Белоснежный пион, распускающийся под дождем

Летнее марево плотным облаком окутало черепичные крыши Западного павильона, растворяя его в душной, одурманивающей дымке цветущего июня. Воздух над прудами застыл, пропитанный густым ароматом диких пионов и нежной белой магнолии. Пышные кроны слив щедро дарили прохладную тень, над цветами порхали крупные пёстрые бабочки, а в прозрачной воде, среди широких чаш лотосов, замерли золотые карпы, едва шевеля плавниками в такт полуденному безмолвию. Эмилия нежно улыбнулась Кокудзюну. Они стояли на берегу, укрывшись от палящего солнца под сенью деревьев. Но её муж, Са Сакудзюн, наблюдавший за ними с крытой галереи, лишь сильнее нахмурился. В его глазах, прикованных к жене и младшему брату, промелькнула опасная тень. Он опирался на резные перила, чувствуя, как внутри закипает ядовитое раздражение: эта чистая, искренняя улыбка предназначалась не ему. Сакудзюн бесшумно сошел по ступеням, двигаясь с грацией хищника. Кокудзюн вздрогнул и отпрянул, когда позади раздался пугающе спокойный голос: — Кокудзюн. Тебе не скучно? А мне вот скучно. Юноша побледнел, услышав эту ленивую, вкрадчивую интонацию. Сакудзюн перевел прищуренный взгляд на жену и едва заметно улыбнулся: — Знаешь, дорогая, в такую жару карпы совсем обленились. Сыграй мне на эрху. Посмотрим, уплывут они или останутся. — Я не умею играть на эрху, господин Сакудзюн, — спокойно ответила Эмилия. — Мой инструмент — гуцин. — Гуцин? Какая разница, — равнодушно обронил он. — Это не имеет значения. Кокудзюн, ты ведь слышал свою невестку? Принеси его. Слуги в такую жару слишком неповоротливы, а ты уже здесь. Младший брат молча поклонился, ощущая, как холод пробежал по спине, и поспешно удалился — возразить он так и не посмел. Как только его шаги стихли, Сакудзюн сделал шаг вперед, сокращая расстояние. Его длинные шелковые одежды даже не зашуршали по каменным плитам дорожки. Он склонил голову, и его кошачий взгляд остановился на белоснежных волосах Эмилии, блестевших в зное, словно лунный свет. — Императорский гуцин… — почти прошептал он, и в его глазах впервые за день промелькнул живой интерес. — Значит, ты предпочитаешь струны, рождающие гармонию во дворце? Надеюсь, твоя музыка окажется достаточно хороша, чтобы спасти меня от этой удушающей скуки. Эмилия выдержала его взгляд. Её аметистовые глаза оставались ясными, как родниковая вода. Она не отступила ни на шаг. — Музыка лишь отражает то, что скрыто в душе человека, — её голос звучал мягко, но в нём не было ни капли робости. — Если в вашем сердце царит пустота, даже самый искусный инструмент императорского дворца покажется вам безмолвным. Я сыграю, но рассеет ли это вашу скуку — зависит только от вас. Сакудзюн спрятал бамбуковый веер в широком рукаве шелкового одеяния и шагнул вперед, почти вплотную к ней. В его глазах блеснул опасный азарт. Он протянул ей эрху, который до этого держал в руках. — «Музыка отражает то, что в душе»? Именно так вас учат во дворе? Как любопытно, — в его голосе зазвучала насмешка. — Раз уж Кокудзюн так покорно ушел за твоим гуцинем… почему бы нам не сменить правила игры? Мне расхотелось слушать его. Сыграй мне на этом, дорогая. Ты ведь принцесса. Покажи, как твои благородные пальцы справятся с незнакомым инструментом. Посмотрим, насколько это будет забавно. Эмилия посмотрела на протянутый смычок и деревянный корпус. Споры с мужем были бессмысленны. Она молча приняла приказ и грациозно опустилась на каменную скамью у воды, чтобы занять положение для игры. Пальцы принцессы, привыкшие к плоским струнам, неловко легли на тонкую шейку чужого инструмента. Она бережно устроила эрху на коленях и осторожно провела смычком по натянутым струнам. Вместо чистой мелодии над гладью пруда раздался резкий, жалобный скрежет. Звук вышел рваным и фальшивым. Испуганные золотые карпы мгновенно бросились врассыпную, скрываясь под широкими чашами лотосов. Сакудзюн медленно подошел ближе к скамье, сокращая расстояние между ними, и протянул руку, чтобы забрать инструмент. Его пальцы намеренно скользнули по ладони Эмилии, а свободная рука собственническим, но обманчиво мягким жестом легла ей на плечо, заставляя белоснежные волосы принцессы рассыпаться по его шелковому рукаву. В этот самый момент на дорожке позади них