое сердце внутри Чимина сейчас работало на повышенных оборонах, гоня по венам ту самую чистую, невероятно манящую кровь. Вампирский инстинкт внутри предупреждающе оскалился, требуя отодвинуться, но парень заставил себя остаться на месте. Отец был прав: принятие личности — лучший щит. Медленно, с филигранной осторожностью, Юнги протянул свою руку и накрыл ладонь Чимина. Младший едва заметно вздрогнул от этого контраста. Пальцы были пугающе холодными, словно к коже приложили кусок гладкого речного льда. Но Чимин не отдёрнул руку. Напротив, он мягко развернул ладонь навстречу, позволяя Юнги переплести их пальцы в странном, непривычно интимном жесте. — У тебя руки как у покойника, хён, — тихо, без капли издёвки, скорее с затаённым удивлением прошептал дизайнер, чувствуя, как этот холод странным образом успокаивает его собственное лихорадочное тепло. — Как ты вообще умудряешься печатать такими ледяными пальцами? Юнги не ответил. Он аккуратно переместил свой большой палец на внутреннюю сторону запястья Чимина, прямо туда, где под тонкой кожей билась жилка. Одно прикосновение — и в сознание вампира мощной волной хлынул чужой ритм. Тук-тук. Тук-тук. Девяносто два удара в минуту. Ровный, здоровый, невероятно сильный человеческий стук. Для Юнги это не было простой любознательностью. Считая чужой пульс, настраиваясь на его частоту, он парадоксальным образом заставлял свои взбудораженные рецепторы затихнуть. Это была его личная терапия, его способ приручить хищника внутри себя. Пока он держал эту руку и слышал этот мерный, доверчивый стук, тьма отступала, оставляя лишь чистую, осознанную нежность к парню, который сидел ступенькой ниже и доверчиво грел его ладонь своей. — Твой пульс... он помогает мне сосредоточиться, — глухо признался Юнги, слегка сжимая пальцы на чужом запястье, но ровно настолько, чтобы не оставить и следа на нежной коже. — Успокаивает. Когда в голове слишком много шума, я просто... ищу что-то стабильное. Чимин молча смотрел на их соединенные руки. В его голове, привыкшей к логике трехмерных пространств, сейчас творился абсолютный хаос. Ледяная кожа, отсутствие тепла, дикая реакция на специю, а теперь — этот странный, почти гипнотический подсчёт его пульса в темноте пожарной лестницы. Вопросов становилось всё больше, они тяжёлыми каплями копились на подкорке сознания, но задавать их сейчас, руша этот хрупкий, застывший момент абсолютного доверия, казалось настоящим кощунством. — Ну, тогда держи, сколько нужно, хён, — Чимин тихо выдохнул, удобнее устраивая голову на коленях и позволяя старшему продолжать слушать его бьющееся сердце. — Мне не жалко. Лишь бы твоя мигрень больше не возвращалась. Июльское солнце выжгло Сеул до основания, превратив мегаполис в раскалённый стеклянный террариум, но к концу месяца город наконец выдохнул. Сессия, тянувшаяся бесконечной чередой бессонных ночей, кофеина и панического перелистывания конспектов, осталась позади. Оценки были выставлены, а тяжеленный проект беспилотного мегаполиса, который Чимин с Чонгуком защищали перед придирчивым профессором, наконец-то получил свой заслуженный высший балл. Наступили каникулы — долгожданное, ленивое лето, пахнущее свободой и нагретым асфальтом. Однако за эти недели личная карусель Чимина и Юнги словно замерла на месте. После того памятного разговора, когда старший так бережно считал пульс на чужом запястье, их общение свелось к вынужденному минимуму. Время оказалось жестоким ресурсом. Айтишник буквально забаррикадировался на кафедре, закрывая колоссальные пробелы в расписании, а дизайнер сутками не вылезал из студии рендеринга. Если они и пересекались на кампусе, то лишь мимоходом. Короткий кивок, усталая, но неизменно тёплая улыбка младшего и ответный, глубокий взгляд серых глаз из-под неизменной чёрной кепки — вот и всё, на что их хватало в предэкзаменационной суете. Контактов не было. Никаких ночных посиделок на заправке, никакого льда чужих пальцев на коже. Чимин чувствовал, как внутри копится тянущая тоска по этому странному парню, но навязываться не решался, списывая на банальную занятость. Всё изменилось в пятницу вечером, когда Суён — староста, обладающая поистине диктаторским талантом собирать людей — устроила грандиозную вечеринку в честь окончания учебного года. Местом действия