«Глава 11. Мед для комаров»
9 июля 2026 г., 23:16
Прошло три часа. Клаус всё ещё спал, его дыхание было глубоким и спокойным. Элайджа, измученный паранойей, всё это время держал в кармане пиджака предусмотрительно припасенный флакон с донорской кровью. Он искренне надеялся, что этот «откуп» умилостивить племянника. Элайджа не понимал главного: для Ллойда это была лишь пресная вода. Его «наркотик» требовал именно первородного коктейля — крови Майклсонов, наполненной тысячелетней историей и силой.
Элайджа стоял у окна, глядя на ночные огни, и на секунду расслабился, почувствовав, как напряжение в плечах немного отпускает. Но тут же его прошиб ледяной пот. На шее, прямо у самой сонной артерии, он почувствовал горячее, обжигающее дыхание.
Ллойд. Снова.
Элайджа застыл, не смея даже повернуть голову, его рука машинально потянулась к флакону в кармане, как к последней надежде на спасение.
В этот момент дверь в гостиную с грохотом распахнулась.
— Ну что, голубки, как успехи в... — Кол, ввалившийся в комнату с очередной порцией язвительных комментариев, осекся на полуслове.
Картина была за гранью понимания: Ллойд стоял вплотную к Элайдже, его губы почти касались кожи на шее дяди. Но в ту же долю секунды, когда Кол замер, Ллойд молниеносно изменил траекторию движения. Вместо укуса последовал резкий, отчетливый хлопок — Ллойд с силой шлёпнул Элайджу по шее.
— Ай-ай-ай, дядя, — с насмешливой улыбкой проговорил Ллойд, глядя прямо на вошедшего Кола. — Комары к тебе липнут, как пчелы к меду. Ты бы поосторожнее, а то так и до анемии недалеко.
Элайджа, который за эти секунды успел пережить пять сердечных приступов, стоял бледный, как полотно, сжимая в кармане бесполезный флакон. Ллойд, не удостоив Кола даже взглядом, развернулся и, едва заметно скривив губы, направился прочь из гостиной.
«Кол...» — пронеслось в голове Ллойда, пока он шел к выходу. — «Ты уже второй раз за вечер портишь мне десерт. Не надейся, что в следующий раз я буду столь же любезен».
Кол переводил ошарашенный взгляд с одного брата на племянника, явно чувствуя, что пропустил что-то очень пикантное и очень опасное.
Слишком скучно, чтобы кусать
Элайджа не выдержал. Паранойя, вызванная тремя часами ожидания удара в спину, взяла верх над его хваленым терпением. Решительно шагнув в комнату Ллойда, он был готов ко всему: к угрозам, к драке, к холодному игнорированию.
— Ллойд, довольно! — голос Элайджи звучал как натянутая струна. — Объясни мне, что за чертовщина происходит? Почему ты ведёшь себя так, будто я... будто я твой обед? Я требую откровенного разговора прямо сейчас!
Ллойд, который до этого момента лежал на кровати с закрытыми глазами, не шелохнулся. Внутри него кипела чистая, кристально-чистая лень. Сейчас он чувствовал себя сытым (пусть и не тем, чем хотелось бы) и абсолютно апатичным. Желание «поиграть» с дядей, как с десертом, исчезло — это стало слишком предсказуемо, слишком просто и, честно говоря, до тошноты скучно.
Ллойд медленно приоткрыл один глаз и смерил Элайджу таким взглядом, будто тот был назойливым насекомым, которое мешает спать.
— Дядя, ты серьезно? — пробормотал Ллойд, даже не приподнимаясь с подушки.
Он лениво вытянул руку, сложил пальцы «пистолетиком» и выразительно покрутил ими у виска, глядя на Элайджу так, будто тот нес полную околесицу.
— Ты либо сходишь с ума от недосыпа, либо тебе пора завести хобби поинтереснее, чем следить за мной, — протянул он, снова закрывая глаза. — Я вообще не понимаю, о чем ты бредишь. Скука смертная. Уйди, дай поспать, пока Клаус не проснулся.
Элайджа застыл посреди комнаты, сжимая в кармане тот самый флакон с кровью. Его лицо — эталон выдержки и достоинства — медленно окрашивалось в пунцовый цвет от осознания того, что его великий, устрашающий племянник просто... не считает его даже достойным серьезного конфликта.
Печать Темного принца
Элайджа застыл, не в силах поверить в такое вопиющее пренебрежение. Его лицо полыхало от ярости — еще секунда, и Древний вампир был готов сорваться, чтобы наконец прояснить границы дозволенного.
Ллойд, услышав, как дыхание дяди стало рваным и тяжелым от сдерживаемого гнева, лениво приподнял бровь. Он нехотя приоткрыл глаза и с тихим, раздраженным вздохом протянул:
— Ну, сказал бы сразу, что тебя нужно укусить, чего ты так распинаешься? Только время зря тратишь.
В ту же наносекунду, быстрее, чем Элайджа успел моргнуть, Ллойд исчез с кровати и материализовался прямо у него за спиной. Древний даже не успел среагировать, как Ллойд, не прибегая к клыкам, лениво прикусил его за шею обычными человеческими зубами. Это было болезненно, неожиданно и унизительно — на коже Элайджи отчетливо проступил идеальный полукруг от следов зубов, хотя рана даже не начала кровоточить.
