«Глава 8. Цена исцеления»
8 июля 2026 г., 18:00
Ллойд сел чуть ближе, чувствуя легкое головокружение от потраченной энергии, и с беспокойством посмотрел на Клауса.
— Тебе легче? Я... я не особо разбираюсь в анатомии или правилах массажа, честно. Просто чувствовал, что там, под кожей, слишком много холода. Надеюсь, я помог, а не просто помял тебе бока. Еще я заметил, что тебе трудно и больно дышать.
Клаус медленно сел, всё ещё скрестив руки на груди, но его взгляд, направленный на сына, был полон такой признательности, какой он не дарил никому за всю свою бесконечную жизнь.
— Знаешь, Ллойд, это был лучший «массаж» в моей жизни, — сказал он с искренним теплом. — Ты нашел то, что скрывали все мои маски. Дыхание... да, это всегда была моя слабость. Но теперь, когда ты выжег этот лед, мне кажется, я впервые за тысячу лет сделаю вдох без оглядки на прошлое. Ты спас меня, чертенок.
Ллойд, нахмурившись, снова посмотрел отцу в глаза, требуя ответов. Он чувствовал, что должен знать правду, чтобы защитить его.
— Пап, я чувствую, как здесь застыла энергия. Это место — как будто старая, незажившая рана в самой структуре твоего скелета. Чем он тебя бил? Я вижу, что ты всегда бережешь этот бок, даже когда не замечаешь этого. Почему регенерация спасовала? Ведь ты — гибрид, ты исцеляешься за секунды.
Клаус горько усмехнулся, его взгляд устремился куда-то в пустоту, словно он снова видел те проклятые дни.
— Ты прав, обычные травмы для меня — пыль. Но то, что он сделал... это была «особая» пытка. Каждый удар оставлял след не на кости, а в моей памяти. Регенерация не сработала, потому что моя собственная воля была сломлена страхом перед отцом. Я подсознательно сохранял эту боль как напоминание о том, кем я был для него. Долгое время эта боль была единственной честной вещью, которая у меня оставалась от семьи. Но теперь... теперь, когда ты здесь, она кажется мне лишней.
Ллойд посмотрел прямо в глаза Клауса, усыпляя его внимание спокойствием.
— Я просто не могу смотреть, как ты мучаешься, пап. Прости меня, это необходимо.
Клаус успел только выдохнуть: «Что ты собрался...» — и тут же Ллойд резко вправил ребро. Раздался отчетливый сухой хруст. Клаус вздрогнул, тяжело дыша и опираясь лбом о плечо сына, раздираемый противоречивыми чувствами.
Клаус обмяк на плече Ллойда, пока его организм с пугающей скоростью перестраивал костную ткань. Он чувствовал себя обнаженным, ведь Ллойд видел его не только грозным гибридом, но и человеком, нуждающимся в такой радикальной помощи.
Наконец, Клаус медленно поднял голову. Его взгляд был тяжелым и изучающим. Он всё ещё хотел «придушить» Ллойда за такую выходку, но вместо этого прижал его к себе ещё крепче, словно боясь, что тот исчезнет.
— Ты всегда был упрямцем, — выдохнул он, чувствуя, как боль превращается в легкое покалывание здоровой кости. — Если бы кто-то другой рискнул сломать мне ребро, его бы уже не было в живых. Но ты... ты сделал то, что не могла сделать тысяча лет моей регенерации. Я хочу убить тебя за твою наглость и обнять за твою смелость. Похоже, ты единственный, кто может позволить себе подобное со мной.
Клаус прикрыл глаза, всё ещё мелко дрожа от остаточной боли. Ллойд, чувствуя его состояние, начал мягко и успокаивающе поглаживать отца по спине, чтобы унять эту дрожь, медленно возвращая ему чувство покоя и безопасности.
Исцеление через ярость
Тишина в спальне Клауса была почти осязаемой, тяжелой от запаха старых книг, дорогого виски и... странного, почти медицинского спокойствия, которое принес с собой Ллойд.
Ллойд невозмутимо отвесил отцу подзатыльник. Это был легкий, но ощутимый жест, который заставил Клауса застыть.
— Хватит драм, — голос Ллойда прозвучал холодно и твердо. — Мне не за что извиняться. Ты — Майклсон, но даже ты не можешь игнорировать физиологию. Ребра по левой стороне — это жизненно важный узел, и то, как ты с ними обращался, было преступлением против своего же тела. Дышишь лучше? Вот и отлично. Значит, я всё сделал правильно, и твое мнение здесь вторично.
Клаус был ошеломлен. В этом Ллойде, в его прямом взгляде, он видел ту самую силу, которой так не хватало ему самому — силу быть правым, даже когда весь мир жаждет твоей смерти. Его «монструозность» отступала перед этой спокойной уверенностью.
— Ты стал таким же властным, как и я, — Клаус смотрел на сына с нескрываемым обожанием, смешанным с легким недоумением. — Только в твоих руках эта власть исцеляет, а не разрушает. Хорошо, «доктор», считай, что этот раунд за тобой. Но не надейся, что я буду терпеть подобное обращение постоянно!
Ллойд сидел, отстранено глядя в окно. Клаус уже начал верить, что «сеанс» окончен, как вдруг Ллойд молниеносно дернул его за левое плечо. Сухой хруст был таким отчётливым, что, казалось, его слышали в соседнем крыле особняка.
— Больше никаких перекосов, пап. Твое плечо «запомнило» удар Майкла так же сильно, как и ребра. Теперь всё симметрично.
Клаус откинулся на подушки, тяжело дыша. Его переполняла дикая смесь чувств: от желания придушить сына до слез облегчения.
— Ты — опасный человек, Ллойд, — прошептал он, потирая сустав. — Ты — единственное существо в мире, которому я позволяю ломать свои кости, не пытаясь оторвать за это голову. Ты сделал меня... нормальным. Я не уверен, что мне нравится быть таким «починенным», но, по крайней мере, теперь я могу поднять руку, не чувствуя, как меня бьет током из прошлого.
Ллойд медленно повернулся к нему. На лице засияла абсолютно ангельская улыбка, но Клаус — мастер манипуляций — безошибочно считал «демонскую» искру в глубине его изумрудных глаз. Он видел в сыне более совершенную версию себя. Клаус рассмеялся — искренне, без привычной желчи.
— Вот этот взгляд... — он указал пальцем на Ллойда. — Ты сидишь здесь как невинное дитя, а сам думаешь, не вправить ли мне позвоночник для профилактики, да? Ты — настоящий демон в обличии ангела. И самое страшное, что мне это нравится.
Но вдруг смех Клауса оборвался, сменившись горечью:
— О, я вижу этот план! Сделать меня зависимым, привязать к себе... Ты манипулятор, Ллойд. Хуже меня. Что ты хочешь взамен?
В один миг ангельская маска Ллойда треснула. Он сократил дистанцию и вложил всю ярость в удар кулаком, сотрясающий голову отца.
— Моя выгода — это видеть, как ты перестаешь быть рабом своей боли! — рыкнул Ллойд. — Если ты еще раз подумаешь, что моя любовь требует платы, я выбью из тебя эту дрянь вместе с зубами!
Клаус тяжело дышал, глядя на сына снизу вверх. Удар выбил из него паранойю вместе с остатками яда. Он осознал, что недоверие было последней цепью, державшей его во тьме.
Позже, когда эмоции улеглись, Ллойд, эмоционально опустошенный, завернулся в кокон из одеяла, отвернувшись к стене. Клаус, чувствуя, что снова теряет то, что с таким трудом обрел, не решился лечь рядом. Он сел на пол, прислонившись спиной к каркасу кровати.