стал огромный двухэтажный загородный коттедж в пригороде, арендованный напополам с факультетом информационных технологий. К одиннадцати часам ночи дом уже ходил ходуном. Из панорамных окон первого этажа вырывались тяжёлые басы, неоновые фиолетовые и зелёные лучи разрезали темноту сада, а воздух был пропитан запахом алкоголя, барбекю и дешёвых цитрусовых духов. Толпа студентов заполонила всё пространство: кто-то прыгал у импровизированной диджейской стойки, кто-то шумно играл в бир-понг на веранде. — Хён, если ты продолжишь киснуть над своим стаканом, я лично подмешаю тебе туда что-нибудь покрепче содовой, — Чонгук, уже изрядно разгорячённый парой шотов и атмосферой всеобщего хаоса, бесцеремонно пихнул Чимина плечом. Младший был в своей стихии — свободная футболка, растрёпанные волосы и дерзкая, открытая улыбка. — Мы сдали этот чёртов проект! Расслабься! — Да расслаблен я, — Чимин вымученно улыбнулся, делая глоток прохладного безалкогольного коктейля. На самом деле алкоголь сегодня совсем не шёл — в этой душной, шумной толпе ему было неуютно. Ему не хватало тишины. И, если быть честным, одного конкретного человека. В этот момент входная дверь коттеджа распахнулась, и гул в гостиной на секунду словно стал тише. В дом вошли двое, чьё появление здесь казалось чистейшим сюрреализмом. Сокджин выглядел так, будто перепутал студенческую пьянку с закрытым показом в Каннах: шёлковая рубашка с расстёгнутыми верхними пуговицами, безупречно уложенные волосы и ленивая, покровительственная полуулыбка. Он согласился приехать сюда исключительно ради брата — отец на семейном совете ясно дал понять, что Юнги необходима социальная тренировка в условиях плотной человеческой толпы, чтобы закрепить контроль после срыва рецепторов. Сам виновник тренировки шёл чуть позади. На Юнги была свободная чёрная рубашка, а глаза он привычно прятал под чёлкой. Для него этот дом был филиалом ада: сотни бьющихся вразнобой сердец, концентрированные запахи пота, спирта и бушующих гормонов устроили в его голове настоящий шторм. В ушах звенело так, что кодер едва различал звуки музыки. — О, глядите-ка, элита снизошла до простых смертных, — Чонгук мгновенно заприметил вошедших и, сузив глаза, направился прямиком к ним. Прямолинейный и спортивный первокурсник с первой встречи в парке невзлюбил старшего Мина за его высокомерный вид, и упускать случай съязвить не собирался. — Сокджин-ши, вы не ошиблись адресом? Здесь не подают устрицы и шампанское тридцатилетней выдержки. Только пиво и пластиковые стаканы. Сокджин плавно повернулся к нему, и в его глазах вспыхнул искренний, азартный огонёк. Эта человеческая дерзость не пугала древнее существо — она его забавляла и пьянила сильнее любой крови. Вампир сделал шаг навстречу, сокращая расстояние и глядя на Чонгука сверху вниз с мягким превосходством. — Юноша, ваше красноречие растёт пропорционально выпитому, — бархатисто произнёс Сокджин, и в его голосе проскользнула едва уловимая, опасная вибрация. — Но спешу тебя разочаровать: я умею адаптироваться к любым условиям. Даже к таким... неотесанным, как ты. — Посмотрим, насколько вас хватит, хён, — огрызнулся Чонгук, упрямо вскидывая подбородок и буквально буравя старшего взглядом. Между ними мгновенно вспыхнула та самая медленная, искрящаяся химия взаимного раздражения и странного, подсознательного притяжения, которую заметили бы все, если бы вокруг не было так шумно. Пока эти двое сцепились в словесной дуэли, Юнги попытался незаметно сделать шаг в сторону, спасая свои перегруженные рецепторы от окончательного коллапса. Но уйти ему не удалось. Из темноты коридора, ведущего к кухне, прямо к нему вышел Чимин. Младший уже успел сделать пару глотков чего-то алкогольного из чужого стакана, и его щёки горели мягким, ласковым румянцем, а взгляд стал чуть плывущим, подёрнутым сонной, тёплой нежностью. Дни разлуки испарились за долю секунды, стоило им снова оказаться в одном пространстве. — Хён... — тихо, почти жалобно позвал Чимин, делая шаг к айтишнику. — Ты всё-таки пришёл. — Юнги замер, и весь удушливый хаос вечеринки в его голове в одно мгновение смолк, уступая место одному-единственному, до боли знакомому ритму. Ритму паковского сердца, которое сейчас радостно и быстро застучало где-то совсем рядом. Шум гостиной, где Чонгук