Ллойд отстранился, довольно потирая кончик носа тыльной стороной ладони. Он критически осмотрел «свою работу» на коже дяди, словно художник, который только что закончил набросок.
— Хм, — проворчал он, надув губы. — Чуть-чуть нужно было левее, маловато эстетики. Ну... сойдет на «пять с плюсом».
Не дожидаясь ответа, Ллойд с самым невозмутимым видом вернулся на кровать, натянул одеяло до подбородка и снова закрыл глаза, полностью игнорируя то, что Элайджа сейчас стоит перед ним с полным спектром эмоций — от шока до желания придушить племянника собственным галстуком.
Элайджа так и остался стоять, чувствуя, как место укуса неприятно ноет. Он был в ярости, он был унижен, но в глубине души... это странное действие Ллойда почему-то внезапно выбило всю почву у него из-под ног.
Щедрый дядя
Элайджа, всё ещё чувствуя ноющее место укуса, на ватных ногах подошёл к зеркалу в углу комнаты. Увидев чёткий, идеально ровный полукруг следов на своей безупречной коже, он шумно выдохнул и резко обернулся к кровати, где Ллойд уже почти погрузился в сон.
— Невыносимый мальчишка! — в сердцах бросил Элайджа, не зная, смеяться ему или плакать. — Тебе пятьсот лет! Веди себя соответственно!
Ллойд даже не открыл глаз. Он лениво выставил руку в сторону, сложив пальцы «уточкой» и имитируя открывающийся рот, и проворчал, не меняя интонации:
— Бла-бла-бла... пятьсот лет, бла-бла-бла... Ой, ты ещё говорил? Продолжай, дядя, это так увлекательно.
Элайджа почувствовал, как его идеальный галстук вдруг стал напоминать удавку. Он нервно дернул его, ослабляя узел, и прошипел:
— Ты снова стал тем невыносимым, избалованным мальчишкой, каким был, когда тебе ещё и пятидесяти лет не исполнилось!
Ллойд наконец соизволил приоткрыть один глаз. Он медленно приподнял бровь, глядя на Элайджу с насмешливым интересом.
— Пятьдесят? — протянул он с притворным удивлением. — Оу, а я-то думал, я хотя бы до ста дотянул в твоих глазах. Ну надо же, какой я был «взрослый»... — он картинно вздохнул. — А сколько мне сейчас? Ой, прости, я забыл, у меня же всё-таки пятьсот лет за плечами! Спасибо за комплимент, ты такой щедрый дядя.
Он снова перевернулся на бок, накрывшись одеялом с головой, оставив Элайджу в полной тишине наедине со своим галстуком и осознанием того, что перед ним сидит не великий древний воин, а самый вредный подросток в истории вампиров.
Развалины сердца
Элайджа почувствовал, как внутри него что-то надломилось. Терпение, которое он годами хранил для Майклсонов, испарилось. Он сделал шаг к кровати, его голос перестал дрожать от ярости — теперь он звучал как приговор, холодный и беспощадный.
— Племянник, прекрати! — рявкнул Элайджа, и в комнате словно похолодало. — Иметь хоть каплю совести! Ты ведёшь себя как безумец, пока твоя жизнь превращается в пепел. У тебя погибли дети, Диана и Питер... Ты чуть не задушил своего старшего сына! Ты разрушил дом, ты ударил жену до потери сознания... Ты вообще хоть раз поинтересовался, жива ли Эмили?! Как она?!
Ллойд, который до этого лениво отшучивался, резко дернулся. Его глаза, в которых секунду назад плясали насмешливые искры, вдруг стали пустыми и мертвыми, как два куска обсидиана. Он сел на кровати, и аура вокруг него сгустилась до такой степени, что воздух в комнате стал тяжелым.
— Мне плевать, — голос Ллойда был тихим, ровным и пугающе спокойным. — Слышишь? Мне плевать на всё. На дом, на детей, на Эмили.
Элайджа открыл рот, чтобы возразить, но Ллойд перебил его, поднявшись с кровати. Его движения были хищными, преисполненными какой-то звериной боли.
— Я подаю на развод, — чеканя каждое слово, произнес Ллойд, глядя Элайдже прямо в глаза. — Семейная жизнь, очаг, «любящий муж и отец»... Для моего гнилого сердца это не моё. Никогда не было моим. Я просто играл роль, дядя, а теперь... теперь я устал притворяться, что во мне осталось хоть что-то человеческое. Оставь меня в покое.
Ллойд развернулся и подошёл к окну, спиной к Элайдже. Его плечи были напряжены так, будто он готов был в любую секунду разнести этот номер в щепки. Элайджа стоял за его спиной, осознавая страшную истину: он только что заставил Ллойда признаться в том, что тот сам в себе боялся до конца осознать.
Последнее предупреждение
Элайджу переклинило. Весь его многовековой самоконтроль треснул, как пересохшая глина. Он резко сократил дистанцию, его пальцы, словно стальные тиски, впились в плечи Ллойда. Он с силой тряхнул его, надеясь встряхнуть не только тело, но и остатки здравого смысла, затуманенного тьмой.
