«Глава 10. Признание вкуса»
9 июля 2026 г., 16:21
Клаус медленно опустил руку, прикрывавшую глаза. Он хотел ответить, хотел признать, что этот тяжелый взгляд Ллойда — именно то, что им было нужно, чтобы отбросить маски. Он открыл рот, чтобы сказать что-то важное, что-то, что могло бы сблизить их по-настоящему, но Ллойд опередил его. Его голос прозвучал глухо, почти безжизненно, и в нем не было ни капли прежнего сарказма.
— Я постоянно пил исключительно вампирскую кровь пятьсот лет назад, — произнес Ллойд, не прекращая своей работы с осколком. Его пальцы слегка дрожали, но лицо оставалось каменным. — Я был как наркоман, отец. И я пил не ради силы, не для того, чтобы стать неуязвимым... я пил ради наслаждения вкусом.
Ллойд поднял глаза на Клауса, и в них отразилась вся та бездна, которую он прятал за шутками.
— Скажи мне... это было единственным способом для нас почувствовать себя живыми в этом бесконечном времени? Или это было просто уродство, которое мы называли «изысканным вкусом»?
Клаус замер. Вопрос ударил его сильнее, чем любая физическая рана. Он видел, как Ллойд пытается примерить на себя роль «чудовища», чтобы объяснить те ужасы, что он совершил. Клаус понял: Ллойд не спрашивает о фактах. Он спрашивает, как жить с осознанием того, что ты находил удовольствие в самой сути чужой жизни, превращая её в деликатес.
— Взгляни на меня, Ллойд, — тихо, но твердо произнес Клаус. Его голос больше не был хриплым от боли, в нем появилась та первородная властность, которая всегда помогала ему пережить собственные демоны. — Мы не искали жизнь. Мы искали способ заглушить вечность. Вампирская кровь... она дает прилив, который не сравнится ни с чем. Для нас, кто обречен на бессмертие, вкус чужой боли, смешанной с силой, — это единственное, что заставляет время перестать быть серым туманом.
Клаус на мгновение замолчал, его взгляд стал пристальным и тяжелым.
— Ты называешь это «наркоманией». Я называю это попыткой почувствовать хоть что-то, кроме бесконечного одиночества, которое идет в комплекте с тем, кем мы являемся. Ты не был «уродством», Ллойд. Ты был хищником, который пытался заполнить пустоту внутри себя. И я был точно таким же.
Ллойд снова опустил взгляд, возвращаясь к ране, но его пальцы стали медленнее. Его признание повисло в воздухе, смешиваясь с запахом крови, который теперь казался им обоим чем-то гораздо большим, чем просто жидкость, питающая их тела. Это был запах их общей, темной истории.
Голод и любовь
Ллойд замолчал, продолжая извлекать осколки, но его дыхание стало прерывистым. Признание о вампирской крови было лишь входом в ту тьму, которую он больше не хотел держать внутри.
— Я не хотел скрывать это от тебя, — голос Ллойда стал почти шепотом, лишенным всякой защиты. — Буквально час назад, когда ты обнял меня... до того, как я вытянул тот железный брусок из твоей лопатки... я почувствовал это. Этот голод. Я хотел твоей крови, отец. Прямо здесь, в этой комнате, я хотел впиться в тебя.
Он сделал паузу, и его рука на мгновение замерла на груди Клауса. Его пальцы слегка дрожали, и Клаус почувствовал этот микроскопический трепет — не страх, а борьбу двух сущностей внутри сына.
— Это было... сладко, — продолжил Ллойд, глядя куда-то сквозь Клауса, вглубь своих воспоминаний. — Наркотик, который я не пробовал столетиями. Но потом... потом я посмотрел на тебя. На то, как ты доверяешь мне свою жизнь, несмотря на то, что я буквально копаюсь в твоих внутренностях. И в тот момент... — Ллойд наконец поднял на него глаза, и в них не было той холодной тьмы, только горькая искренность. — Моя сыновья любовь оказалась сильнее, чем этот голод. Она оказалась сильнее, чем любой наркотик.
Ллойд снова опустил взгляд, возвращаясь к работе, но теперь его движения были другими — в них было больше нежности, чем в любой другой момент их общения.
— Я не знаю, хорошо это или плохо, — тихо добавил он. — Но я хочу, чтобы ты знал: если я когда-нибудь потеряю контроль, это будет единственная причина, по которой я когда-либо пытался сдержаться.
Клаус лежал неподвижно, впитывая каждое слово. Он чувствовал, как внутри него что-то переворачивается. Он всю жизнь считал, что Майклсоны способны только разрушать, но здесь, в полумраке обшарпанного номера, он увидел нечто иное — доказательство того, что даже самый древний голод может быть усмирен преданностью.
— Ты думаешь, это слабость, Ллойд? — наконец произнес Клаус, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на благоговение. — Ты считаешь, что победа над собственным нутром — это просто выбор? Нет. Это самая страшная и самая великая битва, которую может выиграть вампир. Ты только что сказал мне, что ты — не просто «хищник», как я. Ты — то, чем я никогда не мог стать. Ты человек, способный победить свою природу ради любви.
Клаус слегка приподнял свободную руку и на секунду положил её на затылок сына — жест защиты и признания, на который он был способен только с самыми близкими.
— Ты победил голод, — тихо сказал Первородный. — И этим ты победил меня, Ллойд.
Цена доверия
В комнате повисла вязкая, почти осязаемая тишина. Клаус, глядя на сына, чьи руки были покрыты его же кровью, не выдержал. Его голос прозвучал тихо, почти хрипло, в нем сквозила странная смесь любопытства и первобытного страха за то, что может ответить сын.
— Ну а сейчас... ты хочешь моей крови? — спросил Клаус, пристально наблюдая за лицом Ллойда.
Он ожидал раздумий. Ожидал, что Ллойд застынет, сглотнет или хотя бы отведет взгляд, борясь с внутренним зверем. Но Ллойд не колебался. Он медленно, с почти вызывающим спокойствием, выставил свою окровавленную руку прямо перед лицом отца. Его ладонь была красной от крови Клауса, но он держал её уверенно, как немой укор и одновременно как доказательство своей победы.
Этот жест говорил громче любых слов: «Если бы я хотел твоей крови, я бы уже пил её, а не извлекал стекло».
Ллойд чуть склонил голову, его губы тронула едва заметная, горькая усмешка.
— А ты как думаешь? — тихо спросил он, глядя отцу прямо в расширенные зрачки.
Ллойд хмыкнул, в этом звуке было столько усталости и одновременно триумфа над самим собой, что Клаус невольно перестал дышать. Не дожидаясь ответа, Ллойд снова опустил взгляд на рану и продолжил методично, с хирургической холодностью вытягивать осколки, будто ничего особенного только что не произошло.
Клаус смотрел на него, и в этот момент в голове Первородного что-то окончательно сломалось. Его вечное недоверие, его привычка ожидать ножа в спину от любого — всё это рассыпалось в прах. Он понял, что Ллойд только что дал ему самый дорогой подарок, какой только может сделать вампир другому вампиру: право на жизнь, защищенную своей волей.
— Я думаю, — наконец прошептал Клаус, и его голос дрогнул, — что ты гораздо сильнее меня, сынок. И что я, кажется, впервые за пять столетий действительно могу уснуть спокойно.
Ллойд промолчал, лишь сильнее сжал пинцет, но Клаус заметил, как на мгновение расслабились плечи сына. Битва была выиграна. И в этом маленьком, грязном номере они стали друг для друга чем-то большим, чем просто отец и сын. Они стали единственными существами в мире, которые не нуждались в крови друг друга, чтобы чувствовать себя живыми.
Последний тест
Клаус, всё ещё приходя в себя от слов сына, решил, что «слишком много нежности» — это вредно для их имиджа. Ему нужно было убедиться. Убедиться окончательно.
Он приподнялся, якобы для того, чтобы дотянуться до стакана с водой, стоявшего на краю тумбочки. Но, будучи Клаусом Майклсоном, он не мог сделать это просто. С характерным стоном, якобы «не удержав» равновесие, он качнулся прямо на Ллойда. В этом падении «случайным» образом его раненая грудь оказалась опасно близко к лицу сына, и рука Клауса — всё ещё в липкой, свежей крови — мазнула Ллойда по губам, оставляя яркий кровавый след на его подбородке.