продолжал что-то яростно доказывать Сокджину, активно жестикулируя пластиковым стаканом, отдалился, превращаясь в невнятный фоновый гул. Чимин сделал ещё один шаг вперед, и Юнги физически ощутил, как от него исходит тепло. Алкоголь, пускай и в минимальном количестве, сделал движения младшего более мягкими, плавными, лишив его привычной дневной робости. — Хён, ты здесь как привидение, — негромко пробормотал дизайнер, слегка качнувшись. — Тебя вообще не поймать последние недели. Я прихожу на заправку — там другой сменщик. В корпусе — только твоя папка с ведомостями мелькает. Ты вообще существуешь или ты мне снишься? Юнги невольно залюбовался тем, как неоновые отсветы из окон — то изумрудные, то глубокие фиолетовые — скользят по лицу Чимина, выхватывая влажный блеск его губ и сонный, расслабленный прищур. Вампир аккуратно, стараясь действовать как можно незаметнее для окружающих, перехватил младшего за локоть. Кожа через тонкую ткань рубашки отозвалась привычным, лихорадочным жаром. — Существую, закрывал сессию, — хрипло ответил айтишник, увлекая его за собой подальше от грохочущих динамиков. — Пойдём отсюда, тебе нужно подышать. Они двинулись вдоль стены, пробираясь сквозь танцующую толпу к лестнице на второй этаж. Юнги шёл впереди, своей широкой спиной буквально прорезая коридор в живой массе студентов и закрывая Чимина от случайных толчков. Наверху, в длинном коридоре, ведущем к гостевым комнатам, дышалось чуть легче, хотя воздух всё равно оставался спертым и прогретым. Здесь не было яркого неона — лишь тусклое, тёплое бра у самого поворота, отбрасывающее длинные, ломаные тени на обои. Чимин шёл чуть позади, держась пальцами за край чёрной рубашки Мина, словно боялся потеряться в этом огромном чужом доме. Когда они дошли до тупикового окна в конце коридора, выходящего на тёмный задний двор, дизайнер наконец остановился и с облегчением прислонился спиной к прохладному стеклу. — Уф... Там внизу просто филиал ада, — выдохнул Пак, воротник его футболки слегка съехал набок, обнажая изящную линию ключицы и бьющуюся на шее жилку. Он поднял глаза на Юнги, и в этом полупьяном, ласковом взгляде читалось абсолютное, безграничное доверие. — Хорошо, что ты меня увёл. Старший остановился в полушаге от него, засунув руки в карманы брюк. Концентрация чиминова запаха здесь, в замкнутом пространстве коридора, достигла критической отметки. Без примеси посторонних ароматов кровь второкурсника пахла так сладостно и чисто, что у Юнги под языком мгновенно скопилась горькая слюна, а клыки внутри десен предупреждающе зазудели, готовые удлиниться от одного только волевого усилия. Парень сжал челюсти так, что в висках запульсировала знакомая тупая боль. Контроль, который он так усердно тренировал дома под присмотром отца, сейчас трещал по всем швам. Он буквально заставил себя не дышать глубоко, переводя взгляд на тёмные деревья за окном, чтобы не смотреть на чужую шею. — Тебе не стоило пить, — ровно произнёс Мин, стараясь, чтобы голос звучал максимально обыденно и сухо. — У тебя и так лицо горит. — Мне не от коктейля жарко, — Чимин тихо рассмеялся, и этот мягкий, вибрирующий звук заставил вампира внутренне содрогнуться. Дизайнер неожиданно подался вперед, сокращая и без того крошечное расстояние между ними, и без тени сомнения уткнулся лбом в плечо Юнги. — Мне вообще в последнее время как-то... слишком шумно внутри. А ты... ты холодный. Как спасительный лёд. Тёплый лоб Чимина, упёршийся в плечо через тонкую ткань чёрной рубашки, ощущался для Юнги настоящим физическим ожогом. Младший тихо, прерывисто выдохнул, и это горячее дыхание коснулось шеи вампира, заставив того на мгновение полностью перестать симулировать дыхание. Чимин не собирался останавливаться. Алкоголь окончательно размыл внутренние барьеры, превращая его привычную дневную робость в мягкую, кошачью настойчивость. Он медленно поднял руки и уложил ладони на грудь Юнги, прямо поверх ткани, скользя пальцами чуть выше, к ключицам. — Ты такой странный, хён... — пьяно и ласково прошептал Пак, слегка запрокидывая голову, чтобы заглянуть в сероглазое лицо напротив. Их разделяли считаные сантиметры, и Юнги отчётливо видел, как в расширенных зрачках младшего дрожит тёплый отсвет настенного бра. — Такой идеальный. Словно тебя нарисовали в