— Эмили любит тебя, идиот! — прошипел Элайджа, впечатывая слова в лицо племяннику. — Она проходит через ад, пытаясь достучаться до того человека, которым ты когда-то был! Очнись!
Ллойд замер. В комнате стало настолько тихо, что, казалось, можно услышать, как замедляется пульс у спящего в соседней комнате Клауса. Глаза Ллойда налились первобытной яростью, а клыки, без всякого предупреждения, вытянулись, едва не разрывая нижнюю губу.
Он не просто посмотрел на Элайджу — он буквально прожег его взглядом, полным холодной, нечеловеческой угрозы.
— Убери. Свои. Руки, — прошипел Ллойд, и его голос вибрировал от сдерживающего зверя. — Пока я тебе не откусил что-то лишнее. Потому что ты сегодня уже третий раз лезешь мне под горячую руку, и, клянусь, мой аппетит только растет. Ты сегодня так и просишь, дядя. Так и просишь, чтобы я перестал играть в «приличного племянника».
Ллойд рванулся, сбрасывая руки Элайджи с такой силой, что Древний вампир пошатнулся и отступил на шаг. Ллойд выпрямился, возвышаясь над ним, и его аура сейчас была настолько подавляющей, что даже стены комнаты, казалось, начали вибрировать от исходящего от него хаоса.
Элайджа застыл, тяжело дыша. Он понял: сейчас он перешел черту, за которой слова больше не имеют веса. Перед ним больше не было того избалованного мальчишки, с которым он спорил пять минут назад. Перед ним стоял настоящий хищник, который только что дал ему финальное предупреждение.
Последний аргумент
Элайджа, который за эти часы уже был доведен до ручки, не собирался отступать. Когда Ллойд угрожающе зашипел, Древний среагировал мгновенно. Он перехватил руку племянника, выкрутил её назад и с глухим стуком прижал Ллойда лицом к стене. Они были одного роста, и теперь их разделяли лишь сантиметры, пропитанные взаимной ненавистью.
— Вот ублюдок... — прохрипел Ллойд, пытаясь вырваться, но хватка Элайджи была стальной.
Ллойд яростно дергался, чувствуя, как злость затапливает его разум. Понимая, что грубой силой не выбраться, он пошел на крайние меры. Резким, расчётливым движением Ллойд ударил Элайджу затылком прямо по носу. Раздался неприятный хруст, Элайджа от неожиданности и резкой боли пошатнулся, хватка ослабла.
Ллойд не терял ни секунды. Он молниеносно рванул, перехватывая инициативу, и сбил дядю с ног. Через секунду они оба уже были на полу: Ллойд навис сверху, уперев руки в пол по обе стороны от головы Элайджи. Его левая нога оказалась плотно прижата к бедру дяди, а правая заблокировала движение посередине. Тяжелое, рваное дыхание наполнило комнату. Ситуация была до абсурда неловкой и вызывающе интимной.
И именно в этот момент — конечно же, как по закону подлости — дверь в комнату с треском открылась.
На пороге застыл Кол. Его глаза расширились, а на лице застыла маска полнейшего недоумения. Он переводил взгляд с Ллойда, который буквально впечатал Элайджу в пол, на их «замысловатую» позу.
В голове Кола пронеслась только одна мысль: «Я сошел с ума, или я только что зашел в самый неподходящий момент в истории этой семьи?»
Ллойд и Элайджа замерли. Взгляды дяди и племянника встретились — в них читалось не только напряжение боя, но и общий ужас перед тем, как глупо всё это выглядит со стороны.
Ллойд отскочил от Элайджи, как ошпаренный, моментально вскакивая на ноги и поправляя сбитую рубашку. Элайджа, тяжело дыша, медленно поднялся, потирая нос, и бросил на Кола такой взгляд, от которого у любого другого вампира пошла бы кровь из глаз.
— Кол, — прорычал Ллойд, пытаясь придать голосу хоть немного невозмутимости, — ты стучаться не пробовал? Или у тебя сегодня мания на входы в самый «удачный» момент?
Советы от Кола
Кол стоял в дверях, картинно прислонившись к косяку и скрестив руки на груди. Его взгляд, полный ехидства, медленно скользил по взъерошенному Ллойду и Элайдже, который судорожно пытался вернуть своему пиджаку прежний вид.
— Племянник, — протянул Кол с самым невинным видом, — ты бы хоть табличку на дверь вешал: «Не беспокоить, идет процесс воспитания... или развращения?». А то ведь момент крайне неподходящий. Кхм...
Он сделал театральную паузу, наслаждаясь тем, как краснеет (пусть даже чисто символически для вампира) лицо Элайджи.
— Знаете, если уж решили устроить «семейные разборки» в такой близости, то хоть бы на кровать легли, — усмехнулся Кол, кивнув на старую мебель. — И, ради всего святого, раз уж так горячо... вы это, хоть предохраняйтесь, что ли? А то мало ли, какие «семейные узы» у вас тут крепнут.