Ллойд замер. В воздухе мгновенно разлился густой, дурманящий аромат Первородной крови, который обычно заставлял вампиров терять рассудок.
Ллойд медленно поднял взгляд. Его глаза сверкнули, но не жаждой, а чистым, неразбавленным абсурдом. Он смотрел на отца, как на ребенка, который пытается спрятать сломанную игрушку за спиной.
— Ты сейчас серьезно? — прокомментировал Ллойд, не сдвинувшись с места. В его голосе звучала ирония, пробивающаяся сквозь спокойствие.
Не меняясь в лице, он с абсолютным безразличием к аромату, который должен был свести его с ума, потянулся к порванной футболке Клауса. Одним небрежным движением он приподнял край ткани и, как будто вытирал испачканный стол, невозмутимо вытер свои губы и подбородок об отцовскую одежду.
Клаус застыл в полусогнутом положении, глядя на то, как его «хищный» сын хладнокровно использует его же футболку вместо салфетки.
Ллойд отпустил ткань и снова вернулся к извлечению осколков, даже не моргнув.
— У тебя техника падения хромает, отец, — сухо заметил он, аккуратно вынимая очередной кусок стекла. — В следующий раз, если хочешь меня проверить, просто попроси. А то портить одежду ради таких дешевых трюков... право слово, это ниже твоего достоинства.
Клаус медленно опустился обратно на подушки, глядя в потолок. Внутри него боролись два чувства: ярость от того, что его «идеальный тест» провалился, и дикое, почти истерическое уважение. Его сын не просто не сорвался — он превратил эту провокацию в фарс.
— Ты... — Клаус коротко выдохнул, глядя на Ллойда, который с хирургической точностью продолжал работу. — Ты ведь понимаешь, что сейчас выглядишь как человек, который вытирает соус с лица после обеда?
— Именно, — ответил Ллойд, не поднимая глаз. — Потому что для меня это просто кровь. Твоя кровь. И мне жаль, что ты всё еще пытаешься превратить нашу жизнь в реалити-шоу с проверками.
Кусь
Прошло всего два часа. Клаус, кажется, всё ещё не мог смириться с тем, что его гениально-«случайная» проверка с падением потерпела фиаско. Он лежал, восстанавливая силы, но его глаза, полные опасного блеска, следили за каждым движением сына.
«Мало», — решил Клаус. Одной салфетки из футболки недостаточно для настоящего испытания воли.
Когда Ллойд в очередной раз склонился над его грудью, проверяя, не осталось ли мелких осколков, Клаус действовал быстрее, чем можно было ожидать. Его рука, молниеносным броском, метнулась вперед и вцепилась Ллойду в затылок. С неожиданной для раненого силой он прижал своё запястье — пульсирующее, полное теплой, манящей крови — прямо к губам сына.
В комнате стало душно от напряжения.
Ллойд даже не вздрогнул. Его глаза, холодные и спокойные, медленно поднялись с раны на лицо отца. Он посмотрел на запястье, прижатое к своему рту, потом — прямо в глаза Клаусу, в которых читалось нетерпеливое ожидание: «Ну же, сорвись! Покажи мне, что ты зверь!»
Ллойд посмотрел на руку, потом на отца и... поступил по-своему.
Вместо того чтобы впиться клыками, он широко открыл рот и с коротким, почти издевательским звуком приложился зубами к запястью Клауса. Это был не вампирский укус — это был самый настоящий, ощутимый, человеческий «кусь». Он сжал челюсти так, что Клаусу стало больно, но кожа осталась целой.
Ллойд отстранился, оставив на запястье отца четкий отпечаток своих зубов, и, слегка прищурившись, одарил его самой невинной улыбкой, на которую был способен.
Клаус оцепенел. Его запястье ныло от давления, а рука, державшая Ллойда за затылок, медленно опустилась. Весь его пафос, вся его театральность и безумная проверка рассыпались в прах под этим нелепым, но таким болезненным укусом.
— Ты... — Клаус сдавленно хрипел, глядя на свой «помеченный» след. — Ты сейчас меня укусил? Как какой-то домашний щенок?!
— Ты хотел проверить мою выдержку, — невозмутимо ответил Ллойд, возвращаясь к своему занятию. — Я проверил твои рефлексы. Ты слишком предсказуем, отец. И, кстати, вкус у тебя сегодня... ну, скажем, «провокационный». Не советую повторять, если не хочешь в следующий раз получить настоящий отпечаток, который будет заживать неделю.
Клаус откинулся на подушки, чувствуя, как его душит истерический смех. Он только что был покусал собственным сыном, который превратил его драматическую проверку в цирк.
— Ты невыносим, — пробормотал Клаус, прикрывая глаза. — Абсолютно невыносим. Где я только подобрал такое сокровище?
— Ты меня не подбирал, — парировал Ллойд, не оборачиваясь. — Ты меня породил. Так что не жалуйся на последствия воспитания.
Печать доверия
Ллойд выпрямился, и в его глазах застыл тот самый взгляд «пятисот летней давности» — холодный, пронзительный, видящий Клауса насквозь.
— Ты хочешь знать, почему я не пью? — голос Ллойда звучал как натянутая струна. — Потому что для меня нет ничего унизительнее, чем потерять контроль над собой из-за твоего запястья. Это было бы поражением моего разума. Если я когда-нибудь захочу твоей крови, я скажу тебе об этом прямо, глядя в глаза, и это будет не «проверка», а наше общее решение. А до тех пор — перестань устраивать эти цирковые номера. Это не доказывает мою преданность, это лишь доказывает, что ты до сих пор боишься быть просто отцом, а не хищником. Будь выше этого, Клаус. Или я начну думать, что ты просто хочешь, чтобы я тебя убил.
В комнате наступила тишина, в которой слышалось только тяжелое дыхание Клауса. Первородный замер. Вся ирония, весь напускной сарказм и желание провоцировать в один миг исчезли. Он посмотрел на сына — действительно посмотрел, без фильтров и защитных механизмов.
— Пей, — тихо, но твердо произнес Клаус, вкладывая в это слово всю искренность, на которую был способен. — Я даю тебе разрешение. Я хочу, чтобы ты взял то, что тебе нужно.
Ллойд понял: дверь, которую он так долго держал закрытой, распахнута настежь. Отказаться сейчас — значило возвести стену, которую они никогда не пробили бы.
Он медленно, почти торжественно, взял руку отца. Его взгляд оставался неподвижным, спокойным, с той вековой тяжестью, что знала цену каждому мгновению.
— Ты предлагаешь мне это, чтобы я перестал быть «хорошим»? — прошептал Ллойд, не отрывая глаз от лица Клауса. — Чтобы я перестал тебя пугать своей сдержанностью? Хорошо, Клаус. Я приму это. Но не потому, что я голоден. А потому, что ты наконец-то перестал быть для меня только «отцом» или «монстром» и стал тем, кому я могу доверить даже свою жажду.
Ллойд наклонился. Он сделал это не жадно, не как зверь, бросающийся на добычу. Это было медленно, обдуманно, почти ритуально. Три коротких глотка — не больше, чем нужно для признания. Он не рвал кожу, не впивался клыками в исступлении. Это не была наркомания; это была печать.
Он не отдернул руку отца, как делают с ненужным ресурсом. Наоборот — закончив, Ллойд не отстранился сразу, а прижался губами к горячей пульсирующей вене, чувствуя, как кровь Клауса отдается в его собственных висках. В этом жесте не было жажды, была лишь немоя благодарность за доверие.
Ллойд медленно отпустил запястье отца, аккуратно укладывая его руку на постель. Он снова склонился над ранами, принимаясь за работу, которую, казалось, уже не надеялся закончить.
Клаус лежал, глядя в потолок, и чувствовал, как внутри него рушится последний бастион. Он привык, что его кровь либо воруют силой, либо боятся её, как проклятия. Но то, как Ллойд взял её сейчас — с таким достоинством и такой осознанной нежностью — было высшей формой преданности, которую он когда-либо встречал за все свои века.