показался запыхавшийся Кокудзюн, бережно несущий в руках императорский гуцин. Юноша замер на месте, видя со спины эту интимную, пугающую близость, в которой фигура старшего брата почти полностью укрывала собой его супругу. — Худшее исполнение из всех, что я слышал в своей жизни, — почти ласково прошептал Сакудзюн, наклонившись к самому лицу жены. От этого движения его широкие одежды окончательно скрыли Эмилию от глаз застывшего сзади брата. Сакудзюн лениво выпрямился, обернулся вполоборота к Кокудзюну, заставив младшего вздрогнуть и сильнее прижать ношу к груди. — Знаешь, тебе стоило поторопиться. Моя супруга оказалась очень послушной и уже нашла способ развлечь меня в твоё отсутствие. Кокудзюн судорожно сглотнул, не смея поднять головы, и его бледные пальцы едва не соскользнули с полированного дерева корпуса. Он низко поклонился, стараясь не смотреть на укутанную в шелк фигуру старшего брата, которая все еще заслоняла собой Эмилию. — Прости мою медлительность, старший брат, — его голос слегка дрогнул от напряжения, но он поспешно взял себя в руки. — Я… я лишь хотел убедиться, что струны гуцина госпожи настроены идеально. Однако, заметив, что Сакудзюн даже не собирается забирать принесенный инструмент, а его ладонь все так же неподвижно лежит на плече Эмилии, юноша окончательно растерялся. Он понял, что оказался здесь совершенно лишним со своей ношей и только мешает супругам. — Я не хотел вам мешать, — пролепетал он. Развернувшись, Кокудзюн быстрым шагом направился прочь по каменной дорожке, унося императорский гуцин с собой. Он спешил поскорее покинуть этот сад.

***

Как только шаги Кокудзюна затихли в глубине сада, маска безмятежности на лице Сакудзюна мгновенно треснула. Холодное раздражение вытеснило показную расслабленность: дерзкие слова принцессы о пустоте в его душе задели за живое. Одним резким движением он притянул Эмилию к себе, намертво блокируя любые попытки вырваться. Широкие шелковые рукава взметнулись, словно занавес, отрезая её от остального мира. Прижав девушку спиной к своей груди, он бесцеремонно скользнул ладонью под глубокий ворот платья, грубо сминая ткань и обжигая кожу. Собственническим жестом Сакудзюн заставил её запрокинуть голову, наклонился и обдал горячим дыханием чувствительную мочку, медленно, порочно лаская её языком. Затем его пальцы скользнули еще ниже, настойчиво очерчивая изгибы тела уже под тонким шелком. Эмилия застыла. Сакудзюн наслаждался каждым мгновением, упиваясь тем, как беспрепятственно ласкает её сокровенное место. Для него, привыкшего к безраздельной власти, это интимное прикосновение стало мимолетным триумфом над чужой чистотой. — Ты думаешь, что можешь читать мои мысли, принцесса? — прошептал он, и в мягком голосе отчетливо проступила угроза. — Думаешь, у тебя есть право судить о моей душе? Ты принадлежишь мне. Вся, до последней пряди этих лунных волос. Если я захочу, ты будешь играть для меня даже на сломанных струнах. Пока мне не надоест. Эти слова и грубый напор окончательно лишили Эмилию сил. Леденящий страх сковал конечности, а к лицу прилила обжигающая волна стыда. Мысли спутались, оставив лишь звенящую пустоту. Земля уходила из-под ног: разум отказывался принимать это первое интимное унижение. Она судорожно хватала ртом воздух, дрожа в железных объятиях мужа. Сакудзюн чувствовал, как бешено колотится её сердце, и это лишь сильнее разжигало его. Его свободная рука, почти ласково, скользнула к вороту чжунъи, удерживая натянутую ткань. Эмилия прерывисто вздохнула, охваченная удушливой беспомощностью, пока его пальцы бережно очерчивали её щеку, стирая соленую влагу. — Ну же, тише, дорогая, — его шепот пугал своей удушающей нежностью. На губах снова заиграла безупречная улыбка — он наконец-то нашел способ разрушить её раздражающую безмятежность и заставил её чувствовать. — Зачем эти горькие слезы? Разве муж не имеет права прикасаться к своей жене? Другая ладонь, оставшаяся у бедер, настойчиво и безжалостно натянула тонкую ткань подола. Эмилия зажмурилась, содрогаясь от невыносимого позора. Новые слезы бессилия брызнули из-под ресниц, теряясь в белоснежных прядях. Сакудзюн прижался губами к её шее, жадно целуя и окончательно подавляя её волю. Наконец он медленно отстранился, выпустив смятый шелк и прекратив