Белоснежный пион, распускающийся под дождем

Богатая повозка Сакудзюна с грохотом затормозила у старой ограды заброшенного подворья на самой окраине Корэна. Не дожидаясь, пока осядет пыль, мужчина бережно помог Эмилии спуститься, и они поспешили под крышу полуразрушенного строения, скрытого среди вековых деревьев. Именно здесь, в скрытом убежище, их преданно ждал Са Кокудзюн. Услышав быстрые шаги, изнурённый юноша испуганно вздрогнул и инстинктивно прижал к себе крошечный свёрток, готовый защищать племянника до последнего вздоха. Но когда в дверном проёме показался вечерний свет и Кокудзюн узнал лицо старшего брата, острый меч, который ему оставил Энсэй, бессильно выпал из его дрожащих пальцев. — Сакудзюн… Эмилия… — едва слышно, со слезами облегчения прошептал младший брат. Сакудзюн стремительно подошёл вплотную и опустился на колени прямо на земляной пол, ломая всю свою былую надменную гордость. В его янтарном взгляде больше не было пустоты — только трепет и немая благодарность. Из-за пояса своего ханьфу новый глава провинции Са достал небольшую глиняную флягу со свежим козьим молоком, которую успел прихватить из особняка Хризантем. Бережно приняв из рук брата маленького Сакудзина, Эмилия устроилась у очага и принялась по капле кормить голодного младенца тёплым молоком. Малыш жадно задвигал губами, чувствуя долгожданную сытость и возвращаясь к жизни. Кокудзюн, глядя на эту картину, судорожно сжал пальцы и опустил голову так низко, словно пытался провалиться сквозь землю от жгучего, невыносимого стыда. — Брат… Прости меня… — глотая слёзы, хрипло выдавил юноша, прерывисто дыша. — Я нарушил твой приказ. Я похитил твою жену и сына. Я пошёл против воли клана и сбежал, поставив под удар наше имя… Прости, что не смог защитить их лучше. Сакудзюн медленно перевёл взгляд на плачущего младшего брата. Его пальцы, на одном из которых мрачно темнел яшмовый перстень власти, осторожно легли на худое плечо Кокудзюна, заставляя того вздрогнуть от неожиданности. Новый правитель не стал кричать или язвить. Вместо этого он крепко обнял брата и со всей искренностью произнёс: — Спасибо, что спас мою семью и остался жив! Ты оказался единственным настоящим мужчиной в нашем роду. Вставай, Кокудзюн. И мы возвращаемся домой.