Клаус впервые за очень долгое время почувствовал не угрозу, а покой. Он понял: его сын не просто победил голод — он победил их обоих.
Последнее слово
Ллойд наклонился еще ближе, почти касаясь лбом лба отца, и понизил голос до бархатного, вибрирующего шепота, от которого по коже Клауса пробежал холодок:
— Твоя кровь... она как вино, которое хранилось слишком долго в темном подвале, — проговорил Ллойд, глядя Клаусу прямо в глаза. — Слишком крепкая, слишком горькая для тех, кто слаб духом. Хорошо, что я привык к крепким напиткам, Клаус. Но не надейся, что я стану твоим постоянным сомелье.
Клаус замер. В этих словах было нечто большее, чем просто насмешка — это было признание их кровного родства, того, что они — одного поля ягоды, два хищника, уставших от одиночества. Клаус почувствовал, как ядовитая колючая паранойя, годами державшая его в тисках, вдруг отступила, уступая место чему-то пугающе глубокому и болезненно искреннему.
Он медленно поднял руку и кончиками пальцев коснулся лица сына, обводя след от зубов на коже.
— Не надейся? — голос Клауса был едва слышным хрипом. — Ты уже стал им, Ллойд. Ты единственный, кто знает этот вкус. И это делает тебя... крайне важным «гостем» в моей жизни. Постарайся не захмелеть от моего присутствия, это может плохо закончиться для нас обоих.
Ллойд приподнял бровь, и на его лице, впервые за весь вечер, промелькнула настоящая, почти мальчишеская улыбка. Он фыркнул, качая головой.
— Дурак, — беззлобно бросил он, глядя на отца как на безнадёжного романтика. — Ты вообще о чем думаешь, а? Вечно строишь из себя трагического злодея, а потом несёшь какую-то философскую чушь про «важных гостей».
Ллойд коротко рассмеялся, но в смехе не было насмешки — только облегчение.
— Ну и идиот же ты, Клаус, — добавил он, окончательно сбрасывая маску серьезности.
Не давая отцу времени на ответную пафосную реплику, Ллойд ухватил край пледа, лежавшего на краю кровати, и решительным движением накинул его прямо на лицо Клауса, скрывая от своих глаз это самодовольное, но теперь уже умиротворённое выражение лица.
— Спи давай, «сомелье» ты мой недоделанный, — проворчал Ллойд, отворачиваясь к своим инструментам. — Пока я не решил вылить на тебя всю воду из стакана, чтобы привести в чувство.
Клаус под пледом издал сдавленный смешок. Впервые за века он не пытался выпутаться, не пытался доминировать. Он просто лежал, чувствуя себя в безопасности, и слушал размеренный стук инструментов, с которыми работал его сын. Битва была закончена.
Признание в темноте
Клаус не спал. Из-под края пледа, который Ллойд так бесцеремонно накинул на него, выглядывал один-единственный глаз, внимательно, почти изучающе следящий за каждым движением сына. Клаус убеждался: Ллойд здесь. Он никуда не ушел, не растворился в тенях ночи, не бросил его после того, как «накормил» своим присутствием и вниманием. Это было странно, пугающе, но чертовски правильно.
Ллойд, который чувствовал этот пристальный взгляд каждой клеточкой спины, едва заметно усмехнулся. Он краем глаза покосился на «закутанного» в плед Первородного, который вел себя сейчас как любопытный ребенок.
— Чего? — спросил Ллойд, не оборачиваясь. — Что ты так смотришь? Ты же вроде как собирался спать, а не играть в шпиона.
Ллойд медленно отложил инструменты, поднялся и повернулся к отцу. Его взгляд стал серьезным, почти холодным в своей проницательности. Он приподнял бровь, глядя, как Клаус пытается сохранить остатки своего «грозного» вида, будучи завернутым в шерстяное одеяло.
— Где отражение, отец? — в голосе Ллойда прозвучала сталь. — Что там, в твоей голове? Ты должен чувствовать отвращение. Тошноту от собственного сына, от собственного наследника, который попирает все твои идеалы, попивая кровь вампиров, пока ты предпочитаешь людей. Разве тебе не противно смотреть на то, во что я превратился? Что пью как наркоман, что мне это нравится, но это... это ведь неправильно.
Ллойд сделал шаг ближе, его лицо на мгновение исказилось от боли, которую он прятал за иронией.
— Ты ведь не такого сына хотел, — выдохнул он. — Тебя «понесло не туда», когда ты узнал... Я только что вспомнил: пятьсот лет назад, когда ты раскрыл мою тайну, мою слабость... ты ведь тогда промолчал. Ты не сказал Элайдже. Ты оставил это между нами, словно грязный секрет, который ты боялся доверить даже брату. Почему, Клаус? Почему ты не уничтожил меня тогда, если это было так противно твоей природе?
Клаус медленно опустил плед, открывая лицо. В его глазах больше не было ни капли той наигранной провокации — только тяжелая, выстраданная истина. Он смотрел на Ллойда, как на единственное чудо, которое он когда-либо находил в этом прогнившем мире.
— Ты спрашиваешь, почему я не рассказал брату? — Клаус приподнялся, опираясь на локти, и его голос звучал пугающе тихо. — Потому что в тот момент, пятьсот лет назад, глядя на то, как ты борешься с тем, что считал проклятием, я впервые увидел не монстра. Я увидел себя. Того самого ребенка, которого Майкл хотел вытравить из меня железом и кровью.
Клаус сделал паузу, его взгляд смягчился.
— Мне не было противно, Ллойд. Мне было страшно за тебя. Но больше всего... я был очарован. Очарован тем, что даже став существом, которое питается самой тьмой, ты продолжал искать способ быть чем-то большим. Ты называешь себя наркоманом? — Клаус горько усмехнулся. — Если так, то я — твой единственный соучастник. Я хранил твою тайну, потому что это была единственная вещь в моей жизни, которая не принадлежала никому, кроме нас двоих.
Склад стекла и дядя Элайджа
В комнате повисла тишина, тяжелая, но больше не давящая. Ллойд смотрел на отца, и в его взгляде читалось осознание, которое запоздало на пять столетий. Он понял: всё это время, когда он считал себя одиноким изгоем со своей «грязной» тайной, Клаус молча стоял у него за спиной, невидимым щитом закрывая его от осуждения Элайджи и остальных.
Ллойд медленно выдохнул, чувствуя, как внутри что-то разжимается. Он опустился на край кровати, глядя Клаусу прямо в глаза, и прошептал:
— Спасибо... что принял меня со всеми моими странностями. А не использовал их против меня.
Клаус лишь слегка кивнул, но в этом движении было больше признания, чем во всех речах, которые он когда-либо произносил. Ллойд опустил взгляд. Его мысли невольно вернулись к тем, кого он потерял — к Диане и Питеру. Эта боль всё ещё была острой, как бритва, но он внезапно понял: нельзя позволить ей похоронить его заживо. Он должен двигаться дальше, даже если это кажется предательством памяти.
— Знаешь, — Ллойд неожиданно усмехнулся, и в его глазах снова вспыхнул опасный, хулиганский огонек. — Лучше я буду эгоистом и буду жить, чем погрязну в той яме, из которой не выбираются. Раз уж я такой «неправильный», пожалуй, стоит соответствовать репутации.
Он хищно прищурился, глядя куда-то сквозь стену.
— Пойду-ка я поиздеваюсь над дядей Элайджей. Потреплю ему нервы. Хватит скрывать, что я пью вампирскую кровь... В смысле, пить я её при нём не буду, но повод понервничать дам. Посмотрим, как он отреагирует, если я буду намекать на это в каждом предложении. А ведь кто ему поверит? Он же привык считать меня «правильным племянником».
Ллойд подпер щеку кулаком и снова бросил взгляд на раны отца, которые он всё ещё продолжал обрабатывать. Его настроение резко сменилось с драматического на ворчливое.