пытку. Но стоило принцессе облегченно выдохнуть, как он тут же перехватил её тонкое запястье железной хваткой. Его янтарный взгляд скользнул по заплаканному лицу Эмилии, а затем переместился на дорожку, где только что скрылся Кокудзюн. — Пойдем, Эмилия, — ласково, но непреклонно прошептал он ей на ухо. — На улице слишком жарко, а твое нежное тело заслуживает мягких шелковых простыней, а не прикосновений к грубому камню скамьи. Он увлек её за собой. Эмилия, всё ещё дрожа от пережитого шока, следовала за ним безвольной тенью — сил на сопротивление не осталось. Они пересекли галерею и вошли в мрачные покои. Сакудзюн одним плавным движением захлопнул дверь, отрезая их от остального мира. Подойдя со спины, он позволил широким шелковым рукавам своего одеяния мягко окутать плечи принцессы, лишая её последней возможности отступить. Его прохладные, как нефрит, пальцы обжигали её горячую от стыда кожу, когда они медленно погрузились в густые белоснежные волосы. Сакудзюн бережно, но уверенно перебирал лунные пряди, заставляя Эмилию откинуть голову и подставить шею под его страстный поцелуй. Его губы, поначалу обманчиво нежные, собственнически прильнули к её беззащитной, пульсирующей коже. Сакудзюн медленно вел языком вниз, к ключице, заставляя принцессу крупно дрожать. Его пальцы скользнули от затылка к её плечам, мягко, но властно оглаживая их сквозь тонкую ткань, словно упиваясь её беспомощностью. Каждое новое прикосновение становилось всё более настойчивым и глубоким, лишая Эмилию остатков воздуха и воли к сопротивлению в этих душных, пугающих объятиях. — Твои волосы холодны, как мартовский иней, любимая, — нежно прошептал он, и в его бархатистом голосе впервые зазвучало сильное, почти хищное возбуждение. — Но кожа под ними пылает, как пламя. Он медленно развязал широкий пояс её шёлкового платья. Ткань с легким шорохом упала, открывая Эмилию в тонком чжунъи. Это нательное одеяние едва прикрывало её стройную фигуру. Этот жест вывел принцессу из оцепенения. Когда Сакудзюн развернул её к себе, она с отчаянием ударила его в грудь, пытаясь оттолкнуть. Рванувшись назад, она в панике закричала: — Пусти! Не смей ко мне прикасаться! Хрупкая сила принцессы была ничтожна. Сакудзюн встретил этот бунт с пугающей, безупречной улыбкой. Отчаянный толчок даже не пошатнул его — напротив, слабый отпор и гневные слова лишь раззадорили его, доставив почти садистское удовольствие. Янтарные глаза потемнели, зрачки сузились от жадного, собственнического азарта. Ему нравилось ломать чужую гордость. Одним резким движением он перехватил её запястья, рванул на себя и прижал к груди, лишая возможности пошевелиться. Не говоря ни слова, он наклонился и властно заглушил её испуганный вздох глубоким, требовательным поцелуем. Сакудзюн страстно её целовал, наказывая за неповиновение и заставляя почувствовать всю неизбежность его воли. Осознав, что физически не может противостоять ему, Эмилия обмякла. Видя, что её сопротивление лишь распаляет его страсть, она сдалась. Сакудзюн отпустил её руки и толкнул на постель. Оказавшись на мягких шелковых простынях, она была вынуждена подчиниться его тяжести. От пугающей близости и горячих ласк, скользящих по телу, внутри возникло тревожное чувство. Наглые, собственнические пальцы очерчивали контуры её бёдер сквозь тонкую ткань чжунъи, а властные губы вновь и вновь клеймили её шею и плечи. Горькие слёзы катились по щекам, но тело предательски отзывалось на обжигающие прикосновения. Из её груди вырвался тихий всхлип беспомощности, когда ладонь мужа скользнула под тонкие шелка чжунъи, возвращаясь к сокровенному месту. Теперь его движения стали более настойчивыми и продолжительными. Он ощущал её судорожное дыхание и мелкую дрожь, наслаждаясь вкусом соленых капель на своих губах и тем, как отчаянно бьется её сердце под его пальцами. Окончательно прижимая принцессу к шелковым простыням, Сакудзюн полностью подчинил её своей воле. Шелковый полог с тихим вздохом опустился, скрывая их от внешнего мира. В этой близости смешались её безмолвный плач, гордость императорской крови и его пугающая одержимость собственника. В этот душный июльский вечер за закрытыми дверями Западного павильона зародилась новая жизнь, которой суждено было явиться на свет в холодном марте.