— Я знаю, что ты слышишь меня, — тихо сказал он в пустоту. — Я сказал то, что сказал, потому что боюсь потерять того, кто впервые за тысячи лет заставил меня дышать. Ты ударил меня — и ты был прав. Моя паранойя — это моя тюрьма, а ты... ты был ключом. Прости меня, сын. Я не манипулятор, я просто... сломленный человек, который боится верить в чудо.
Клаус посмотрел на свои ладони, дрожащие в полумраке.
— Прости, — прошептал он в тишину. — Я... я разучился понимать, когда меня любят просто так.
Клятва на крови
Ллойд, всё ещё не отпуская руки отца, перевел тему, словно пытаясь прояснить прошлое, чтобы оно перестало отравлять настоящее.
— Ты когда-нибудь задавался вопросом, пап, кого она любила больше? — спросил он, и в его голосе не было осуждения — лишь отстраненное любопытство. — Когда ты смотришь на меня, ты видишь её. Но когда ты думаешь о них двоих... что ты чувствуешь? Это была любовь или просто долгая игра в «кто достоин быть рядом»?
Клаус медленно повернулся к Ллойду. В его глазах больше не было привычной паранойи — только бесконечная усталость человека, который наконец перестал бежать от своих воспоминаний.
— Это был танец, Ллойд. И я никогда не был хорошим танцором в вопросах сердца. Элайджа умел дарить ей покой, а я — только страсть и опасности. Я думаю, она любила нас обоих разными частями своей души. Но знаешь, в чем ирония? Она выбрала меня, чтобы создать то, что мы имеем сейчас — тебя, Луну и Хоуп. Возможно, это и был единственный ответ, который мне был нужен.
Эти слова стали искрой, от которой загорелось накопленное негодование Ллойда. Вся боль, которую он копил годами, выплеснулась наружу, и комната, казалось, завибрировала от его ярости.
— Понятно, прекрасно, просто великолепно! — Ллойд вскочил, не в силах сдерживаться. — Ты — козел отпущения, а я, Луна и Хоуп — так, для неё ненужная тележка, чтобы крутить романы с дядей! А тебя, как ненужную тряпку, мать помотросила и бросила! Зато, о-о-о, дядя — это же святое...
Ллойд яростно развернулся к стене, его плечи дрожали от сдерживающего крика. Он был разбит не за себя — за младшую сестру Хоуп, за то, как мать распорядилась их жизнями. Клаус, видя этот пожар, с неожиданной для его состояния твердостью развернул сына за плечи.
— Ты злишься, потому что любишь, — спокойно сказал Клаус. — Твой крик — это боль за нас всех. Но послушай меня: если ты будешь так яростно защищать нас, ты сгоришь раньше, чем успеешь построить что-то свое. Да, мне было больно. Да, я чувствовал себя отвергнутым. Но когда я вижу, как ты оберегаешь сестер... я понимаю, что это была не зря потраченная жизнь. Твое достоинство выше её ошибок.
Ллойд прижался лбом к плечу отца, его голос стал надломленным шепотом:
— Больно, пап... слишком много предательств. Я как твое отражение. Макс, мой первенец... его мать Ника использовала меня. Она жива, и она проститутка, только Макс этого не знает. Про мать Мии я не знаю ничего, мать Дианы... ты знаком с Харуми, которая манипулировала мной. Про Адриана я заикаться не стану, ведь его мать — Эмили, моя жена. А вот Питер... ты сам понимаешь, что он от моей же сестры Луны. И теперь ты отправляешь её... а вдруг она вообще жива? Она выставляет нас идиотами.
Клаус слушал, и его сердце, которое когда-то считали черствым, сжималось. Он видел не «ангела» и не «манипулятора», а раненого зверя. Клаус крепко обнял сына, опуская голову на его плечо, становясь той опорой, которой ему самому всегда не хватало.
— Это слишком много для одного сердца, Ллойд. Ты не идиот. Но этому конец. Твои секреты теперь — мои секреты. Твои враги — мои враги. Мы выжжем эту паутину манипуляций дотла.
— Если только мать действительно жива, — прошептал Ллойд, — то она и дядя заплатят за все. За то, что ты для них был как тряпка. Я устал прятаться от этой тьмы, от твоего наследства, отец.
Клаус прижал его к себе, понимая, что если Ллойд начнет эту войну, он разрушит сам себя.
— Тише... ты не будешь их убивать. Я не позволю тебе замарать свои руки так, как замарал свои я. Твое наследство — это не моя тьма, а твоя свобода быть другим. Я сам расправлюсь с ними, если они снова посмеют тронуть хоть волос на голове моих внуков. Ты — мой свет, и я не дам тебе погаснуть.
Ллойд, разрываясь между жаждой мести и любовью к отцу, сделал свой выбор. Он выбрал не войну, а душу отца.
— Нет, я не стану тем, кто снова загнал тебя в эту тьму, — прошептал Ллойд. — Я выбираю тебя. Ты не мое оружие. Ты мой отец. Я люблю тебя не за власть, а за то, что ты есть. Понял? Запомни: я останусь твоим светом, удерживающим тьму. Если падешь ты — паду и я.
Ллойд без предупреждения полоснул ножом по своей и отцовской ладоням, скрепляя их руки в крепком замке.
— Вот эта рука будет держать тебя над пропастью. Я не Элайджа, я не отпущу. Даже если ты захочешь вырвать мне сердце... хотя ты не монстр. Но если и так — ты симпатичный монстр. В льве всегда есть сильный львенок. Я часть тебя, а твоя тьма — часть меня.
Ллойд выдохнул, поправил плед на плечах отца и, обессиленный, снова лег, закрыв глаза.
Клаус чувствовал мощь этой клятвы на крови. Для него это был священный контракт, важнее всех интриг мира. Он нежно укрыл Ллойда пледом, глядя на спящего сына с благоговением.
— Ты сказал, что ты — часть меня, — тихо проговорил Клаус в темноту. — Теперь я это чувствую. Ты не просто мой сын, ты — мой истинный преемник. Спи, мой лев. Я буду охранять твой сон. И поверь, после этой ночи мир узнает, что значит настоящая семья. Мы никому не позволим разрушить то, что ты создал сегодня здесь.
Свет в пустоте
Кошмар накрыл Клауса внезапно, как ледяная волна. Он снова падал — бесконечное, пустое падение в бездну, где не было ни звука, ни надежды. Он дернулся, тяжело дыша, и в ту же секунду резкий рывок вернул его в реальность.
Ллойд, чьи глаза были закрыты, действовал молниеносно. Он не проснулся — он, казалось, никогда и не спал. Его рука, крепкая и горячая, намертво вцепилась в ладонь отца, не давая ему окончательно провалиться в остатки сна. А затем произошло то, от чего у Клауса перехватило дыхание: ладонь Ллойда мягко пульсировала изумрудным светом. Это было родное, целительное тепло, которое вливалось прямо в его вены, разгоняя холодный страх.
Клаус замер в оцепенении. Его взгляд был прикован к их сцепленным рукам. Он верил, что слова сына о «якоре» были лишь красивым утешением, но сейчас... сейчас он понял: клятва была заключена по-настоящему. Ллойд не пускал слова на ветер. Он физически привязал свою жизненную силу к отцу, создав мост там, где была только пропасть.
Ллойд медленно приоткрыл глаза. В них не было сна — только тяжелая, выматывающая бессонница, которую он скрывал всю ночь, охраняя покой Клауса.
Клаус не выдержал. Он медленно опустил вторую ладонь поверх их сцепленных рук, накрывая этот изумрудный свет своим теплом, словно пытаясь уберечь само сияние.