Ллойда передёрнуло. Его аж затрясло от отвращения и ярости — не из-за того, что Кол их застукал, а из-за того, как именно тот это интерпретировал. Для Ллойда, который только что пытался доказать свою силу и холодность, эти пошлые шуточки были хуже любого удара в спину.
Он почувствовал, как внутри снова закипает тот самый первобытный голод — теперь уже смешанный с желанием просто испепелить Кола на месте.
— Кол... — прошипел Ллойд, делая шаг вперед, его пальцы непроизвольно сжались в кулаки, а глаза начали менять цвет. — Если ты сейчас же не заткнешься, я сделаю так, что твои последние секунды жизни пройдут в попытках понять, где у тебя заканчивается шея и начинается... ну, ты понял.
Элайджа, который до этого момента был в шоке, наконец обрел дар речи. Он выпрямился, поправил галстук и ледяным, как айсберг, тоном произнес:
— Кол, твои фантазии выходят за рамки приличия даже для члена нашей семьи. Убирайся. Живо.
Игры с огнем
Кол, словно не замечая смертоносного взгляда Элайджи, картинно приподнял бровь и с интересом перевел взгляд на брата.
— Член семьи? Ох, Элайджа, ты как всегда, до ужаса прямолинеен, — Кол расхохотался, хотя в его глазах плясали опасные огоньки. — Вы тут так страстно кувыркались на полу, что я почти уверен — вы хоть не собирались меряться, у кого из вас... больше? А то ведь семейные стандарты, знаешь ли, дело такое...
Ллойд вскипел. Его тело напряглось, как струна перед разрывом, вены на висках пульсировали, а из горла вырвался низкий, гортанный рык. Он рванулся вперед, готовый в один прыжок оказаться у горла Кола, но путь ему преградила рука Элайджи.
Древний уверенно, но крепко сжал плечо племянника. Поначалу Ллойд дернулся, пытаясь сбросить руку и все-таки добраться до обидчика, но хватка Элайджи была непреклонной — это был не просто жест, это был приказ остановиться. Ллойд почувствовал странный, почти гипнотический эффект этой хватки, его ярость на секунду притупилась. Он тяжело выдохнул, выпустил воздух из легких и обмяк, позволив дяде самому разобраться с «проблемой».
Элайджа сделал шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума. Его голос упал до низкого, угрожающего шепота, от которого даже у Кола, кажется, пробежал холодок по спине.
— Кол, — процедил Элайджа, не сводя с него глаз, — твое присутствие в этой комнате стало невыносимым ровно три минуты назад. У тебя есть ровно пять секунд, чтобы исчезнуть, пока я не решил, что твое чувство юмора — это неизлечимое заболевание, требующее хирургического вмешательства. Раз. Два...
Кол, видя, что шутки закончились, а Элайджа настроен максимально серьезно, поднял руки в примирительном жесте, хотя на губах все еще играла дерзкая улыбка.
— Окей-окей, я понял! Никаких сравнений, никаких шуток. Скучные вы стали, просто жуть, — он медленно попятился к выходу, подмигнув Ллойду, который сверлил его ненавидящим взглядом. — Но имейте в виду, я все еще уверен, что вы переигрываете!
Когда дверь за Колом захлопнулась, в комнате повисла тяжелая, звенящая тишина. Элайджа не убрал руку с плеча Ллойда, а тот даже не пытался отстраниться.
Тишина после бури
Когда шаги Кола затихли в коридоре, воздух в комнате перестал быть наэлектризованным. Ллойд, всё ещё чувствуя на плече тяжелую ладонь Элайджи, медленно перевел взгляд на дядю. В его глазах больше не было первобытной ярости — только бесконечная, гнетущая усталость.
Ллойд коротко и резко передернул плечом, сбрасывая руку Элайджи. Ни слова не говоря, он развернулся и, не делая ни шага, просто рухнул на кровать, как будто из него внезапно выкачали всю силу.
Он уткнулся лицом прямо в подушку, скрестив руки на груди. Эта поза была по-детски уязвимой, но в то же время — абсолютно закрытой от всего мира. Он выглядел как «Темный принц», который решил, что на сегодня с него хватит королевских дел, битв и даже ехидных дядюшек.
Ллойд лежал неподвижно, лишь его плечи едва заметно вздрагивали от тяжелого, размеренного дыхания. Казалось, он хотел просто раствориться в мягкой ткани подушки и исчезнуть, чтобы не видеть ни Элайджу, ни его «флакончики с кровью», ни Кола с его неуместными шутками.
Элайджа остался стоять посреди комнаты, глядя на эту нелепую, свернувшуюся фигуру. Его собственный гнев растворился, оставив после себя лишь горькое осознание того, насколько глубоко ранен этот «мальчишка» внутри пятисот летнего монстра.
Тишина в комнате стала почти осязаемой. Элайджа не решался подойти, боясь спугнуть этот момент шаткого спокойствия, который наступил так неожиданно.
Разговор с подушкой
Элайджа тяжело вздохнул, поправил манжеты, которые изрядно помялись в ходе их недавней «борьбы», и медленно, с присущим ему достоинством, опустился на край кровати. Матрас под ним едва заметно прогнулся.