графическом редакторе и забыли добавить хоть одну ошибку. Юнги судорожно сжал кулаки в карманах. В ушах нарастал знакомый, тонкий ультразвуковой зуммер — рецепторы сходили с ума от близости бьющейся сонной артерии. Он чувствовал себя средневековым инквизитором, который держит в руках священный грааль, зная, что один глоток обречёт его на вечные муки, но руки всё равно дрожат от желания. — Чимин-и, ты пьян, — глухо, почти сипло выдавил айтишник, пытаясь осторожно отклонить голову назад, к оконному стеклу. — Тебе нужно выпить воды и поехать на такси домой. — Не хочу воду, — капризно качнул копной растрёпанных волос младший. Его ладони скользнули выше, обвивая прохладную шею Юнги. Пальцы Чимина зарылись в чёрные пряди на затылке, слегка потягивая их на себя. Это была чистейшая, неосознанная провокация, от которой у вампира внутри всё перевернулось. — И домой не хочу. Мне хорошо здесь. С тобой. От тебя пахнет... грозой. И деревом. Но почему никогда — алкоголем? Все внизу уже лыка не вяжут, а ты... как чистый хрусталь. Чимин подался ещё ближе, практически вжимаясь своим тёплым телом в монолитную фигуру старшего. Он прижался ухом к левой стороне груди Юнги, прямо туда, где у нормальных людей под рёбрами бьётся жизнь. Ресницы дизайнера подрагивали, он замер на несколько секунд, прислушиваясь к идеальной, мёртвой тишине внутри чужого тела. — Хён... — Чимин поднял на него плывущий, растерянный взгляд, в котором сквозь хмельную пелену внезапно пробилась острая, трезвая мысль. — А где... почему я никогда не слышу твоего сердца? Ты дышишь так редко. И сейчас... тут так тихо внутри. Почему оно не стучит? Этот вопрос прозвучал как выстрел в упор. Юнги почувствовал, как внутри него всё оцепенело. Клыки в деснах удлинились на пару миллиметров, царапая внутреннюю сторону нижней губы, а зрачки стремительно начали затапливать серую радужку темнотой хищника, почуявшего опасность. Контроль рушился с треском. Юнги медленно достал руки из карманов, его бледные пальцы с потемневшими венами зависли над талией Чимина. Ему до безумия, до кровавых слез захотелось перехватить эти хрупкие предплечья, прижать парня к стене, впиться в эти податливые, зовущие губы и выпить это сладкое, пахнущее юностью существо до самой последней капли, плевав на все клятвы, данные отцу и самому себе. — Довольно, — раздался холодный, как сталь, голос из темноты лестничного пролёта. Сокджин появился бесшумно, словно соткался из теней коридора. Его идеальная рубашка была слегка помята — судя по всему, словесный поединок с огрызающимся Чонгуком внизу потребовал от старшего определённых усилий, но сейчас его лицо выражало абсолютную собранность. Джин мгновенно оценил ситуацию: расширенные, чёрные зрачки брата, его налившаяся пугающей плотностью фигура и доверчиво прижимающийся к нему пьяный студент. Одним плавным, невероятно быстрым движением Сокджин оказался рядом. Он аккуратно, но с железной непреклонностью перехватил запястья Чимина, снимая его руки с шеи брата, и мягко оттеснил дизайнера назад, опирая его спиной о стену. — Чимин-ши, на сегодня откровений достаточно, — Сокджин загородил Юнги своей широкой спиной, блокируя любой визуальный контакт между ними. — Моему брату срочно нужно принять лекарство от его... хронического недуга. Юнги, в машину. Живо. Юнги судорожно втянул ртом воздух, ломая ногти о собственные ладони. Чернота в его глазах медленно, неохотно отступала. Он бросил один-единственный, полный отчаяния и затаённой страсти взгляд на Чимина, который растерянно хлопал глазами, держась за стену, а затем развернулся и быстро, почти бесшумно пошёл прочь по коридору, скрываясь на лестнице. — Эй! Вы чего его уводите?! — снизу, тяжело дыша и перепрыгивая через две ступеньки, взлетел Чонгук. Его лицо горело от злости, а кулаки были сжаты. Он явно преследовал Сокджина после очередной перепалки. — Вы вообще нормальные? Чимин, ты как? Этот бледный тебя не обидел? — Я... в порядке, — тихо, садящимся голосом отозвался Пак, провожая взглядом пустой коридор, где всё ещё витал тонкий, едва уловимый шлейф морозного запаха Юнги. Хмель стремительно выветривался из его головы, оставляя вместо себя пугающую, кристально чистую пустоту и один-единственный, бьющийся на подкорке сознания вопрос: «Почему у Мин Юнги не бьётся сердце?».