— Ты не спал... — прошептал Клаус, и в его голосе, обычно властном и колючем, прозвучало почти религиозное благоговение. — Ты чувствовал, как я падаю, еще до того, как я сам осознал это. Ты не просто сказал слова, ты вплел свою душу в мою. Ллойд... я больше не боюсь темноты. Потому что теперь ты — мой компас.
Ллойд слабо усмехнулся, хотя уголки его губ дрогнули от усталости.
— Я же обещал, пап, — тихо ответил он, и в этом ответе было больше преданности, чем во всех клятвах мира. — Никакой бездны. Мы вдвоем. Всегда.
Клаус прикрыл глаза, чувствуя, как пульсация изумрудного света проникает в самое сердце, выжигая остатки паранойи. Впервые за тысячи лет он почувствовал себя не «монстром» и не «королем», а просто человеком, которого держат за руку. В комнате постепенно занимался рассвет, разгоняя тени, но самая важная тьма — та, что жила внутри самого Клауса — отступила окончательно, побежденная светом его сына.
Мирный час в гараже
Рассвет окончательно сменился ясным, солнечным утром. Особняк Майклсонов наполнился шумом, который еще вчера казался здесь немыслимым: звон посуды, детский смех и хлопанье дверей. Миа, Эмили и Луна, забрав детей, отправились на долгую прогулку в парк, предоставив мужчинам редкую возможность прийти в себя и разобраться с делами без лишнего шума.
В просторном гараже, где привычно пахло маслом, бензином и старым металлом, царила идиллия особого рода. Ллойд, с ног до головы перепачканный в технической смазке, уже добрый час возился с брюхом старого автомобиля, который решил реанимировать. Рядом с ним, на чистом бетоне, растянулся пес Рекс, внимательно наблюдая за каждым движением хозяина и изредка поскуливая, когда Ллойд ронял гаечный ключ.
Клаус и Элайджа стояли чуть поодаль. Клаус, еще недавно бывший на грани срыва, теперь выглядел странно спокойным. Он наблюдал за Ллойдом с тем самым выражением обожания, смешанного с гордостью, которое появлялось на его лице всё чаще.
— Он упрям, как и ты, Никлаус, — тихо заметил Элайджа, поправляя манжеты своего идеального костюма, который здесь, среди железных запчастей, выглядел как вызов. — Но у него есть то, чего не было у нас — умение находить мир в простых вещах.
Клаус лишь хмыкнул, не сводя глаз с сына.
— Он просто умеет быть счастливым, Элайджа. То, что для нас было непозволительной роскошью, для него — база.
Время шло. Ллойд, уставший после бессонной ночи, проведенной в «охране» отца, начал замедляться. Звуки ключей становились тише, а потом и вовсе смолкли. Рекс, будто почувствовав состояние хозяина, перестал скулить и положил голову на свои лапы, глядя в сторону лежанки.
— Ллойд? — позвал Клаус, сделав шаг вперед.
Тишина.
Клаус обошел машину и замер. Ллойд всё-таки додумался уснуть прямо под ней. Он лежал на спине, правая нога была согнута в колене, левая вытянута ровно, а руки, перепачканные в масле, были скрещены на груди. Он выглядел таким безмятежным, что Клаус почувствовал, как внутри него что-то сжалось от нежности.
— Смотри, — шепотом сказал Клаус, жестом останавливая Элайджу, который собирался позвать племянника. — Он же всю ночь глаз не сомкнул, охранял меня. Пусть спит.
Элайджа слегка улыбнулся и кивнул, признавая правоту брата. Клаус опустился на корточки рядом с машиной, смахнул с лица сына прилипшую прядь волос и, не удержавшись, тихо рассмеялся, когда увидел на щеке Ллойда жирное пятно от машинного масла.
— Ну что за «демон в обличии ангела», — прошептал Клаус, глядя на спящего Ллойда с любовью, которую он так долго скрывал за своей тьмой. — Спит под машиной, как будто это самая мягкая кровать в мире. Симпатичный монстр, что с него взять.
Клаус прислонился спиной к колесу автомобиля, решив, что теперь он будет «охранять» сон Ллойда. И пускай Элайджа смотрит на него как на сумасшедшего — Клаусу было впервые в жизни абсолютно наплевать, что о нем думают другие. У него был свой якорь, и этот якорь сейчас сладко сопел под старым ржавым мотором.
Пробуждение зверя
Громкий стук упавшего гаечного ключа в тишине гаража прозвучал как выстрел. Ллойд, спавший под днищем машины, среагировал мгновенно — его тело рванулось вперед с такой скоростью, что человеческий глаз едва мог это зафиксировать.
Через секунду он уже прижимал Клауса к корпусу автомобиля. В руках Ллойда из ниоткуда возник изумрудный клинок, пульсирующий яростной магией, а горло Клауса оказалось под прицелом. Ллойд тяжело дышал, его вампирские клыки удлинились, а глаза горели яростным, нечеловечески красным огнем. На мгновение он перестал быть любящим сыном — он превратился в того Первородного воина, которым был пять веков назад.
— Посмотри на мою руку, Ллойд! — голос Клауса, несмотря на близость лезвия, был удивительно твердым. Он схватил сына за запястье, заставляя того увидеть место их общей клятвы. — Посмотри, что ты сам сделал! Ты мой якорь, ты клялся держать меня над бездной, а не толкать в неё! Приди в себя, ты не в бою, ты в собственном доме!
Элайджа, застывший в паре шагов, не вмешивался силой, понимая, что это лишь разозлит хищника, но его голос прорезал воздух, как сталь:
— Ллойд, это не рефлекс, это эхо прошлого! Если ты продолжишь поддаваться этому, ты станешь тем, кем был когда-то, а не тем, кем выбрал быть сегодня ночью. Ты обещал отцу, что больше не будешь палачом. Сдержи свое слово!
Ллойд не слышал слов дяди. Он был заперт в гипнотическом трансе, не мигая глядя на отца. Но постепенно ярость начала уступать место сознанию. Красный огонь в его глазах начал таять, сменяясь мягким изумрудным свечением. Клыки втянулись. Ллойд медленно убрал нож от горла Клауса, хотя вторая рука все еще стальной хваткой держала отца за затылок.
Изумрудный клинок в его пальцах начал распадаться на частицы света, которые медленно втянулись обратно в ладонь Ллойда. Он разжал пальцы и опустил руку на колено Клауса, тяжело выдыхая. Отпустив затылок отца, Ллойд обессиленно сел рядом с ним на бетон, опираясь затылком об автомобиль, и прикрыл глаза.
— Походу, я себя вообще не знаю... — прошептал он, и в голосе слышалось искреннее замешательство. — Хоть и память той 500-летней давности возвращается...
Ллойд посмотрел на свою руку, которой только что едва не совершил непоправимое.
— Откуда? Как я мог сделать этот чертов нож? Тело помнит всё, рефлексы... только я как будто чужой. Я был настолько ослеплен, что не знал, что моя сила способна сотворить оружие. Я знаю только, что могу призвать дракона, но не нож.
Ллойд снова тяжело вздохнул, его лицо на миг стало каменным, чтобы скрыть панику. Он молча лег на лежак автослесаря и закатился обратно под машину, судорожно хватаясь за инструменты, пытаясь вернуться к привычной реальности.
Клаус медленно поднялся, потирая шею, где еще ощущался холод призрачного клинка. В его глазах не было гнева — только пугающее восхищение.