Ллойд не шелохнулся. Он лежал так тихо, что если бы Элайджа не чувствовал его пульс — редкий, медленный, мощный — он бы мог подумать, что племянник действительно уснул.
— Ллойд, — негромко начал Элайджа, глядя куда-то в сторону окна, где уже начинало светать. — Я знаю, что ты не спишь. И я знаю, что ты предпочёл бы сейчас, чтобы я просто исчез. Но я не могу оставить всё так, как есть.
Он сделал паузу, ожидая хоть какой-то реакции, но Ллойд лишь сильнее вжался лицом в подушку.
— Твои действия сегодня... — Элайджа запнулся, подбирая слова. — Это не просто юношеский бунт. Ты пытаешься разрушить всё вокруг себя, чтобы заглушить то, что происходит внутри. Но от самого себя ты не сбежишь, даже если сменишь статус в «заморожено» на «в процессе».
Ллойд всё ещё молчал, но Элайджа видел, как сжались его кулаки, впившись в ткань наволочки.
— Я не пытаюсь читать тебе морали, — продолжил Элайджа, чуть понизив голос. — Я просто хочу, чтобы ты знал: что бы ты ни натворил — будь то с домом, с семьей или со мной — это не делает тебя окончательно «гнилым». Ты всё ещё здесь. Ты всё ещё чувствуешь ярость. А значит, ты всё ещё жив.
Элайджа осторожно положил руку на плечо Ллойда — на этот раз без всякого давления, просто жест поддержки.
— Можешь и дальше притворяться спящим. Можешь даже проклинать меня про себя. Но я никуда не уйду, пока мы не договоримся. Ты — Майклсон, Ллойд. А Майклсоны не прячутся в подушках, когда мир идет ко дну.
Ллойд продолжал лежать неподвижно, но его дыхание на секунду сбилось. Он был в ярости, он хотел послать дядю подальше, но слова Элайджи — такие правильные, такие невыносимо спокойные — проникали сквозь броню его апатии, раздражая сильнее, чем любая насмешка Кола.
Сигнализация на шее
Ллойд медленно выдохнул, его плечи расслабились, и он, вопреки своим же ожиданиям, перекатился на спину. Он не смотрел в потолок, он смотрел прямо в лицо Элайдже. Его взгляд был тяжелым, пронизывающим, словно он пытался найти в глазах дяди ответ на вопрос, на который сам не знал ответа. Он молчал, и эта тишина была громче любого крика — он словно гипнотизировал Элайджу, заставляя того почувствовать всю тяжесть своей «гнилой» души.
Элайджа, который привык быть тем, кто управляет ситуацией, вдруг почувствовал себя неуютно под этим взглядом. Он кашлянул, пытаясь сбросить наваждение, и его голос прозвучал чуть тише, чем он планировал:
— Не смотри на меня так, Ллойд. Это не помогает. Я, честно говоря, уже не знаю, что с тобой происходит и какой демон овладел тобой на этот раз.
Ллойд продолжал молчать, лишь чуть прищурившись, и в уголках его губ промелькнула едва заметная, почти болезненная усмешка. Элайджа не выдержал, отвел взгляд в сторону и, слегка нервно поправив воротник, пробормотал то, что крутилось у него в голове всё это время:
— Пожалуй, мне пора смириться с тем, что с такой «семейной близостью» мне скоро придется носить на шее сигнализацию, чтобы хоть как-то обезопасить свою сонную артерию от твоих нападок.
Ллойд хмыкнул, и этот звук прозвучал почти по-человечески, без яда. Он наконец отвел взгляд, глядя в пустоту, и в комнате снова стало тихо, но уже без той разрушительной агрессии, что была минуту назад. Кажется, «сигнализация на шее» была единственным, что сегодня могло их рассмешить в этом безумии.
Запретный нектар
Ллойд медленно перевел взгляд обратно на Элайджу. В его глазах снова зажглись те самые холодные, искрящиеся огоньки, но теперь в них читалась не ярость, а какое-то опасное, хитрое веселье. Он лениво подложил руки под голову, принимая расслабленную позу, хотя во всем его теле чувствовалось напряжение дикого зверя.
Элайджа, который не привык оставлять вопросы без ответов, подался вперед. Его лицо выражало искреннюю озадаченность, смешанную с тенью подозрения.
— А теперь, Ллойд, серьезно, — произнес он, понизив голос до доверительного шепота. — Давай отбросим шутки и гнев. Что именно сегодня заставляет тебя так настойчиво «охотиться» на мою шею? Это ведь не просто каприз и не просто способ довести меня до белого каления. Ты ведёшь себя так, будто тебе жизненно необходимо что-то от меня получить.
Ллойд молчал. Он смотрел на Элайджу, изучая каждое движение его мимических мышц. Внутри него разливалось приятное, дурманящее тепло от того самого «наркотика», который он скрывал в кармане — вампирская кровь. Она манила, она обещала силу, она была слаще любого человеческого или животного источника, к которому он привык.
Он ни за что не раскроет свою тайну. Элайджа — аналитик, он сразу поймет, что это за игра, и тогда начнется настоящая лекция о правилах, морали и опасностях такого «зависимого» питания.