— Ты был прав, кстати, — проворчал он, вытаскивая очередной крошечный осколок. — Это не тело, это какой-то склад битого стекла. Ты что, специально его собирал, пока падал? У меня скоро пальцы отвалятся работать с твоим «внутренним декором».
Клаус, который только что был готов к философской беседе о вечности, опешил от такой смены темы. Он тихо, утробно рассмеялся — звук был сухим, но искренним.
— Ты неисправим, Ллойд, — прохрипел он. — Сначала признания в любви, потом планы по доведению моего брата до инфаркта, а теперь жалобы на качество моей регенерации? У тебя определенно есть талант делать нашу семейную жизнь незабываемой.
— Просто старайся не разбиваться в следующий раз так эффектно, — Ллойд подмигнул ему, снова возвращаясь к работе. — У меня на дядю Элайджу грандиозные планы, и мне нужно быть в форме.
День доброго сына
Ллойд сосредоточенно работал, промывая глубокие раны от дорожной грязи и пыли. Его пальцы двигались уверенно, профессионально, но лицо оставалось непроницаемо-холодным. Периодически он тихо ворчал, проклиная неосторожность Клауса, который, казалось, специально собирал все углы и препятствия на своем пути.
Клаус, вынужденный терпеть эту «экзекуцию», наконец не выдержал. Он дернулся, поморщившись, и с возмущением, в котором сквозило чистое майклсоновское высокомерие, проговорил:
— Мальчик мой, ты, кажется, забыл детали нашего маленького спарринга. Это не я споткнулся о ковер, это ты швырнул меня так, что три стены в этом доме сложились нахрен. Ты чуть не оставил меня без крыши над головой, а теперь читаешь лекции о «неосторожности»?
Ллойд замер с ватным тампоном в руках, медленно приподнял бровь и посмотрел на отца так, словно тот сказал что-то невероятно глупое, достойное новичка, а не тысячелетнего вампира.
— Стоп, пап, — холодно парировал он. — А кто виноват, что ты вечно ищешь себе геморрой на пятую точку? Ты постоянно лезешь туда, где тебя не ждут, провоцируешь всех вокруг, а потом удивляешься, что я использую тебя как тренировочную грушу. Я же не виноват, что ты под руку попался в тот момент, когда я был слегка... не в духе.
Ллойд слегка, нарочито сильно надавил ваткой на кровоточащую рану отца и с легкой, почти опасной улыбкой добавил:
— И вообще, скажи мне спасибо, что я тебе, как Колу, шею не свернул. Учитывая, насколько ты меня бесил в тот момент, это был акт высшего милосердия с моей стороны. Так что сиди тихо, «Первородный», и радуйся, что у тебя сегодня день доброго сына.
Клаус на секунду застыл, почувствовав резкую боль, но вместо того чтобы взорваться яростью, он лишь издал хриплый, каркающий смешок. Он смотрел, как Ллойд, невозмутимый и пугающе спокойный, продолжает свою работу, и в его душе что-то окончательно встало на свои места.
— День доброго сына, значит? — Клаус прикрыл глаза, расслабляясь под умелыми руками Ллойда. — Что ж, если это твое милосердие, то я боюсь представить, как выглядит твоя «немилость». Но, должен признать... — он сделал паузу, — мне начинает нравиться, что теперь в этой семье есть кто-то, кто не боится переломать мне кости, чтобы вправить мозги.
Ллойд коротко фыркнул, откладывая испачканную вату и потянувшись за бинтами.
— Не привыкай, — бросил он, не поднимая глаз. — Завтра я могу снова стать «злым сыном». А пока — лежи и не дергайся, а то я решу, что бинты тебе не нужны, и просто прижгу всё это дело огнем.
Клаус усмехнулся в темноту комнаты. Он знал, что Ллойд не прижжет. Но ему чертовски нравилось слышать, как сын угрожает ему так же легко, как другие люди желают доброго утра.
***
«Не мешай мне спасать отца: Ярость на дядю, хруст кирпича и разорванный покой»
Ошибка благородного брата Пальцы Ллойда глубоко ушли под рёбра отца. Сфокусировавшись на крупном, зазубренном куске кирпича, который царапал лёгкое Клауса при каждом вдохе, трибрид резко потянул его на себя. Раздался жуткий, мокрый хруст рвущейся первородной плоти. Клаус судорожно выгнулся на матрасе, его глаза налились багровой кровью от дикой вспышки боли. В этот самый критический момент хлипкая деревянная дверь номера с оглушительным треском вылетела с петель, разлетаясь на щепки. На пороге стоял Элайджа. Его идеальный костюм был помят, а лицо исказила гримаса первобытного ужаса. Увидев Ллойда, нависающего над окровавленным, тяжело хрипящим Клаусом с куском кирпича в руках, Древнейший вампир сделал именно тот вывод, которого Ллойд так боялся. — Ллойд! Нет! — с криком ярости и гнева выдохнул Элайджа. Его вампирские клыки мгновенно удлинились, под глазами проступили черные вены, и он смазанной тенью бросился на племянника, собираясь снести ему голову и защитить брата. Но Клаус, несмотря на зияющие раны на груди, среагировал инстинктивно. Из последних сил он резко выбросил руку вперёд, мёртвой хваткой вцепившись в лацкан пиджака Элайджи, перехватывая его на лету и силой удерживая на месте. От резкого движения из груди Клауса брызнула свежая кровь, но он безумно закричал брату прямо в лицо: — Элайджа, стой! Прекрати, идиот! Он спасает мне жизнь! Он вытаскивает осколки! Территория вожака Элайджа резко застыл, тяжело дыша, его кулак замер в паре сантиметров от лица племянника. Он медленно перевёл взгляд на окровавленные руки Ллойда, затем на груду стёкол и камней на тумбочке, и в его глазах промелькнуло шокированное осознание собственной ошибки. Ллойд, чей разум и так был на пределе от концентрации и подступающего голода, от такой наглости окончательно потерял остатки терпения. Его изумрудные глаза яростно вспыхнули, и он угрожающе, по-вампирски громко зашипел на дядю. Звук был настолько жутким и полным первородной силы, что Элайджа инстинктивно отшатнулся на шаг назад, опуская руки. Но трибрид на этом не остановился. Не разрывая яростного, смертоносного зрительного контакта с дядей, Ллойд утробно, оглушительно зарычал по-волчьи. Это был рык Истинного Альфы, заявляющего права на свою добычу и своего раненого сородича. Этим звуком он ясно дал понять Элайдже: «Сделай ещё шаг — и я разорву тебя на части». Продолжая гипнотизировать дядю тяжёлым взглядом, Ллойд аккуратно, но твёрдо обхватил Клауса за плечи. Он мягко усадил отца на мгновение, чтобы проверить состояние спины, а затем аккуратным, но властным движением оттолкнул его обратно, заставляя лечь на спину, чтобы открыть доступ к оставшимся ранам на груди. В последний раз грозно и предупреждающие рыкнув на замершего у стены Элайджу, Ллойд резко отвернулся. Избавившись от помехи, он снова сосредоточился, запустил пальцы в кровоточащую плоть Клауса и хладнокровно принял дальше вытаскивать коварные щепки и осколки из груди отца. В номере снова воцарилась тяжёлая, рабочая тишина, нарушаемая лишь хриплым дыханием Клауса. Мастер-класс по доминированию Элайджа так и стоял, как вкопанный, не в силах сдвинуться с места. Его привычный мир, где он был «старшим», где его слово имело вес, а его авторитет был непререкаемым, трещал по швам. Он смотрел на Ллойда — на этого молодого, яростного зверя, который только что посмел рыкнуть на него, Первородного — и не узнавал своего племянника. Клаус, полулёжа на матрасе, приподнял одну бровь, наблюдая за этим безмолвным противостоянием. В его взгляде, направленном на брата, читалась нескрываемая издёвка: «Ну что, брат, доигрался в спасителя?». Он чувствовал каждое движение рук Ллойда, который с маниакальной сосредоточенностью продолжал вычищать раны. И, честно говоря, Клауса это забавляло до чёртиков. Он то и дело бросал косые взгляды на сына — на то, как напряжены его плечи, как хищно подрагивают ноздри, как он «ревниво» отрезает Элайджу