— Ты не чужой, Ллойд, — сказал он, глядя на неподвижные ноги сына, торчащие из-под машины. — Ты — это я, доведенный до совершенства. Ты думал, что твоя магия — это только драконы и исцеление? Ты — Майклсон, твоя кровь помнит каждый способ убить врага. Не бойся этого. Прими это. Сегодня ты был… пугающе прекрасен.
Элайджа, стоявший неподалеку со скрещенными на груди руками, наблюдал за этой сценой с ледяным расчетом в глазах.
— Это не было просто эхо памяти, Ллойд, — произнес он, обращаясь к человеку под машиной. — То, как ты материализовал этот клинок из чистой энергии... это древняя магия, о которой мы даже не читали в хрониках. Ты не «чужой», ты — эволюция нашей крови. Но если ты не научишься контролировать этот «чужой» голос внутри себя, ты станешь угрозой для всего, что любишь.
В гараже снова воцарилась тишина, прерываемая лишь металлическим скрежетом инструментов, с которыми Ллойд работал с чрезмерным, почти фанатичным усердием.
Урок для Первородных
Паранойя, доставшаяся Ллойду по наследству вместе с кровью Майклсонов, накрыла его волной ледяного ужаса. Тот факт, что он едва не убил отца, заставил его разум лихорадочно искать способы защиты семьи от самого себя.
— Если я угроза, дядя, как ты сказал... — голос Ллойда, доносившийся из-под машины, дрожал от скрытой паники. — Тогда осушите меня и закройте в склепе еще на сто лет, а может и больше. Или снова сотрите память. Быстро и эффективно. Это будет честно.
Элайджа не стал тратить время на уговоры. Он молниеносно вцепился в края лежака и с силой выкатил племянника из-под машины. Ллойд, не ожидавший такого напора, вздрогнул и сел, пытаясь отползти назад, но Элайджа крепко ухватил его за плечи, заставляя смотреть в глаза.
Ослабив хватку, видя, как Ллойд дрожит, Элайджа заговорил, и в его голосе не было привычной холодности:
— Посмотри на меня. Ты не угроза, ты — человек, который пережил невероятное потрясение. Память — это не враг, даже если она кровавая. Если ты думаешь, что я или твой отец когда-нибудь позволим тебе задохнуться в темноте склепа — ты плохо нас знаешь. Мы уже достаточно настрадались от потерь. Я не потеряю тебя из-за твоего страха.
Клаус подошёл ближе, нависая над ними. Его взгляд был настолько интенсивным, что Ллойду стало трудно дышать.
— Ты думаешь, я позволю кому-то тронуть тебя? — прорычал Клаус, и в этом рыке была не угроза, а звериная преданность. — Пусть весь мир сгорит, пусть нас назовут чудовищами, но ты не проведешь в склепе ни минуты. Ты хотел, чтобы я перестал быть рабом боли? Тогда начни с себя. Ты не сдашься. Мы пройдем через это вместе, даже если мне придется держать тебя за руки, пока ты не обуздаешь своего внутреннего зверя. Ты мой якорь, Ллойд, и якорь не бросают в океан — его берегут.
Ллойд медленно поднял голову. На его лице внезапно расцвела фирменная дьявольская улыбка, от которой даже у Клауса пробежали мурашки.
— О? Какая же вы команда! — рассмеялся Ллойд. — Два сапога пара. Можете, когда хотите, быть братьями, а не врагами. Слышишь, отец? Все-таки наследственная манипуляция удалась во мне на славу, не только паранойя.
Улыбка мгновенно исчезла. Лицо Ллойда стало серьезным, без капли игры.
— Вы же оба на одной волне, а строите из себя… давно нужно было показать, кто вы друг другу. Это было с моей стороны любя, без всякой выгоды. Сейчас я говорю правду: без манипуляции.
Клаус издал короткий, почти хриплый смешок, качая головой. Он больше не пытался казаться неприступным «королем» города.
— Значит, «наследственная манипуляция»? Ну что ж, я воспитал достойного преемника. Ты вскрыл нас как старую рану, Ллойд. Но в отличие от тех, кто делал это, чтобы причинить боль, ты сделал это, чтобы нас помирить. Ты — самый опасный и самый добрый человек, которого я когда-либо встречал. И да, мы с братом… мы, кажется, наконец-то на одной волне.
Элайджа сделал шаг вперед, его голос был полон спокойной серьезности:
— Твоя правда — это дар, который нам обоим был нужен. Ты прав: мы могли быть братьями всё это время, вместо того чтобы быть врагами. Если ты хотел показать нам нашу суть без выгоды — ты справился. Теперь, когда маски сброшены, нам будет гораздо проще защищать нашу семью. Я горжусь твоей смелостью, Ллойд. Даже если она была такой… неожиданной.
Ллойд резко встал, отряхнул штаны от масляной пыли и посмотрел на них сверху вниз.
— Мне нужно одно, — бросил он.
Клаус и Элайджа застыли, ожидая услышать о новой клятве, магической связи или каком-то условии. Они переглянулись, напрягшись всем телом. Ллойд раздраженно закатил глаза.
— Вот опять началось! Напряглись уже... Я не успел сказать: просто перестаньте друг друга колом точить, а живите в мире хотя бы одну минуту. Больше мне ничего не нужно, идиоты. Два древних, тысячелетних… старо-молодых идиота.
Сказав это, Ллойд развернулся и ушел в дом, оставив двух Первородных стоять в тишине гаража.
Клаус скрестил руки на груди, пытаясь сохранить невозмутимое выражение лица, но его губы непроизвольно дрогнули в улыбке.
— Идиоты? Мы с тобой — столпы истории! Мы — Первородные! — Клаус повернулся к брату. — А он просто сказал нам «хватит». И знаешь что самое противное? Я действительно хочу послушаться. Потому что если я снова затею спор, Ллойд просто посмотрит на меня этим своим взглядом «симпатичного монстра», и мне станет стыдно. Пойдем, брат. Минута мира начинается прямо сейчас. Постарайся не испортить её своим вечным высокомерием.
Элайджа сделал глубокий вдох, глядя на рассветное небо, и его плечи наконец опустились. Весь груз прошлых веков словно сполз с него.
— Это первый раз, когда кто-то осмелился разговаривать с нами в таком тоне, — тихо признал он. — И, как ни странно, я чувствую огромное облегчение. Ллойд — это голос разума, который был нам нужен всё это время. Он прав: хватит вражды. Нам нужно беречь то, что осталось. И если для этого нужно перестать быть «древними идиотами», я готов пожертвовать своим эго.
Одиночество на диване
Наступил вечер. Гостиная особняка Майклсонов была погружена в мягкий полумрак, который только подчеркивал гулкую тишину в доме. Ллойд сидел на диване, поджав ноги, и с отсутствующим видом разглядывал узоры на обивке. Эмили, уставшая от его сегодняшних «подвигов» и склонности к самобичеванию, выставила его из спальни, приказав остыть и подумать над своим поведением.
Ллойд уже приготовился к одиночеству, когда рядом мягко прогнулась диванная подушка. Томас, как всегда, появился бесшумно.
— Что, опять не думаешь, что говоришь? — Томас позволил себе усмешку, в которой сквозила хорошо знакомая Ллойду ирония. — Ну конечно, ты же у нас мастер на все руки: и машины починишь, и отца до инфаркта доведешь, и сам себя в склеп предложишь закрыть. Гений, не иначе.
Ллойд перевел на друга медленный, тяжелый взгляд. Улыбка Томаса… она была именно той самой — той, с которой он когда-то подкалывал покойного друга Ньюта. Это воспоминание, острое как бритва, полоснуло Ллойда по сердцу.