— Ты слишком много думаешь, дядя, — протянул Ллойд с ленцой в голосе, нарочно избегая прямого ответа. — Может, я просто хочу почувствовать, как дрожит самый гордый из Древних, когда чувствует клыки у горла? Это ведь такой редкий аттракцион.
Ллойд едва заметно улыбнулся — его «наркотик» придавал ему уверенности, делая его голос глубже и притягательнее.
— А может, — добавил он, не сводя с Элайджи изучающего взгляда, — я просто ищу лучший способ напомнить тебе, что в этом доме правила устанавливаешь не ты. Тебе не обязательно знать почему. Тебе достаточно просто... помнить об этом.
Ллойд отвернулся, снова закрывая глаза. Он знал, что Элайджа сейчас сидит рядом, мучимый догадками, и эта мысль доставляла ему почти такое же удовольствие, как и сама кровь, пульсирующая в его венах.
Тишина у изголовья
Элайджа открыл рот, чтобы ответить, но Ллойд не дал ему шанса. В одно мгновение он перестал играть роль ленивого подростка и превратился в сгусток раздражения. Он рывком поднялся с кровати, едва не задев Элайджу плечом, и быстрым, резким шагом направился к выходу.
— Ллойд, мы еще не... — начал было Элайджа, но захлопнувшаяся с оглушительным грохотом дверь перебила его на полуслове.
Ллойд вышел в коридор, чувствуя, как внутри всё ещё кипит остаточный адреналин. Ему нужно было место, где никто не будет читать нотации, никто не будет обсуждать его «гнилое сердце» и никто не будет смотреть на него с жалостью.
Он без стука вошёл в комнату отца. Здесь было тихо, почти стерильно, лишь мерное дыхание Клауса нарушало тишину. Ллойд прошел к кровати, на которой спал отец, и, не включая свет, бесшумно опустился на стул возле изголовья.
В полумраке лицо Клауса выглядело спокойным, почти беззащитным — зрелище, которое Ллойд видел редко. Он уставился на спящего, скрестив руки на груди. В этом присутствии отца он нашел то, чего ему так не хватало в разговоре с Элайджей: здесь не нужно было ничего доказывать, здесь не нужно было «предохраняться» от сарказма или оправдывать свои поступки.
Ллойд прислонился затылком к спинке стула и закрыл глаза, чувствуя, как ярость, которая мучила его весь вечер, наконец начинает отступать, оставляя после себя лишь холодную, привычную пустоту.
— Ты хотя бы не задаешь дурацких вопросов, отец, — тихо прошептал он в темноту, почти не размыкая губ. — Надеюсь, во сне у тебя всё намного интереснее, чем в этой реальности.
Он сидел в полной тишине, прислушиваясь к каждому вздоху Клауса, чувствуя себя странно — как будто только здесь, в тени самого опасного из Древних, он мог позволить себе быть просто самим собой, без масок и защитных шипов.
Тепло изумруда
Ллойд сидел в глубокой задумчивости, глядя в темноту, когда внезапное, пусть и слабое движение заставило его вздрогнуть. Он почувствовал, как тяжелая, привычно властная ладонь спящего отца медленно опустилась ему на колено. Клаус даже во сне, казалось, инстинктивно искал присутствие своего «наследника».
Сердце Ллойда, которое весь вечер было заковано в броню холода и безразличия, пропустило удар. Он медленно опустил взгляд на руку отца. В этом жесте не было ни угрозы, ни требования — только тихая, почти подсознательная связь между двумя хищниками.
Ллойд осторожно, словно боясь, что это видение растворится, накрыл ладонь Клауса своей. Его собственные пальцы, еще недавно сжимавшиеся в кулаки в ярости на Элайджу, теперь двигались с нежностью, которую он скрывал от всего мира. Он чуть сжал ладонь отца, давая понять: «Я здесь».
И в этот же миг произошло нечто удивительное. Между ними, в месте их соприкосновения, разлилось мягкое, пульсирующее сияние. Живое, теплое, изумрудное свечение начало медленно «дышать», переливаясь под их кожей. Это был не просто магический эффект — это был свет самой сути их связи, глубокой и древней, которая до сих пор горела внутри них, несмотря на все разрушения и потери.
Ллойд затаил дыхание. В этом изумрудном пульсе было всё, чего он не мог сказать словами: и его боль от утраты детей, и его отчаяние, и та скрытая любовь к отцу, которую он так тщательно прятал за маской «Темного принца». На мгновение в комнате стало так тепло, что холодные стены перестали давить, а гниль в его сердце, о которой он кричал Элайдже, показалась уже не такой безнадежной.
Немой диалог
Изумрудное свечение разливалось по комнате, окрашивая тени в мягкие, успокаивающие тона. Ллойд замер, боясь пошевелиться, завороженный этим светом, который будто вытягивал из него часть той невыносимой тяжести, что давила на него весь день.
Вдруг рука Клауса, до этого просто лежавшая на колене сына, дрогнула. Клаус, не открывая глаз, медленно перевернул ладонь вверх и крепко, уверенно сжал руку Ллойда в ответ. Его пальцы сомкнулись на руке сына с той самой силой, которая была свойственна только ему — силой защиты и собственничества, но сейчас в ней не было ни капли тирании.