от их общего пространства. Ллойд был сейчас настолько сосредоточен на своей «добыче», что казалось, он даже не дышит, чтобы не упустить ни капли крови или ни одного осколка. Он не просто лечил отца — он владел моментом. — Элайджа, — наконец нарушил тишину Клаус, и в его голосе прозвучал ядовитый хриплый смешок. — Ты выглядишь так, будто увидел призрака. Или, быть может, тебя просто ошарашило осознание того, что в этой семье больше нет места для твоих нравоучений? Он снова покосился на Ллойда, который с тихим, неприятным звуком вытащил из плоти ещё один зазубренный кусок кирпича и небрежно бросил его на тумбочку. Ллойд даже не обернулся, его поза была позой собственника, который давал понять: «Это мой отец, моя работа, моя территория». — Ллойд, — Клаус подался чуть ближе, игнорируя вспышку боли в груди, — если ты будешь так сильно хмуриться, ты раньше времени наживёшь себе морщины. Дядя просто... зашёл не вовремя. Полагаю, он уже собирается уйти, верно, Элайджа? Клаус снова зыркнул на брата, прищурившись. Он явно подначивал Элайджу, ожидая, как тот отреагирует на столь явное указание на дверь, исходящее от сына, который буквально только что показал ему клыки. Ллойд, всё ещё не поднимая глаз, глухо прорычал, не прекращая своей работы ни на секунду. В этом звуке было столько нетерпения и неприкрытой угрозы, что воздух в комнате словно завибрировал. — Уходи, — коротко бросил Ллойд, не оборачиваясь. — Пока я не решил, что твое присутствие здесь — это еще одна помеха, которую нужно устранить. Это было сказано без тени сомнения. Ллойд не просил. Он констатировал факт, что его терпение исчерпано, и дяде лучше исчезнуть, пока он еще цел.***
«Когда затихает боль: Уснувший гибрид, забота трибрида и холодный взгляд на дядю»
Молчаливое раскаяние Поняв, какую жуткую глупость он едва не совершил, поддавшись своей вековой паранойе, Элайджа молча, с тяжёлым вздохом сел на старый деревянный стул у окна. На его лице отразилось глубокое раскаяние. Он аккуратно сложил руки на коленях и больше не делал ни единого резкого движения. Ллойд, продолжая методично вытаскивать последние крошечные щепки из разорванной плоти на груди Клауса, время от времени бросал на дядю леденящие, холодные и полные скрытой ярости взгляды. Каждый раз, когда его пальцы пачкались в первородной крови, трибрид отчётливо чувствовал, как внутри него с новой силой закипает хищник — он безумно, до судорог в челюсти хотел сорваться с места и вцепиться клыками Элайдже прямо в шею, чтобы наказать за предательство. Но забота об отце и сыновья любовь вовремя взяли верх над слепой местью. Ллойд заставил себя глубоко дышать, полностью сосредоточившись на ранах Клауса. Магия стихий Когда последнее стёклышко со звоном упало в чашу, Ллойд облегчённо выдохнул. Кошмарная «операция» была окончена. Чтобы ускорить восстановление измученного тела Клауса, Ллойд мягко, с невероятным трепетом положил свои широкие ладони на его обнажённые рёбра. В ту же секунду его ладони мягко, ровно запульсировали чистым, изумрудным и таким родным теплом магии стихий. Ллойд, едва касаясь воспалённой кожи, медленно и бережно провёл руками по всей груди отца. Волшебное зелёное свечение проникало глубоко внутрь, мгновенно заживляя разорванные сосуды, стягивая разрезанные мышцы и успокаивая обожжённые ткани. Клаус от этого внезапного прилива тепла и облегчения резко, глубоко выдохнул. Напряжение, державшее его в тисках последние часы, наконец ушло, и Первородного гибрида лавиной склонило в сон. Клаус бессильно прикрыл глаза и мгновенно уснул глубоким, целительным сном. Забота вожака Убедившись, что отец спит спокойно, Ллойд на мгновение вышел из комнаты и тут же вернулся, неся в руках маленькую миску с тёплой водой и чистое полотенце. Не обращая никакого внимания на застывшего на стуле Элайджу, трибрид сел на край кровати. Осторожно, стараясь не разбудить Клауса, он начал тщательно смывать липкую кровь, пыль и пот с его груди, лица и плеч. Закончив с влажным обтиранием, Ллойд следом аккуратно прошёлся мягким сухим полотенцем, убирая лишнюю влагу. Из своего дорожного рюкзака он достал и бережно положил рядом на тумбочку свою чистую футболку — за последние годы он возмужал, и теперь они с Клаусом были практически одного плотного телосложения, так что вещь пришлась бы отцу в самый раз. Ллойд до самого подбородка укрыл спящего Клауса тонрым одеялом, защищая его покой. Окончательно успокоившись, он повернулся спиной к Элайдже и принялся молча, с тихим шорохом убирать с тумбочки окровавленные осколки стекла и кирпича, наводя порядок в номере. Удар в самое больное Клаус спал спокойным, глубоким сном. Облегчение от магии стихий было настолько сильным, что он перевернулся на бок лицом к стене, подтянув колени ближе к груди — поза, которую он не позволял себе принимать веками. Элайджа всё это время не сводил глаз с племянника. Он наблюдал за каждым движением Ллойда, за тем, с какой нечеловеческой нежностью тот ухаживает за израненным Клаусом. Внутри Элайджи боролись противоречивые чувства: от глубокого стыда до странного, уколющего признания. Он наконец-то понял, что перед ним не просто гибрид — перед ним существо, чья внутренняя потребность быть «тем самым единственным» для Клауса сильнее любого страха или логики. Элайджа не выдержал и тихо, почти сокрушенно произнес: — Ты удивительно заботливый и преданный, Ллойд... Но, если быть честным, Клаус... он не заслуживает такого сына. Он — хаос, он — разрушение, он не умеет ценить того, кто рядом. В этот момент рука Ллойда, бережно протиравшая плечо отца влажным полотенцем, резко дрогнула. Полотенце замерло, пропитываясь алой кровью Клауса. Воздух в номере мгновенно стал тяжелым, электрическим. Ллойд даже не обернулся, но его голос прозвучал как удар хлыста: — Не тебе решать, дядя, кто чего заслуживает, — прошипел он, и в этом шипении отчетливо слышался звериный оскал. — Понял? Он — мой отец. Мой родитель. Тот, кого я люблю безгранично. Без всякой выгоды, без условий. Просто за то, что он есть. За то, что он жив. Ллойд медленно повернул голову. Его взгляд, брошенный на Элайджу, был холоднее льда, но в глубине зрачков полыхал настоящий пожар. Он опустил полотенце обратно в миску, выкрутил его с таким хрустом, будто это были кости, и снова принялся смывать кровь с кожи отца, делая это с пугающей методичностью. — А вот ты... — Ллойд выдержал паузу, и от его тона Элайджу передёрнуло. — Ты не имеешь на меня никакого права. Никакого. Только мои родители дали мне жизнь, только они имеют право меня судить. А если говорить о праве... — он криво усмехнулся. — Как тебе романы с моей матерью, Элайджа? Не стыдно было? Как тебе было приятно кувыркаться с ней в постели, пока ты строил из себя святого и винил моего отца во всех мыслимых грехах? Ллойд снова посмотрел на дядю, и в этом взгляде было столько презрения, что Элайджа впервые в жизни выглядел по-настоящему растерянным, как провинившийся мальчишка. — Ты называл его монстром, — продолжил Ллойд, голос его стал тихим, но оттого еще более опасным. — Но в чем разница между тем, кто открыто творит зло, и тем, кто прячет свою похоть и эгоизм за идеальным костюмом и пафосными речами о «семье»? Ты предал его, Элайджа. И ты предал меня своим лицемерием. Так что молчи. Сегодня ты здесь — только свидетель того, как сын заботится о своем отце. Падение благородной маски Элайджа не оправдывался. И, что самое страшное для него самого, он даже не попытался уйти. Он стоял у окна, вцепившись пальцами в подоконник так, что дерево под ними трещало, и начал