— Тебе жить надоело? — прошипел Ллойд, и в его голосе проскользнули угрожающие нотки. — Отвали, Томас. Я даже не посмотрю, что ты мой друг, за которого я в ответе. Ты забыл? Это я обратил тебя, идиота. Не заставляй меня жалеть о своем милосердии.
Томас лишь картинно приподнял бровь, даже не шелохнувшись. Он знал Ллойда слишком хорошо: за этим рычанием скрывалась не злость, а глубокое истощение.
— Угрозы? Серьезно? — хмыкнул Томас.
Ллойд обречённо закатил глаза. Вся эта бравада требовала слишком много сил, которых у него просто не осталось. Он несильно, но ощутимо толкнул друга в плечо, после чего безвольно повалился на спину, раскинув руки по дивану.
Томас, поняв, что сегодня Ллойду нужно просто побыть наедине со своими мыслями, не стал продолжать спор. Он молниеносно исчез, оставив гостиную в полной тишине.
Ллойд остался один. Он уставился в высокий потолок, где в тенях, казалось, плясали призраки прожитых пятисот лет. Сегодняшний день вывернул его наизнанку: клятва кровью, «симпатичный монстр», угроза убийства отца, осознание своей пугающей силы… Его тело, только что бывшее совершенным инструментом войны, теперь казалось ему чужим и неуклюжим.
Он лежал, прислушиваясь к звукам дома, чувствуя, как где-то в глубине особняка Клаус и Элайджа, возможно, впервые за века, просто разговаривают. Ради этого стоило пережить весь сегодняшний хаос. Но самому Ллойду нужно было просто помолчать, надеясь, что завтрашний день не потребует от него новых доказательств того, что он — «якорь» своего отца.
Тишина после бури
Ллойд долго лежал, глядя в потолок, пытаясь распутать клубок своих воспоминаний. Он копался в них, как в старом, запылившемся архиве, пытаясь понять, где заканчивается «он нынешний» и где начинается тот самый Первородный воин пятисот летней давности. Но ответов было катастрофически мало, зато вопросов — хоть отбавляй.
Ллойд раздраженно выдохнул, чувствуя, как внутри снова закипает глухое недовольство собой. Он перевернулся на бок, лицом к стене, натягивая край пледа на плечо.
— Много вопросов... мало ответов, — едва слышно пробурчал он в подушку.
Голос его дрогнул, в нем слышалась детская усталость, которая никак не вязалась с образом могущественного мага и воина. Глаза сами собой закрылись, и спустя пару мгновений его дыхание выровнялось — тяжелый, изматывающий сон, наконец, взял свое.
Клаус, который всё это время незримо присутствовал в гостиной, притаившись в тени кресла, медленно поднялся. Он наблюдал за тем, как Ллойд засыпает, и в его взгляде сейчас не было ни тени паранойи или гордыни — только бесконечная, болезненная нежность.
Тихие шаги за спиной Клауса выдали Элайджу. Старший Майклсон подошёл почти вплотную, остановившись рядом с братом. Он тоже смотрел на спящего племянника, чье лицо в полу мне казалось почти беззащитным.
— Он выглядит таким спокойным, когда не пытается спасти нас от самих себя, — негромко заметил Элайджа, не сводя глаз с Ллойда.
Клаус медленно кивнул, не поворачиваясь к брату.
— Он измотан, Элайджа. Он нес на своих плечах груз, который сломал бы любого из нас, еще даже не осознавая, что это за груз.
— Ты боишься его силы? — осторожно спросил Элайджа, в голосе которого читалась привычная проницательность.
Клаус на секунду замолчал, вглядываясь в черты лица сына, в которых так отчетливо проступала его собственная порода.
— Я боюсь не его силы, — тихо ответил Клаус. — Я боюсь того, что ему придется сделать, чтобы удержать эту силу в узде. Я боюсь, что цена его «света» — это потеря его собственной души. Но... — он сделал паузу, глядя на то, как Элайджа опустил руку на спинку дивана, — я больше не позволю ему нести этот груз в одиночку. Сегодня он показал нам, что значит быть семьей. Теперь наша очередь.
Элайджа одобрительно кивнул, признавая правоту брата. Впервые за долгие годы в этой комнате не было интриг, вражды или борьбы за власть. Была только общая забота о том, кто стал для них обоих самым важным человеком в мире.
***
«Эхо пяти веков за семейным столом: Манеры Древнего, радужный мячик и мысли злодея»
Завтрак Древних На следующее утро Ллойд проснулся окончательно окрепшим. Магическое истощение отступило, уступив место невероятной, плотной силе, которая теперь мягко циркулировала по его венам. Вся большая семья Майклсонов в полном составе собралась за огромным обеденным столом в залитой солнцем столовой. Атмосфера была непривычно натянутой. Ллойд сидел во главе стола, и его осанка, манера держать приборы и то, как спокойно он сканировал комнату, выдавали в нём существо, прожившее пол тысячелетия. Когда Максим по привычке потянулся через весь стол за тостом, Ллойд мягко, но с безупречной аристократичной интонацией, точь-в-точь как у дяди Элайджи, произнёс: — Максим, будь любезен, используй щипцы для хлеба. Манеры за столом — это не прихоть, а уважение к тем, кто сидит рядом с тобой. Максим застыл с протянутой рукой, его челюсть слегка отвисла, а по спине пробежал трепет. Миа испуганно округлила глаза, переводя взгляд с отца на дедушку Клауса. Тон Ллойда был мягким, в нём по-прежнему сквозили отцовская забота и глубокая любовь, но эта новая, вековая авторитетность заставляла подчиняться без пререканий. Кол, сидевший напротив и размазывающий джем по блинчику, весело хмыкнул и громко подмигнул Клаусу: — Ну надо же! Ник, поздравляю. Кажется, у нас в доме появился второй Элайджа. Только этот, судя по всему, с клыками оборотня и замашками вожака. Смотри, братец, как бы он тебя из твоего кресла не выжил. Луна, сидевшая чуть поодаль, испуганно и растерянно смотрела на Ллойда. Она буквально не узнавала своего брата — того самого парня, от которого когда-то родила маленького Питера. Вместо эмоционального, порывистого юноши перед ней сидел мудрый, холодный стратег. Призраки старых грехов Сам Ллойд, внешне оставаясь абсолютно спокойным, глубоко погрузился в собственные мысли. Он лениво помешивал кофе, пока в его голове всплывали пласты воспоминаний за все 500 лет его скрытой жизни. Разум гибрида лихорадочно искал ответы на самые страшные вопросы. «Почему я был злодеем?» — думал Ллойд, невидящим взором глядя на семейное серебро. — «Почему много веков назад я так слепо возненавидел Клауса и Элайджу? Почему предал их, пошёл против собственной крови и заставил отца иссушить меня на целое столетие в сыром склепе? Неужели боль от предательства Авроры настолько выжгла мою человечность?» Эти мысли тяжёлым грузом давили на него. Он пытался сопоставить того безумного монстра, которым был когда-то, с мужчиной, у которого сейчас была любящая жена Эмили и четверо прекрасных детей. Радужный мячик и реакция вожака Маленькая Диана, заметив, что отец слишком сильно ушёл в себя, решила во что бы то ни стало разрядить обстановку и привлечь его внимание. Она хитро заулыбалась, нащупав в кармане платьица маленький резиновый мячик. Хоуп, сидевшая напротив девочки, мгновенно считала её намерения. Она замахала руками и отчаянно зашептала, качая головой: — Диана, нет! Перестань, не нужно... Твой