Это было признание. Клаус осознавал присутствие Ллойда, он чувствовал его боль, его метания и его немой крик о помощи. Это был диалог на другом уровне — уровне душ, которые за века привыкли понимать друг друга без лишних слов.
Изумрудный свет между ними стал ярче, пульсируя в унисон с их сердцами. Ллойд почувствовал, как по этой магической нити от отца к нему передается странное чувство спокойствия, словно Клаус говорил: «Я здесь. Мы всё еще здесь. И пока это так, мир может рушиться, но мы устоим».
Ллойд опустил голову, прислонившись лбом к краю кровати. Слезинка, которую он так долго сдерживал перед Элайджей, сорвалась с ресниц и упала на их сплетенные руки, растворяясь в изумрудном сиянии. Он не хотел, чтобы этот момент заканчивался. Впервые за долгое время ему не нужно было ничего доказывать, не нужно было быть «невыносимым мальчишкой» или «Темным принцем». Он просто был сыном, который держал за руку своего отца, находясь в эпицентре бури, которая всё еще бушевала снаружи, но больше не могла коснуться их здесь.
***
«Когда ломается дух: Крики во сне, предвзятый суд Древнего и тихое утро в мотеле»
Крик в темноте В глухом лесном лагере, укрытом густыми тенями столетних деревьев, Максим метался на спальном мешке. Его лоб покрылся крупными каплями холодного пота. В его сознании разворачивался жуткий, разрывающий душу кошмар: маленькие Диана и Питер стояли в кольце тумана, их бледные лица были испачканы кровью, а мёртвые глаза смотрели с немым упрёком. «Ты бросил нас, Макс... Ты сбежал... Это твоя вина...» — эхом раздавались их голоса. Юноша резко распахнул глаза и сел, судорожно хватая ртом воздух. Его трясло. Он чувствовал, как его волчий дух ломается и крошится под не подъёмным весом этого горя. Ансель, дежуривший у затухающего костра, мгновенно заметил состояние внука. Старый волк молча подошёл, положил тяжёлую ладонь на подрагивающее плечо Максима и тихо, но твёрдо скомандовал: — Вставай, Макс. Одевайся. Мы уходим на прогулку. Они отошли в глубь чащи, подальше от спящего лагеря. Развернувшись к парню, Ансель скинул куртку и встал в боевую стойку вожака: — Твоя боль сжирает тебя изнутри, а волку нужно действие. Нападай. Бей меня со всей силы, выплесни эту ярость и горе, иначе они уничтожат тебя. Максим глухо зарычал, его глаза вспыхнули золотом, и он с криком боли ринулся на деда, переводя свои душевные муки в яростный, честный спарринг в ночном лесу. Искажённая правда А в это время в загородном мотеле Ллойд неподвижно сидел на стуле у постели спящего Клауса, охраняя его покой. Элайджа и Кол, стараясь не шуметь, тихо вышли на узкий балкон номера, прикрыв за собой скрипучую дверь. Ночная прохлада приятно освежала лицо, но атмосфера между братьями была накалена до предела. Элайджа, всё ещё ощущая фантомное жжение на плечах от недавней хватки племянника, опёрся о перила и неприязненно выдохнул. Повернувшись к Колу, он заговорил ледяным, полным глубокого предубеждения тоном: — Кол, этот мальчишка окончательно сошёл с ума. Его тёмная суть поглотила его. Знаешь, что он прошипел мне на ухо до твоего прихода? Ллойд хочет подать на развод с Эмили. Ему теперь абсолютно плевать на неё, плевать на погибших Диану и Питера. В нём не осталось ни капли скорби, только жажда разрушения и слепая гордыня. Он видит в нас врагов и готов перешагнуть через трупы собственной семьи. Кол внимательно посмотрел на брата, нахмурившись. Он слишком хорошо знал, как Элайджа умеет трактовать чужую ярость через призму собственного страха, но промолчал, понимая, что в этой семье назревает новый, куда более опасный раскол. Пробуждение вожака Ближе к самому рассвету, когда первые бледные лучи солнца едва коснулись грязного окна мотеля, Клаус медленно открыл глаза. Он сделал глубокий вдох и с удивлением обнаружил, что в груди больше ничего не хрустит и не болит. Благодаря мощной, чистой изумрудной магии Ллойда его первородное тело полностью исцелилось, а регенерация завершила свою работу. Клаус аккуратно приподнялся на кровати и перевёл взгляд в сторону. Ллойд так и не ложился — он уснул прямо на стуле, уронив голову на грудь и скрестив руки. Его лицо сейчас выглядело непривычно спокойным, беззащитным и измученным. Первородный гибрид тепло, с отеческой гордостью улыбнулся. Он бесшумно поднялся с матраса, стараясь не издать ни звука, чтобы не потревожить чуткий сон трибрида. Заметив на тумбочке аккуратно сложенную чистую футболку, которую Ллойд приготовил для него, Клаус взял её. Вещь идеально подошла — они действительно стали одного плотного, мощного телосложения. Набросив футболку сына на свои широкие плечи, Клаус подошёл к окну, чувствуя, как силы возвращаются к нему, и готовый вместе с Ллойдом встретить любые новые удары судьбы.***