говорить. Его голос, обычно бархатный и уверенный, сейчас срывался, становясь резким и сбивчивым. — Ты думаешь, это было просто... кувырканье в постели? — Элайджа горько усмехнулся, и эта улыбка выглядела на его лице как чужеродный шрам. — Ты судишь меня мерками своей юной категоричности, Ллойд. Я искал в ней то, чего не мог дать твой отец. Свет. Покой. Надежду на искупление. Он сделал шаг вперед, его глаза лихорадочно блестели. — Я винил его в грехах, потому что я был единственным, кто любил его достаточно сильно, чтобы ненавидеть то, во что он превращался! Да, я был с ней. Да, это было предательство, за которое я буду расплачиваться вечность. Но разве я не имел права на частицу тепла? Разве мой путь «благородного» — это не крест, который я тащил ради того, чтобы ваш с ним мир окончательно не сгорел? Ллойд замер. Он медленно поднял голову, и в его глазах отразился не просто гнев, а ледяное, всепоглощающее презрение. Он медленно отложил грязное полотенце в сторону, выпрямился и повернулся к Элайдже лицом. Его поза была позой хищника, который наконец-то дождался, пока жертва сама загонит себя в угол. — Твоя «любовь» к отцу всегда была способом сделать его зависимым от тебя, — чеканя каждое слово, произнес Ллойд. — Ты хотел быть тем, кто направляет, тем, кто судит. Тебе нужно было, чтобы он был «монстром», чтобы на его фоне ты выглядел святым. Ллойд сделал шаг к нему. Элайджа не отступил, но его лицо побледнело. — Ты говоришь о «свете»? — Ллойд усмехнулся, и эта усмешка была точной копией улыбки Клауса, от которой всегда бежали мурашки. — Ты искал его в объятиях женщины, которая принадлежала мужчине, которого ты называл братом. Это не свет, Элайджа. Это падаль. Ты питался тем, что не мог построить сам. Ты хотел тепла, которое принадлежало ему, и оправдывал это «благородством». Ты не жертва, дядя. Ты просто вор, который убедил себя, что крадет ради высшего блага. Элайджа открыл рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он хотел выставить себя страдальцем, а получилось — мелочным эгоистом, который сам же признал свою низость. Он стоял посреди номера, окруженный осколками кирпича и запахом крови, окончательно разоблаченный собственным племянником. — А теперь, — Ллойд снова повернулся к отцу, давая понять, что разговор окончен, — если у тебя остались хоть крохи того «благородства», о котором ты так любишь вещать, ты замолчишь и выйдешь. Потому что мой отец спит. И я не позволю тебе своим гнилым эгоизмом тревожить его покой. Элайджа открыл было рот, чтобы что-то ответить, но, увидев, как в глазах Ллойда начинает пульсировать магия стихий, он вдруг понял: если он скажет хоть слово — он не выйдет отсюда на своих ногах. На грани срыва Элайджа не собирался уходить. Он был Первородным, существом, прожившим тысячу лет, и позволить какому-то «мальчишке», пусть даже и трибриду, отчитывать его, как нашкодившего щенка, было для него немыслимо. Его гордость, уязвленная правдой Ллойда, превратилась в холодное, острое желание восстановить контроль. Он не был тряпкой, и он собирался это доказать. В этот момент Клаус дернулся во сне, его дыхание сбилось от какого-то неприятного видения, но целительный сон, наведенный магией сына, оказался сильнее — он лишь глубже зарылся лицом в подушку, продолжая спать. Элайджа, воспользовавшись тем, что Ллойд отвернулся к отцу, резко рванул племянника за плечи, с силой разворачивая его к себе. В его движениях не было прежней мягкости — только сталь и застарелая ярость древнего вампира. — Ты забываешься, Ллойд! — прорычал Элайджа, впечатывая свой взгляд в глаза племянника. — Я — Элайджа Майклсон, и я не потерплю подобного тона от того, кого я учил выживать в этом мире! Ты считаешь, что имеешь право судить меня, пока я пытаюсь удержать эту проклятую семью от полного краха? Ллойд, на секунду опешивший от такой наглости, мгновенно преобразился. Его зрачки растянулись, заполняя всю радужку, а по телу пробежала волна первобытной энергии. Он не просто разозлился — он вошёл в состояние боевого транса. — Убери руки, дядя, — прошипел Ллойд, и его голос вибрировал от сдерживаемой силы, угрожая взорваться, как снаряд. — Убери свои грязные руки от меня, пока я не разорвал тебе глотку за такую наглость. Ты не учил меня выживать — ты учил меня подчиняться твоим идеалам, которые оказались фальшивыми! Ллойд подался вперед, нарушая все границы, его лицо оказалось в паре сантиметров от лица Элайджи. — Ты прикасаешься ко мне, когда я занят тем, что спасаю жизнь твоему брату? Ты смеешь навязывать мне свою волю здесь, на моей территории? В комнате запахло озоном и кровью. Ллойд буквально источал угрозу — его клыки удлинились, а когти на руках впились в ткань его собственной одежды, удерживая его от того, чтобы прямо сейчас не вонзить их в горло Элайджи. — Последний раз говорю, Элайджа, — прошептал Ллойд, и этот шепот был страшнее любого крика. — Отпусти меня. Иначе ты узнаешь, почему Клаус Майклсон научил меня быть не просто убийцей, а существом, перед которым даже Первородные должны дрожать. Элайджа не отпустил. Напротив, он сжал пальцы на плечах племянника еще крепче, чувствуя, как внутри него самого разгорается жажда доминирования. Он был готов дойти до конца, чтобы показать Ллойду, кто здесь настоящий Альфа семьи. Не тронь моё В комнате стало душно от напряжения, но когда Клаус резко пришел в себя, воздух словно застыл. Он не просто проснулся — он включился, как сжатая пружина, готовая убивать. Едва Элайджа успел сжать плечи Ллойда, как чья-то ледяная, невероятно сильная рука сомкнулась на его запястье. Клаус, еще секунду назад «беспомощный» и израненный, сейчас двигался с пугающей скоростью. Раздался тошнотворный хруст — кости запястья Элайджи прогнулись под стальной хваткой гибрида. Элайджа вскрикнул, его хватка на плечах Ллойда мгновенно ослабла, но Клаус не отпустил. Он продолжал выкручивать брату руку, заставляя его согнуться от боли. Глаза Клауса полыхали первобытным огнем, клыки хищно оскалились, а из горла вырывался низкий, вибрирующий рык. Другой рукой Клаус молниеносно дернул Ллойда на себя, пряча его за своей спиной. От неожиданности и резкой траектории трибрид врезался носом в спину отца, на долю секунды опешив от такой смены позиций. Но Клаусу было плевать. Он видел перед собой только врага, который посмел коснуться его «крови». Клаус рванул Элайджу на себя, с жестокой легкостью выламывая его руку за спину. Одной рукой он намертво вцепился брату в волосы, с силой дергая его голову назад, обнажая горло. — Ты... — прорычал Клаус, и этот звук был похож на скрежет металла о металл. — Если ты хоть раз, слышишь, хоть раз еще посмеешь прикоснуться к моему сыну, я забуду нахрен, что я заботливый папочка! Я вспомню всё, чему научился за тысячу лет, и вырву тебе сердце раньше, чем ты успеешь вздохнуть! Клаус с силой впечатал лицо брата в стену, удерживая его в позе, не допускающей никаких возражений. — Ты потревожил мой сон, — прошипел он Элайдже прямо в ухо, отчего у того по спине пробежал холодок. — А я ненавижу, когда меня будят. Будь любезен, сядь на этот чертов стул и не издавай ни звука. Ни единого шороха. Пока я снова не усну. И молись, чтобы мой гнев остыл к тому времени, как я открою глаза. Клаус отшвырнул Элайджу, как сломанную куклу. Он не смотрел на него больше. Он развернулся к Ллойду, и на долю секунды его яростный взгляд стал мягче — не до конца, но достаточно, чтобы Ллойд понял: он в безопасности. — Иди сюда, — тихо, но властно скомандовал Клаус, притягивая сына к себе, чтобы убедиться, что с тем всё в