отец сейчас не в том состоянии, он разозлится! Но маленькая бунтарка либо не расслышала, либо проигнорировала предупреждение. Точно так же, как в те времена, когда она была совсем младенцем, Диана с размаху швырнула мячик прямо Ллойду в лоб. Ллойд в этот момент продолжал задумчиво смотреть в окно, спиной чувствуя траекторию полёта. Его рука взлетела сама собой со скоростью, которую человеческий глаз не способен был зафиксировать. Раздался тихий хлопок — Ллойд спокойно поймал резиновый мячик двумя пальцами буквально в миллиметре от своего лица, даже не повернув головы. За столом воцарилась гробовая тишина. Маленький Адриан, сидевший на руках у Эмили, весело рассмеялся и громко похлопал в ладоши, посчитав это весёлым фокусом. Хоуп со стоном хлопнула себя ладонью по лбу. Феликс, сидевший рядом со своим отчимом Элайджей, испуганно застыл, боясь пошевелиться. А Томас, как раз собиравшийся сделать глоток сока, оглушительно поперхнулся воздухом и закашлялся. Клаус лишь довольно прищурился, оценив столетние рефлексы сына. Ллойд медленно повернул голову. Сначала он спокойно опустил взгляд на зажатую в пальцах игрушку, а затем перевёл свой ровный, глубокий взор на замершую дочь. Его голос прозвучал тихо, но весомо: — Диана. Бросаться предметами за столом здесь нельзя. Это дурной тон. Диана смущённо опустила голову, перебирая пальцами край скатерти: — Прости, пап... Больше такого не повторится. Выражение лица Ллойда мгновенно смягчилось, вернув прежнее отцовское тепло. Он слегка улыбнулся: — Я не сержусь, милая. Но кидать вещи в лицо людям действительно нельзя. Это может быть очень опасно, особенно с нашими силами. Гибрид слегка прокрутил маленький мячик в руках и вдруг заметил, что дочь сама кропотливо разрисовала его фломастерами всеми цветами радуги. — Какой красивый рисунок, — искренне добавил Ллойд и протянул игрушку обратно дочери. — Замечательная работа. Но пусть пока полешит в стороне. Хорошо? — Хорошо, папочка, — просияла Диана и быстро спрятала радужный мячик в карман. Ллойд слегка кивнул ей, а затем снова перевёл свой задумчивый взгляд в окно, возвращаясь к сложным мыслям о своей пятисот летней тайне. Ему ещё многое предстояло осмыслить.***
«Тайны под слоем пепла: Разговор у сада, находка Максима и специфические игры трибрида»
Разговор у цветущего сада Ллойд медленно вышел на крыльцо особняка, глубоко вдыхая свежий утренний воздух, пытаясь прогнать остатки тяжёлых мыслей. Послышались мягкие шаги, и Клаус догнал его, встав рядом и опершись на перила. Между ними наконец-то начался тот самый честный, долгожданный разговор о мрачных временах их былой вражды. Ллойд долго молчал, глядя на колышущиеся от ветра ветви деревьев, а затем открыто, без утайки спросил: — Как ты смог простить меня, папа? После всего... После моего предательства пяти вековой давности, когда я готов был уничтожить тебя и Элайджу? Клаус повернул к нему голову, и в его глазах отразилась мягкая, глубокая мудрость Первородного отца: — Всё просто, Ллойд. Настоящий отец всегда простит своего сына. Сколько бы веков ни прошло, сколько бы глупостей ты ни натворил. Моя любовь к тебе сильнее любого предательства. Ты — моя кровь. Находка в библиотеке В это же время в самом дальнем крыле особняка Максим, отчаянно пытаясь понять, почему его отец так резко и пугающе изменился за одно утро, тайно пробрался в огромную, пахнущую старой бумагой библиотеку дяди Элайджи. Сердце парня бешено колотилось. Обшаривая дальние, скрытые заговорами полки, он случайно наткнулся на тайник, где лежала старая, полу сгоревшая картина пяти вековой давности. Максим аккуратно развернул холст и замер, едва дыша. На полотне был изображен его отец — Ллойд в том самом легендарном чёрном пальто, с холодным и мудрым взглядом. Но самым поразительным было то, что рядом с ним стояла незнакомая, невероятно красивая девушка с бездонными, полными вселенской грусти глазами. Максим судорожно сглотнул, бережно проводя пальцами по обгоревшему краю картины. Теперь он окончательно и смутно понял: у его отца когда-то, очень давно, была совершенно другая, скрытая от всех жизнь. Живое одеяло Прошёл час. Напряжение в доме, казалось, начало постепенно спадать. Луна и Эмили удивлённо переглянулись в коридоре второго этажа, когда внезапно услышали заливистый, звонкий детский смех, доносившийся из дальнего конца крыла. Они удивлённо зашли в детскую комнату и буквально застыли на пороге от шока и умиления. Прямо по ковру, забавно извиваясь, ползало огромное, синее «живое» одеяло. Оно с тихим, шутливым рычанием наваливалось сверху и в шутку «поедало» лежавших на полу маленького Адриана и Питера, которые визжали от восторга. Хоуп, Диана и даже обычно серьёзный Феликс сидели на диване рядом и громко, до слёз смеялись над этим зрелищем. Эмили, приподняв бровь и сдерживая улыбку, громко проговорила: — Так, я не поняла... Это что здесь вообще происходит? Но её голоса из-за детского визга никто толком не услышал. К Эмили тихо подошла старшая дочь Миа. Она слегка покраснела, неловко переминаясь с ноги на ногу, и проговорила: — Мам, успокойся. Просто наш папа только что придумал очень... эм... — Миа с улыбкой посмотрела на край синего одеяла, из-под которого на секунду показался весёлый изумрудный блеск глаз Ллойда, прячущегося внутри, и добавила: — Специфическую и очень странную игру, до которой мог додуматься только он. Позади женщин в дверях показались Клаус и Элайджа. Первородные братья молча переглянулись, и на их лицах отразилось искреннее облегчение — Древний трибрид возвращался к своей семье. Кол, стоявшая за их спинами, весело хмыкнул и шутливо толкнул брата локтем: — Ну что, Ник? Ты сам хотел вернуть его, сам стёр ему память, а теперь сам и перевоспитал своего сыночка. Смотри, какой идеальный нянь получился! Томас спокойно обпёрся плечом о деревянный косяк двери, скрестил руки на груди и с доброй, тёплой улыбкой напарника молча наблюдал за этой безумной, но такой счастливой семейной игрой.***
«Исцеление любовью: Рекс идёт в атаку, разговор на кухне и падение старого эгоизма»