***

Через два месяца после того, как Эмилия и маленький Сакудзин полностью выздоровели и окрепли под присмотром лекарей, Сакудзюн окончательно утвердил новые порядки в Корэне. Видя преданность, ум и скрытую силу младшего брата, новый глава рода официально назначил Кокудзюна главным управляющим делами клана Са. Кокудзюн взял под свой контроль внутренние ресурсы, поместья и торговлю семьи. Юноша, которого раньше считали робким и неспособным к борьбе, теперь уверенно руководил огромными владениями, помогая брату выстраивать новое будущее для их провинции. Всматриваясь в плачущие под каплями пионы, принцесса тихо баюкала сына. Она сидела в уединённой резной беседке в самой глубине сада, укрывшись от летнего ливня под раскидистой крышей, как вдруг её взгляд замер. Сквозь полупрозрачную пелену воды и растрёпанные белые лепестки, окружавшие беседку со всех сторон, медленно соткался знакомый силуэт. Это был Сакудзюн. Он неторопливо шёл по каменной дорожке сада, удерживая над головой традиционный зонт из промасленной бумаги. Тяжёлые капли с глухим, ритмичным стуком бились о туго натянутую ткань, но мужчина даже не ускорял шага. Из-под бамбуковых спиц зонта его длинные, вьющиеся тёмно-рыжие волосы безупречными волнами спадали на плечи расшитого ханьфу. Сакудзюн шёл прямо к ней, и в его янтарном взгляде читалась всё та же пугающая одержимость своей принцессой. Сердце Эмилии бешено заколотилось, а к щекам прилил нежный девичий румянец. Она всем сердцем любила мужа, и каждый его шаг по садовой дорожке отзывался в её душе трепетным восторгом. Образ Сакудзюна под мерный стук капель о зонт казался ей прекрасным, стирая из памяти все прошлые невзгоды. Крепче прижав к себе маленького Сакудзина, Эмилия сделала робкий шаг назад, слегка смущаясь силы собственных чувств и прячась в глубокой тени деревянных колонн беседки. Тяжёлые подолы её роскошного шёлкового ханьфу тихо зашуршали по каменным плитам пола. Эти дорогие одежды подчёркивали её величественную стать, но не могли скрыть сладостного волнения. Принцесса продолжала смотреть на супруга сквозь бьющиеся под дождём пионы, с замиранием сердца ожидая той минуты, когда зонт наконец закроется, муж переступит порог беседки и коснётся её губ нежным, долгожданным поцелуем. Сакудзюн неторопливо поднялся по каменным ступеням и переступил порог беседки. С глухим щелчком он сложил мокрый зонт, оставив его у входа, и шагнул вглубь резного павильона. Вокруг по-прежнему шумел прохладный ливень, а лепестки белоснежных пионов плакали под каплями воды, но внутри беседки время словно остановилось. Мужчина медленно подошёл к жене. Ломая всю свою былую надменную отстранённость, он бережно протянул руку и коснулся её лица, пальцами заправляя серебристую прядь волос ей за ухо. В его янтарном взгляде, устремлённом на принцессу и сладко посапывающего младенца у неё на руках, больше не было удушающей пустоты. Низко наклонившись к Эмилии, Сакудзюн нежно поцеловал её в губы, заставив её сердце бешено заколотиться от трепетного, сладостного волнения. Этот поцелуй, мягкий и глубокий, стёр из памяти все прошлые невзгоды и разбил стену прежней недосказанности. Когда он наконец неохотно отстранился, его прерывистый, хриплый шёпот нарушил тишину сада: — Свари мне чай Канро. Эмилия улыбнулась, и к её щекам прилил нежный девичий румянец. Преодолевая смущение, она осторожно сделала шаг вперёд и бережно передала спящего младенца на руки мужу. Сакудзюн на мгновение замер, словно боясь повредить хрупкое сокровище, но затем на удивление уверенно и мягко прижал сына к своей широкой груди. Маленький Сакудзин лишь тихо посапывал, убаюканный сильным, ровным биением отцовского сердца. Убедившись, что муж надёжно держит ребёнка, Эмилия подошла к порогу беседки. Она взяла оставленный Сакудзюном зонт, снова раскрыла его над головой и, бережно укрывая подолы роскошного ханьфу от дождевых капель, поспешила по садовой дорожке к особняку. Спустя несколько минут принцесса вернулась, неся в одной руке изящный фарфоровый сервиз на деревянном подносе, а в другой — удерживая закрытый мокрый зонт, который она снова оставила у входа. Белоснежные чаши и глиняный чайник негромко звякнули, споря с шумом прохладного дождя. Сакудзюн, всё ещё баюкая их первенца, медленно опустился на резную деревянную скамью, не сводя с жены янтарного взгляда. Наблюдая, как Эмилия плавно расставляет пиалы и заливает кипятком редкие, благородные листья Канро, новый правитель провинции Са окончательно понял: его удушающая пустота исчезла навсегда. По резной беседке разлился чарующий, тонкий аромат свежезаваренных листьев, заглушая сырость летнего дождя. Эмилия плавно подняла глиняный чайник и налила прозрачный янтарный напиток. Первую чашу она с почтением протянула мужу. Сакудзюн, аккуратно перехватив засыпающего маленького Сакудзина одной рукой, принял фарфор и сделал первый неторопливый глоток. Сладкий, глубокий вкус Канро заполнил всё его существо, окончательно смывая остатки удушающей дорожной скуки. Принцесса опустилась на скамью рядом с ним. Её пальцы, обхватившие горячую пиалу, слегка дрожали, а к щекам снова прилил густой румянец. Заметив её волнение, Сакудзюн вопросительно приподнял бровь, и в его янтарных глазах мелькнула привычная проницательность хищника. Он чувствовал, что жена скрывает от него нечто важное. Эмилия сделала глубокий вдох, бережно поставила свою чашу на поднос и посмотрела супругу прямо в глаза. — Сакудзюн… С этого дня тебе придётся заботиться о нас ещё сильнее, — её голос, перекрываемый шумом бьющихся под дождём белоснежных пионов, прозвучал тихо, но удивительно твёрдо. Она осторожно положила ладонь на свой шёлковый пояс. — Я снова жду ребёнка. У нашего сына будет брат или сестра. Услышав это откровение, Сакудзюн замер. Его идеальные породистые скулы едва заметно дрогнули, а пальцы с такой силой сжали горячий фарфор, что на пиале едва не проступили трещины. Всего два месяца назад он едва не оборвал свою жизнь на кухне особняка Хризантем, держа в руках холодный яд, а сегодня судьба дарила ему новое, бесценное чудо. — Я очень рад, — произнёс он, и на его губах впервые за долгое время появилась искренняя, тёплая улыбка. Новый правитель провинции Са медленно поставил чашу, освобождая руку. Его взгляд пугающе расширился от вспыхнувшего фанатичного восторга и безумной, собственнической нежности. Всё ещё надёжно удерживая засыпающего маленького Сакудзина у себя на груди, он властным, но невероятно аккуратным движением притянул Эмилию к своему свободному плечу, укрывая её и сына широким рукавом своего роскошного ханьфу от прохладного ветра. Спустя положенный срок в Западном павильоне раздался пронзительный детский плач. У Сакудзюна и Эмилии родились тройняшки — две прекрасные дочери и сын, навсегда изгнавшие тень одиночества из родового поместья.

***

Время неумолимо текло вперёд, и три года пролетели как один миг. Старшего из тройни сына Сакудзюн назвал Сэйэн, вложив в это имя скрытую дань уважения благородному брату своей супруги. По мере того как трёхлетний мальчик подрастал, он становился удивительно красивым: его отличали тонкие черты лица, редкие шёлковые волны белоснежных волос и пронзительный, глубокий янтарный цвет глаз. Две дочери, Сэцуна и Отомэ, со временем стали истинными наследницами своего отца. Когда младенческий пушок к трём годам окончательно сменился первыми локонами, стало видно, насколько сильно они похожи на Сакудзюна — своими чертами лица и вьющимися тёмно-рыжими прядями. Однако их глаза с самого рождения сияли чистым аметистовым светом, доставшимся им от матери. Наблюдая, как главный управляющий Кокудзюн весело играет с уже четырёхлетним первенцем Сакудзином, чей яркий облик сочетал в себе фамильные тёмно-рыжие волосы отца и глубокие аметистовые глаза матери, Сакудзюн и Эмилия понимали: их любовь наконец-то расцвела, словно прекрасные белоснежные пионы.