порядке. Смирение и гордость Элайджа, тяжело дыша, медленно поднялся с пола. Его запястье было вывернуто под неестественным углом — Клаус не поскупился на силу. В глазах Первородного вспыхнула ярость, он коротко, по-звериному зашипел, собираясь броситься в ответ, но холодный, прожигающий взгляд брата заставил его остановиться. Гордость Элайджи была растоптана, но инстинкт самосохранения взял верх. Он, прихрамывая, отступил и рухнул на тот самый старый стул у окна. Чтобы скрыть дрожь в руках и окончательно не потерять лицо, он выудил из внутреннего кармана пиджака книгу. Его пальцы нервно перелистывали страницы, но взгляд был прикован к одной точке — он читал одну и ту же строчку уже несколько минут, пытаясь унять бешеный стук сердца. Клаус, убедившись, что брат усмирен, наконец позволил себе расслабиться. Он снова лег на матрас, укутываясь в одеяло, но его сон теперь был иным — он был чутким, хищным. Клаус то и дело приоткрывал один глаз, украдкой поглядывая на сына. Он ждал реакции. Ждал хоть капли испуга, хоть тени сомнения в глазах Ллойда после того, как только что увидел, во что превращается его отец в гневе. Но Ллойд... Ллойд даже носом не повел. В его глазах не было ни страха, ни удивления. Он вел себя так, будто произошедшее было лишь досадной помехой в повседневной рутине. С абсолютным спокойствием, свойственным лишь тем, кто сам рожден для насилия, Ллойд продолжал методично убирать с тумбочки окровавленные осколки кирпича и стекла. Он был сосредоточен, собран и безупречно уверен в себе. Клаус, наблюдая за этим из-под полуопущенных век, довольно хмыкнул. Его губы едва заметно дрогнули в подобии улыбки. Его сын был не просто храбрым — он был таким же, как он сам. Кровь Майклсонов в Ллойде была чистой, сильной и не знала слова «трепет». Чувство гордости, теплое и тягучее, разлилось по груди Клауса, окончательно вытесняя остатки боли. Он закрыл глаза, зная, что пока Ллойд рядом, он может спать спокойно. И в этот раз, проваливаясь в глубокий, целительный сон, Клаус уже не сомневался: этот мальчик — его лучшее творение и единственное, что в этом проклятом мире имеет смысл. Тихое поражение Элайджа сидел на жестком стуле, сжимая в руках книгу, но его взгляд — тяжелый, полный не высказанной горечи — был прикован к Ллойду. В этот момент до него дошло с пугающей ясностью: он проиграл. Проиграл не битву на мечах, не спор за власть, а нечто гораздо большее — саму «душу» своего племянника. Он всю жизнь пытался научить Ллойда «быть лучше», прятать своего внутреннего зверя, носить маску приличия, как это делал сам Элайджа. Но Ллойд сделал то, на что у Элайджи не хватило смелости за тысячу лет: он принял темную сторону Клауса как данность, как часть того, кого он любит. Он не осуждал, не пытался «исправить» отца — он просто стал его опорой. И именно это сделало Ллойда недосягаемым для влияния Элайджи. Ллойд, словно почувствовав на себе этот пристальный, сверлящий взгляд, на секунду прервал уборку осколков. Он медленно поднял голову. В его глазах не было ни злости, ни торжества — только холодное, спокойное понимание. Он видел Элайджу насквозь. Ллойд коротко, насмешливо приподнял бровь, глядя на окровавленную руку дяди, которую тот инстинктивно прижимал к груди. Одним грациозным движением Ллойд достал из кармана чистый белоснежный платок и, не вставая с места, небрежно, почти по-хозяйски протянул его Элайдже. Это был жест не заботы, а снисхождения. «Утрись и не делай вид, что ты мученик». Элайджа дернулся. Его лицо на миг исказилось от смеси стыда и ярости, он зло зыркнул на племянника, но в глубине души понял: он больше не имеет права диктовать здесь условия. Он молча, с подчеркнутой медлительностью, взял платок из рук трибрида. Его пальцы слегка дрожали. Ллойд даже не дождался, пока Элайджа начнет вытирать кровь. Он отвернулся, как будто дядя перестал существовать, и снова вернулся к своим делам — методично, с холодным усердием, дособирал острые осколки стекла, которые могли поранить его отца. В номере воцарилась тишина, прерываемая лишь тихим шуршанием осколков в чаше. Элайджа понял: он здесь лишний. Он — гость, чье время истекло, в то время как Ллойд был здесь хозяином, единственным, кто имел право касаться жизни Клауса. Сердце трибрида Элайджа сидел неподвижно, медленно вытирая кровь белоснежным платком. Каждый раз, когда ткань касалась кожи, он чувствовал себя всё более «изгнанным». Он смотрел на спящего Клауса, на занятого уборкой Ллойда, и осознавал: он — чужой в этом маленьком, тихом мире, который они выстроили вокруг себя, среди крови и осколков. Его время «наставника» ушло, уступив место чему-то более глубокому, чему-то, чего он сам никогда не мог достичь. Ллойд, продолжая заниматься тумбочкой, краем глаза заметил, как Элайджа морщится от боли, пытаясь сжать выбитую кисть. Совесть — та самая, что была воспитана годами совместных приключений и искренней любви к дяде — всё-таки взяла верх. Ллойд не перестал быть тем самым племянником, который когда-то доверял Элайдже больше всех на свете. Он тихо, с мягкой, почти призрачной поступью подошёл к Элайдже. Тот даже не успел вздрогнуть, как Ллойд, не спрашивая разрешения, уверенно перехватил его поврежденную руку своими широкими, теплыми ладонями. — Не дергайся, — тихо бросил Ллойд, и прежде чем Элайджа успел что-то ответить, последовал резкий, отчетливый хруст вправляемой кости. Элайджа коротко выдохнул от неожиданной боли, но тут же замер. В ту же секунду ладони Ллойда начали пульсировать тем самым родным, изумрудным светом магии стихий. Тепло, мягкое и целительное, словно живая вода, начало проникать под кожу, снимая отек, восстанавливая связки и забирая ноющую боль. Элайджа смотрел на Ллойда, и в его глазах, обычно холодных и сдержанных, отразилось нескрываемое изумление и… капля признательности. Он осознал, что его племянник выше их ссор. Ллойд не был «настроен» против него, он просто защищал самое дорогое. Клаус, всё это время лежавший лицом к стене, не спал. Он чувствовал каждое движение, слышал каждый вдох. На его губах заиграла редкая, по-доброму теплая улыбка. Он ни капли не злился на это «слишком доброе сердце» сына. Напротив, Клаус гордился этим. Он понимал: Ллойд обладает той чистотой, которую он сам давно утратил. И если Ллойд считает правильным простить дядю, то и Клаус, в знак глубочайшего уважения к выбору своего сына, отложит свой гнев в сторону. «Твоё сердце — твоя сила, сынок», — подумал Клаус, и, впервые за вечер, его сон стал по-настоящему глубоким и безмятежным. Тишина мудреца и воина Рука Элайджи, только что искалеченная и ноющая от боли, теперь была цела — магия Ллойда работала безупречно, оставляя после себя лишь легкое покалывание тепла. Но облегчение физическое лишь обострило муку душевную. Этот акт милосердия, совершенный без лишних слов, ударил по Элайдже сильнее, чем удар Клауса. Он чувствовал себя глубоко израненным, и эта рана не имела ничего общего с телом. Ллойд, закончив исцеление, не отошел сразу. Он медленно перевел взгляд на дядю, и в эту секунду Элайджа замер. Он увидел в глазах племянника то, что помнил на протяжении пяти столетий — взгляд, который прошивал его насквозь. В этих глазах сплелось невозможное: опыт древнего воина, прошедшего сквозь кровавые битвы; мудрость равного, который больше не ищет одобрения; и холодная, пугающая искра хаоса, свойственная лишь тем, кто видел изнанку бытия. Ллойд молчал. Он не читал нотаций, не требовал извинений, не пытался оправдать свое добродушие. Он просто смотрел, и в этой тишине Элайджа вдруг осознал всю