Атака Рекса и вердикт Элайджи Ллойд, увлёкшись игрой с детьми под синим пледом, в какой-то момент явно свернул не туда. Потеряв ориентацию в пространстве, он с глухим стуком врезался головой прямо в чьи-то брюки. Клаус, стоявший в дверях, лишь забавно приподнял бровь, наклонился и лёгким движением руки скинул с головы сына край одеяла. — Ку-ку, сынок, — с ухмылкой проговорил Клаус, глядя сверху вниз на взъерошенного гибрида. — И что ты тут расползался как гусеница, а? Давненько я не видел тебя на четвереньках. Но Ллойду не дали сказать и слова в ответ. Огромный чёрный Рекс, решив, что это новое весёлое задание от хозяина, с громким лаем прыгнул сверху прямо на Ллойда. Секунда — и пёс вместе с гибридом закрутились в синем одеяле, превратившись в один большой катающийся по полу клубок, откуда доносился только смех Ллойда и довольное сопение овчарки. Клаус лишь прикрыл глаза рукой, тихо, но искренне рассмеявшись над этой картиной. Стоявший рядом Элайджа скрестил руки на груди, с мягкой улыбкой наблюдая за племянником, а затем негромко обратился к брату: — Знаешь, Клаус... Всё-таки наш мальчик кардинально изменился. Ты только посмотри на него. Ведь раньше, пятьсот лет назад, он не любил абсолютно никого. Ни детей, ни нас с тобой. Он любил только себя и жаждал безграничной власти. Тогда казалось, что он был с гнилым сердцем... А теперь? Теперь его чистая любовь к этой семье исцелила всё вокруг. Твоё внушение и эти годы не были напрасными, Ник. Он стал настоящим. Страхи на кухне Пока в детской продолжался весёлый хаос, Эмили заметила, что Луна всё ещё чувствует себя глубоко неловко, испуганно и зажато рядом с «новым», обрётшим память Ллойдом. Желая помочь, Эмили мягко увлекла её за собой. Две женщины закрылись на уютной кухне за чаем, чтобы поговорить без лишних ушей. Луна долго грела пальцы о тёплую чашку, а затем, едва сдерживая дрожь в голосе, призналась: — Эмили... мне страшно. Я смотрю на него и вижу того древнего трибрида. Я безумно боюсь, что мой брат из-за своей вернувшейся старой памяти просто разлюбит нашу нынешнюю прежнюю жизнь. И... что ещё хуже... — Луна опустила глаза, и на её ресницах вскипели слёзы от ужасных воспоминаний прошлого. — Что он снова может начать тайно насиловать меня, как в те тёмные века, когда в нём не было пощады. Я боюсь возвращения того монстра. Эмили сочувственно вздохнула, пересела ближе и крепко, успокаивающе сжала ладони Луны в своих руках. Её взгляд был твёрдым и полным уверенности. — Послушай меня, Луна, — мягко, но решительно произнесла Эмили, заглядывая ей в глаза. — Тот монстр остался в прошлом, он сгорел на ритуале Фреи вместе с магией Имён. Мой муж — гибрид, который прошёл через ад ПОРОКа, который вчера своей стихией исцелил сердце Клауса. Он по-настоящему, каждой клеточкой своей души любит свою нынешнюю семью. И тебя, как сестру, он больше никогда не обидит. Он сам в ужасе от того, каким был. Верь ему. Твой брат вернулся, чтобы защищать нас, а не причинять боль. Луна медленно выдохнула, чувствуя, как после слов Эмили ледяной зажим в её груди начинает постепенно таять.***
«Тайная боль трибрида: Щит для Луны, картина в кабинете и скрытый недуг Ллойда»
Клятва крови для Луны Ллойд стоял в тени коридора. Его обострившийся вампирский слух без труда уловил каждую фразу, сказанную на кухне. Тяжёлый, болезненный разговор Эмили и Луны отозвался глухим эхом в его собственном сердце. Дождавшись, пока испуганная сестра выйдет и останется одна в пустом коридоре, гибрид бесшумно сделал шаг вперёд. Он остановился на приличном расстоянии, уважая её личные границы, опустил голову и заговорил — тихо, искренне, со всей сокрушительной мудростью и раскаянием прожитых веков: — Луна... Я слышал. Я знаю, каким монстром был. Прости меня за все те ужасы, за ту боль, которую я причинил тебе в прошлом. Ллойд поднял руку и прижал ладонь к груди, прямо напротив сердца: — Клянусь тебе своей первородной кровью: отныне я твой щит. Твой и нашего сына Питера. Я никогда больше не стану для вас угрозой. Я скорее вырву собственное сердце, чем позволю себе причинить тебе вред. Луна долго всматривалась в его лицо, видя в изумрудных глазах брата лишь глубокую печаль и сокрушительную правду. Сделав робкий, неуверенный шаг к гибриду, она всё-таки обняла своего старшего брата, прощая его. Ллойд не стал обнимать её в ответ, боясь напугать своей силой, лишь осторожно и доверчиво опустил голову ей на плечо, безмолвно благодаря за этот шанс. Уроки контроля и призраки холста В это же время во дворе особняка было относительно мирно. Элайджа, сохраняя своё безупречное хладнокровие, терпеливо учил своего новоиспечённого приёмного сына Феликса строгому контролю вампирской жажды, показывая, как сдерживать зверя внутри себя. А ближе к вечеру Максим всё-таки решился на отчаянный шаг. Он робко постучал и зашёл в кабинет отца, аккуратно выкладывая на полированный дубовый стол ту самую полусгоревшую картину с изображением Авроры Эверли. Юноша ждал вспышки ярости, но вместо гнева Ллойд лишь грустно, понимающе улыбнулся. Он мягко усадил сына в кресло рядом с собой и впервые, без утайки, подробно рассказал ему трагическую историю своей первой разрушительной любви. — Это мой главный жизненный урок, Макс, — тихо произнёс Ллойд, глядя на обгоревший холст. — Слепая ярость уничтожает всё, что тебе дорого. Никогда не позволяй внутреннему зверю принимать решения за тебя. Цени то, что имеешь сейчас. Скрытый ад Истинного Альфы Однако следующее утро выдалось для Ллойда по-настоящему тревожным. Гибрид отчаянно, из последних сил скрывал от семьи, что ему ужасно плохо. Он отмахивался от всех расспросов, уверяя, что всё в порядке, но реальность была пугающей. Хоть он и был вампиром, но в его жилах текла и кровь оборотня, а они, в отличие от мертвецов, были подвержены жутким волчьим лихорадкам. Особенно после сожжения магии Имен, когда весь организм перестраивался. Ллойд лежал на диване в гостиной на животе, сбросив футболку. Крупные капли пота непрерывно стекали по его бледным вискам, а дыхание было таким частым, рваным и тяжёлым, что казалось, будто он только что пробежал изнурительный марафон. Он буквально не мог найти себе места — любая поза превращалась в изощрённую пытку. Вся поясница пульсировала диким, невыносимым жаром, словно внутри него раскалили кусок железа. Это была тупая, выкручивающая, ломающая боль в самом основании позвоночника, предвещающая скорую мутацию или перестройку костей оборотня. Не выдержав, Ллойд сполз с дивана и тяжело опёрся лбом о холодную каменную стену. Приятная прохлада камня на пару секунд притупила этот адский, сжигающий жар в спине, но ничуть не уняла глубинную боль. Гибрид до крови закусил губу, чтобы не вскрикнуть на весь дом — здесь были дети, они не должны были видеть своего Альфу слабым и сломленным. Спустя полчаса он снова забылся тяжёлым, бредовым сном прямо на полу. Не осознавая этого, Ллойд тихо, жалобно скулил во сне от пронзающей боли. Его конечности — руки и ноги — наотрез отказывались слушаться. При малейшей попытке перевернуться или пошевелиться, воспалённые мышцы сводило резкая, режущая судорога. Всё тело казалось налитым не подъёмным свинцом. Даже пребывая в этом полузабытые, его чуткий волчий нос продолжал улавливать каждый шорох и запах в особняке. Чужие осторожные шаги за дверью, родной запах лекарств и еды, которую пыталась приготовить Эмили, немного успокаивали его мечущийся разум. Ллойда то бросало в ледяной, пронизывающий озноб, от которого он дрожал мелкой, лихорадочной дрожью, то снова сжигал изнутри яростный волчий жар, заставляя обнажённую кожу на спине буквально гореть. Он медленно угасал от неизвестного недуга, скрывая свой персональный ад от тех, кого поклялся защищать.***
«Тсс, нужно потерпеть: Жалобный скул, спасительная кровь и отцовское плечо»