«Общая чаша слёз: Горькие признания, исцеление Кастиэля и белый дуб в лесной чаще»
Утешение для трибрида Ллойд резко, со вздохом проснулся на неудобном стуле, его волчьи рефлексы заставили его мгновенно напрячься, но увиденная картина заставила его замереть. Перед ним стоял Клаус — полностью здоровый, крепкий, одетый в его собственную чистую футболку. Первородный гибрид мягко, с бесконечной отцовской нежностью обнял сына за плечи, притягивая к себе, и тихо, но уверенно заговорил: — Я всё слышал, Ллойд. Слышал краем уха бредни Элайджи на балконе. И я хочу, чтобы ты знал: я не верю ни единому его слову. Я знаю, как сильно ты страдаешь по Диане и Питеру. И знаю, как сильно ты любишь Эмили. А всё, что ты наговорил Элайдже в темноте... это кричала твоя невыносимая боль, сын, а не ты сам. Я знаю тебя. И я рядом. Эти слова подарили Ллойду то самое долгожданное, спасительное утешение, в котором он нуждался больше всего на свете. Защитная броня Древнего трибрида рухнула. Ллойд бессильно уткнулся лицом в плечо отца, и из его изумрудных глаз градом потекли горячие слёзы. Плечи парня судорожно затряслись, и он надрывным, разбитым шёпотом проговорил: — Папа... Я больше так не могу... Я правда хочу развод. Я уничтожил всё. Клаус ничего не ответил на это, лишь помрачнел и обнял сына ещё чуть крепче, баюкая его в своих руках и заслоняя от всего мира. Пламя и пепел в чаще В это же время в лесу обессиленный жестоким спаррингом Максим обессиленно упал на сырую траву рядом с Анселем. Тяжело дыша, юноша признался деду, озвучивая свой самый главный страх: — Дедушка... Я больше всего на свете боюсь возвращаться к отцу. Я боюсь... боюсь увидеть в глазах Ллойда разочарование. Я подвёл его. Подвёл как старший сын. Ансель тяжело вздохнул, садясь рядом, и посмотрел на верхушки деревьев: — Ллойд сам совершал слишком много страшных ошибок в своей молодости, Макс. Он прошёл через такой ад и безумие, что поймёт твою боль как никто другой. Он не разочарован в тебе. Он напуган так же, как и ты. Максим, не выдержав, прикрыл глаза рукой, и по его щекам потекли беззвучные слёзы. Старый волк лишь сочувственно опустил голову, разделяя с внуком его скорбь. Осколки разбитого брака В лагере беглецов царила гнетущая тишина. Миа, Хоуп, Адриан и Феликс ещё спали под плащами. Эмили одиноко сидела на поваленном бревне, у её ног преданно лежал Рекс, тихо, жалобно поскуливая и утыкаясь носом в её колени. Эмили медленно повернула голову и вздрогнула, обнаружив, что рядом с ней на бревне сидит Кастиэль. Ангел все эти часы молча, со скорбью в синих глазах наблюдал за страшным расколом этой некогда счастливой семьи. — Я больше не хочу его видеть, Кас, — мёртвым, опустошённым голосом проговорила Эмили, глядя в пустоту. — Я хочу развода. С меня хватит этой крови. Кастиэль ничего не сказал. Он лишь с глубоким состраданием перевёл взгляд на измученную женщину, поднял руку и мягко приложил ладонь к её лбу. Чистая благодать ангела заставила рану от удара на голове Эмили мгновенно затянуться, снимая физическую боль. Эмили судорожно всхлипнула. Кастиэль печально опустил голову, разделяя её горе, но не ушёл, оставаясь её безмолвным защитником. На краю лабиринта Чуть дальше в лесной гуще, скрытая от чужих глаз, стояла Луна. В её дрожащих руках был зажат смертоносный кол из белого дуба — оружие, способное оборвать жизнь Первородного. Не в силах вынести гибель своего ребёнка, она уже занесла остриё над своей грудью, собираясь покончить с собой. Но в долю секунды кто-то молниеносно, со сверхчеловеческой скоростью вырвал опасное дерево из её рук. Луна испуганно вскинула голову. Перед ней стоял Томас. Его карие глаза горели смесью паники и яростной заботы, и он сквозь зубы яростно прошипел: — Дура! Что ты творишь?! Ты думаешь, это выход?! Луна окончательно сломалась. Из её груди вырвался глухой хрип, и она бессильно уткнулась лбом в его крепкое плечо. Её плечи бешено затряслись от страшных, беззвучных рыданий, которые душили её изнутри. Томас на секунду замер от неожиданности, но затем крепко, надёжно обнял её, прижимая к себе. Он понимал её как никто другой в этом чертовом мире. Томас слишком хорошо помнил, каково это — терять тех, кого любишь больше жизни. Он сам прошёл через этот кошмарный Лабиринт, навсегда оставив там Ньюта, Терезу и многих других, кто был ему дорог. И он не собирался позволить Луне сгореть в этом же огне.