пропасть между ними. Ллойд больше не был «мальчиком», которого нужно направлять. Он был силой природы — самодостаточной и пугающе спокойной. Элайджа искал в этом взгляде хоть какой-то намек на то, что всё еще можно вернуть назад, в те времена, когда он был для Ллойда авторитетом, но не нашел ничего, кроме зеркального отражения своей собственной совести. Ллойд продолжал молчать. Его лицо оставалось невозмутимым, как застывшее озеро, но Элайджа чувствовал, как этот взгляд взвешивает каждое его слово, каждое его действие за последние часы, за последние годы. В этой комнате, где сон Клауса охранялся преданностью сына, Элайджа вдруг почувствовал себя бесконечно маленьким. Он понял, что Ллойд простил его не потому, что он слаб, а потому, что он достаточно велик, чтобы не опускаться до уровня старых обид. И это понимание стало для Элайджи самым тяжелым наказанием из всех возможных. Хрупкий мост Ллойд, закончив исцеление, на секунду замер. Он уже собирался вернуться к своим делам, к недоубранным осколкам и тишине, которую он ценил сейчас превыше всего. Но его движение было прервано. Элайджа, всё ещё сидевший на стуле, медленно, почти с опаской протянул руку и мягко перехватил Ллойда за запястье. Это было не требование, не приказ, как пять минут назад. Это была немая просьба. Элайджа замер, затаив дыхание, ожидая ответа: оттолкнет ли его племянник, отвергнет ли окончательно, или в нем ещё теплится та семейная искра, которую Элайджа так боялся погасить своим эгоизмом? Ллойд не сразу обернулся. Он продолжал смотреть куда-то в сторону, словно собираясь с мыслями. В комнате стало совсем тихо — слышно было лишь размеренное дыхание спящего Клауса. Затем, без капли угрозы или былой ярости, Ллойд медленно сомкнул свои пальцы на запястье дяди. Он не отдернул руку. Он просто держал, позволяя этому контакту существовать. В этом жесте было признание: он всё ещё видел в Элайдже семью, несмотря на всё произошедшее. Ллойд наконец перевел взгляд. Сначала он посмотрел на их скрепление руки — на свои, полные скрытой силы, и на тонкие, аристократичные пальцы дяди, которые сейчас так отчаянно цеплялись за него. А затем медленно, с тяжелой, почти невыносимой честностью, поднял глаза на Элайджу. В этом взгляде не было снисхождения. В нем была печаль человека, который знает, что доверие — это тонкое стекло, которое уже дало трещину, но которое ещё можно удержать, если не сжимать слишком сильно. Элайджа, встретив этот взгляд, почувствовал, как в горле встал ком. Он искал в глазах Ллойда подтверждение того, что он не изгнан, и, кажется, нашел там крошечный, почти невидимый проблеск надежды. Ллойд не уходил. Он ждал. Он позволил дяде самому решить, как долго продлится этот момент, отдавая Элайдже право первому отпустить руку — право на сохранение остатков достоинства. Это была их «тихая капитуляция» перед лицом любви, которая оказалась сильнее их вековых гордынь. Тишина понимания Ллойд продолжал держать его за запястье, не отстраняясь и не ускоряя развязку. Он просто ждал. В этой тишине Элайджа понял всё: Ллойд знает, что между ними произошло, знает, какую боль он причинил, но он не требует оправданий. Он даёт ему возможность остаться человеком, а не загнанным в угол зверем. Элайджа почувствовал, как внутри него, под грудой многовековой вины и уязвленного эго, что-то наконец оттаяло. Он осознал, что любые попытки оправдаться, любые красивые фразы о «благородстве» или «высшем благе» сейчас будут звучать фальшиво и жалко. Они бы лишь разрушили ту хрупкую нить, которую Ллойд великодушно протянул ему сквозь пропасть. Элайджа медленно, почти бережно разжал пальцы. Он отпустил запястье Ллойда, не произнеся ни слова. В этом молчаливом жесте было больше покаяния, чем во всех слезных мольбах мира. Он просто принял свою долю вины, признал свою неправоту и согласился с тем, что этот момент — всё, на что он может рассчитывать сегодня. Ллойд спокойно кивнул, принимая этот безмолвный ответ. В его глазах не было ни победного блеска, ни тени злорадства — только спокойная готовность двигаться дальше. Он медленно отстранился, позволив Элайдже снова погрузиться в свои мысли. Элайджа остался сидеть на стуле, глядя на свои руки. Он чувствовал странное опустошение, которое, как ни странно, приносило облегчение. Мир больше не рушился. В комнате по-прежнему слышалось ровное дыхание спящего Клауса, и эта тишина, прежде казавшаяся ему пыткой, теперь стала для него единственным убежищем. Он понял, что «битву» за Ллойда он проиграл, но, возможно, именно это поражение было тем самым единственным способом для него самого наконец-то стать настоящей семьей, а не просто «наставником» или «лицемером». Он просто остался сидеть в полумраке, не нарушая покоя тех двоих, кто наконец-то обрел друг в друге то, что искали веками.***
«Прерванная жажда, ледяное предупреждение и хрупкий покой Клауса»
Клятва в темноте В номере мотеля стояла глубокая, давящая тишина, нарушаемая лишь ровным, исцеляющим дыханием спящего Клауса. Элайджа долго смотрел на спину племянника, который методично сгружал стеклянное крошево в миску. Наконец Древнейший вампир тихо, стараясь не разбудить брата, нарушил тишину: — Ллойд... Я должен извиниться перед тобой. То, что произошло минуту назад... моя реакция была глупой и опрометчивой. Я поддался старым страхам и совершил ужасную ошибку, посчитав, что ты вредишь Никлаусу. Мне искренне жаль. Ллойд на мгновение замер, но не обернулся. Он медленно опустил последний осколок, вытер руки полотенцем и бесшумной тенью скользнул к стулу, на котором сидел дядя. Элайджа даже не успел среагировать, как Ллойд оказался сзади него. Трибрид наклонился к самому уху Элайджи, и его обжигающее, тяжёлое дыхание заставило Древнего вампира внутренне напрячься. Ллойд заговорил леденящим, вкрадчивым шёпотом, от которого по комнате поползла аура первобытной угрозы: — Твои извинения ничего не значат, дядя. Я больше не верю ни единому твоему слову. Ты всегда ищешь повод, чтобы вонзить мне нож в спину. Запомни раз и навсегда: если ты ещё хоть раз попытаешься встать между мной и моим отцом, если твоя рука снова потянется к моему затылку... это будет наш последний бой. И поверь, из него ты уже не выйдешь живым. С каждым произнесённым словом клыки Ллойда со свистом удлинялись от дикого, пьянящего предвкушения долгожданной первородной крови. Он властно, мёртвой хваткой положил свои ладони на плечи Элайджи, намертво фиксируя его на стуле и не позволяя даже пошевелиться. Его челюсть уже была готова раскрыться над беззащитной шеей дяди. Шаги за дверью Но в самый критический момент, когда Ллойд уже едва сдерживал хищника, тихий скрип половиц в коридоре перебил всё. Шаги Кола, возвращающегося в номер, разорвали это смертельное напряжение. В ту же секунду клыки Ллойда мгновенно спрятались, а пальцы разжались. Трибрид моментально вернул себе маску абсолютного спокойствия. Как ни в чём не бывало, он выпрямился, развернулся и бесшумно ушёл в глубь комнаты к кровати отца, садясь рядом и поправляя одеяло на спящем Клаусе. Дверь тихо приоткрылась, и на пороге появился Кол. Он перевёл взгляд с Ллойда на бледного, тяжело дышащего Элайджу, который всё ещё сидел неподвижно, чувствуя, в какой волоске от гибели только что находился. — Ну и ну, — хмыкнул Кол, проходя внутрь и закрывая за собой дверь. — Что это у вас тут за похоронная атмосфера? Выглядите так, будто один из вас только что приговорил другого. Ллойд даже не посмотрел в их сторону, полностью сосредоточившись на покое Клауса и оставив дядей наедине с их собственными мыслями.