Муки перерождения Тяжёлая дубовая дверь гостиной тихо приоткрылась, и в комнату зашёл Клаус. Увидев то, что происходило у стены, Первородный гибрид мгновенно застыл, а его сердце болезненно сжалось. Ллойд, всегда такой сильный и непоколебимый Истинный Альфа, сейчас лежал на полу в полуобморочном состоянии. Его обнажённая спина горела от жара, мышцы сводило судорогами, а из груди вырывался тихий, жалобный волчий скул, который он уже просто не мог контролировать. Клаус, проживший тысячу лет, с первого же взгляда во всём разобрался. Это была «перестройка Альфы» после болезненного ритуала Фреи. Волчьи кости Древнего гибрида, которые пятьсот лет находились под гнётом мощнейшей магии Истинного имени, теперь стремительно адаптировались к потере этих чар. Древнее волчье проклятие внутри Ллойда заново перекраивало его тело, ломая и перестраивая скелет под чистую физиологию оборотня. Не теряя ни секунды, Клаус быстро подошёл и опустился на колени прямо на холодный каменный пол рядом с сыном. Без лишних слов он аккуратно и бережно приподнял Ллойда, укладывая его взъерошенную, покрытую каплями пота голову к себе на колени. Тсс, я рядом Ллойд, почувствовав знакомый, родной запах отца, сквозь пелену адской боли и полузабытье медленно обернулся. Почти неосознанно, ища хоть какую-то защиту от сжигающего его изнутри лихорадочного жара, он уткнулся носом в плотную кожаную куртку Клауса, жадно и быстро дыша. Сидевший в нём зверь наконец-то затих, доверяя своему вожаку. Клаус мягко запустил пальцы в растрёпанные волосы сына, слегка массируя их, чтобы хоть немного отвлечь его от выкручивающей боли в основании позвоночника. Другой рукой Первородный гибрид резко провёл клыком по своему запястью, пуская кровь, и прижал рану к губам Ллойда, заставляя его сделать несколько жадных глотков. Сила первородной крови мгновенно начала действовать, утихомиривая судороги и притупляя адскую мигрень в голове гибрида. Ллойд тяжело выдохнул, его веки отяжелели, и под воздействием отцовской крови он наконец-то начал погружаться в глубокий, спасительный сон. Клаус наклонился к самому его уху и ласково, едва слышно прошептал: — Тсс... Тише, волчонок. Я здесь. Я тоже так болел когда-то, когда моё волчье проклятие впервые ломало меня после снятия блоков. Это пройдёт. Нужно просто потерпеть, сын. Под защитой Первородного Ллойд больше не скулил. Его рваное, частое дыхание постепенно выровнялось, становясь глубоким и мерным. Он спал, крепко прижимаясь к отцу, зная, что в этих руках он в абсолютной безопасности. Клаус продолжал сидеть на полу, надёжно удерживая своего пятисот летнего сына на коленях. На его лице больше не было прежней жестокости — только бесконечная, глубинная готовность сидеть так часами, защищая покой своего ребёнка от любых призраков прошлого и настоящего. Перестройка началась, и Клаус был готов пройти этот путь вместе с ним до самого конца. Узы, сильнее боли Тело Ллойда сковало ледяным холодом, отчего он инстинктивно свернулся в тугой клубок на коленях отца, пытаясь защититься от невидимого врага. Однако мучительный озноб так же внезапно отступил, сменившись невыносимой, пульсирующей жарой. Его грудь начала вздыматься с пугающей частотой, а нос, жадно ловящий родной, успокаивающий запах отца, уткнулся в самый сгиб его кожаной куртки. — Па... — едва слышный шепот сорвался с его пересохших губ. — Не уходи... очень больно... В этих словах было столько детской беззащитности, что Клаус почувствовал, как внутри него что-то надломилось — ему стало физически больно слышать этот голос, лишенный всякой спеси и трибридной гордости. Пот буквально лил с оголенной спины Ллойда, делая кожу скользкой и обжигающе горячей. Сердце Клауса пропустило удар. Он замер на мгновение, боясь спугнуть этот хрупкий момент, а затем его рука — большая, сильная и до дрожи бережная — опустилась на плечо сына. Клаус начал осторожно, почти невесомо поглаживать Ллойда по спине, медленно спускаясь от шеи к основанию позвоночника, где боль была самой острой. Каждое движение было пропитано такой невысказанной любовью, что Ллойд, словно подчиняясь какому-то древнему инстинкту, почти мгновенно начал расслабляться. Клаус не переставал гладить, медленно, с особой тщательностью стирая ладонью крупные капли пота со спины сына, словно пытаясь буквально «выгнать» эту болезнь, эту ломающую кости муку своими руками. — Я здесь, Ллойд... — тихо, почти заклинанием, прошептал Клаус, склонившись над ним. — Я никуда не уйду. Слышишь? Позволь этой боли просто пройти сквозь тебя. Я держу тебя. Ллойд, чувствуя мерное тепло отцовских рук, наконец перестал метаться. Его рваное дыхание стало чуть глубже, а пальцы, до этого судорожно сжимающие куртку Клауса, начали постепенно разжиматься. Он не осознавал, что происходит вокруг, но его зверь внутри наконец-то почувствовал, что вожак рядом, и перестал сопротивляться агонии трансформации. Впервые за долгое время Ллойд перестал бороться с собой, полностью отдавшись заботе того, кто был для него целым миром.***
«Волчий жар в тишине спальни: Дрожь гибрида и прохладное полотенце»
Забытый страх Клаус аккуратно, стараясь не тревожить изломанное судорогами тело сына, перенёс уснувшего Ллойда в их общую с Эмили спальню и бережно уложил на кровать. Эмили, едва увидев измученного, бледного мужа, по спине которого то и дело пробегали крупные капли пота, в один миг забыла про все свои недавние страхи перед его пятисот летней «древностью». Для неё он снова был просто её Ллойдом, её мужчиной, которому сейчас было невыносимо больно. Она поспешно принесла таз с прохладной водой, села на самый край кровати и дрожащими руками начала обтирать его лицо и горящие плечи влажным полотенцем. Эмили приняла твёрдое решение — она проведёт здесь всю ночь, крепко держа его за руку, пока его кости окончательно перестраиваются и привыкают к новой, чистой силе гибрида. Внезапно Ллойд сильно вздрогнул во сне, глухо застонав от очередной резкой вспышки жара в позвоночнике. Он снова мучительно перевернулся на живот, судорожно сминая пальцами простынь, и задышал — быстро, рвано, прерывисто и неестественно часто, словно зверь, загнанный в угол. Вердикт старого волка В дверях спальни показался Ансель. Старый оборотень, тихо зайдя в комнату, подошёл ближе к постели внука. Он молча понаблюдал за его тяжёлым дыханием, приложил ладонь к его пышущей жаром лопатке и лишь сочувственно покачал головой. Ансель прекрасно понимал, через что сейчас проходит Ллойд. — Не бойся за него, Эмили, — негромко, успокаивающе произнёс Ансель, ободряюще посмотрев на невестку. — Это обычная волчья лихорадка. Всё точно так же, как когда тяжело болеют обычные люди... Только мы, волки, переносим это по-другому. Его внутренняя магия сгорела, и теперь древняя волчья кровь занимает её место, укрепляя каждую косточку. К утру этот адский огонь утихнет, вот увидишь. Эмили лишь молча кивнула, смахнув набежавшую слезу, и ещё крепче сжала горячую ладонь Ллойда. Она прижала его пальцы к своим губам, безмолвно делясь с ним своим теплом и помогая Истинному Альфе пережить эту последнюю, самую тяжёлую ночь его перерождения.
