«Глава 15. На грани срыва и нежности»
16 июля 2026 г., 00:10
Парк был окутан сумерками. Вечерний воздух, прохладный и свежий, приятно контрастировал с тем удушливым напряжением, которое Клаус привез с собой из Арканзаса. Они шли по аллее, и на мгновение могло показаться, что ничего не изменилось — они просто двое, чьи судьбы когда-то роковым образом переплелись.
Клаус шел чуть позади, наблюдая за тем, как Кэролайн раздраженно поправляет волосы. Она была прекрасна в своем гневе, и это было именно тем, что он так отчаянно пытался вернуть — жизнь, настоящие эмоции, искренность, которая не была отравлена вечной борьбой за власть.
— Знаешь, — начал Клаус, делая шаг ближе к ней, — когда я думал об этой встрече, я представлял, как ты бросаешься мне на шею с криком «Я так скучала, Клаус, почему ты так долго не писал?».
Кэролайн остановилась и резко обернулась. Её глаза сузились.
— Ты больной, Клаус. Абсолютно неисправимый.
— Возможно, — он улыбнулся, хищно и обезоруживающе. — Но согласись, ты ведь тоже скучала. Хотя бы по моим попыткам вывести тебя из себя. Это же так... оживляет.
Кэролайн глубоко вздохнула, пытаясь сохранить самообладание.
— Ты приехал сюда не для того, чтобы флиртовать, — напомнила она, хотя её голос дрогнул. — Ты говорил, что всё плохо. Что с Ллойдом?
Клаус подошёл еще ближе, нарушая все допустимые границы комфорта. Он наклонился к её уху, намеренно задевая дыханием её кожу.
— Ллойд? О, мой сын теперь куда опаснее, чем я когда-либо был. Он стал холодным, расчётливым и невероятно прямолинейным. Он почти как ты, только с клыками и без тормозов.
Кэролайн оттолкнула его, но не слишком сильно.
— Перестань меня дразнить!
Клаус расхохотался, его смех эхом разнёсся по парку.
— А что ты мне сделаешь? Опять дашь пощечину? Ну давай, я ведь ради этого и пришел. Ты ведь знаешь, что это единственный способ доказать мне, что я еще существую, а не просто тень в этом ужасном кошмаре.
Кэролайн не выдержала. Она замахнулась и отвесила ему резкий, звонкий удар по лицу. Отдача была такой, что у неё самой заболела ладонь. Она ожидала ярости, ответного удара или хотя бы рыка, но Клаус... он просто стоял, медленно поворачивая голову обратно, и его лицо озаряла самая искренняя, почти детская улыбка, которую она видела у него за все столетия.
— Спасибо, Кэр, — прошептал он, глядя на неё глазами, в которых на секунду отразилась вся его бесконечная, грызущая изнутри боль. — Теперь я чувствую, что мы снова в реальности.
Кэролайн прикусила губу, чувствуя, как её собственный гнев растворяется в жалости и непонятном, пугающем притяжении.
— Ты невыносим, — выдохнула она, отворачиваясь, чтобы он не увидел, как в её глазах заблестели слезы. — Рассказывай. Что случилось на самом деле?
***
«Исповедь проклятого»
Клаус замолчал. Тишина, повисшая в парке, стала осязаемой. Он больше не мог позволить себе роскошь сарказма, когда речь зашла о том, что разрушило его изнутри. — Питер... Адриан... Эмили... Луна, — каждое имя давалось ему с трудом, словно он вырывал его из собственного сердца. — Эстер забрала их всех. Почти всех. Она устроила кровавый бал, Кэролайн, превратив мой мир в пепел. Он рассказал ей всё: о смерти жены Ллойда, о том, как его сын превратился в ледяного призрака, в «Первородного без души». Клаус говорил отрывисто, без прикрас, описывая ту бездну, в которую рухнул Ллойд. Он упомянул и о Хейли — о том, как Эстер вернула её к жизни, но ценой стало то, что Хейли теперь смотрит не на него, своего мужа, а на Элайджу, словно всё, через что они прошли, не имело значения. Кэролайн замерла, её лицо побледнело. Она видела, как Клаус сжимает кулаки, как его лицо искажается от боли при упоминании Хейли, но... Вдруг его плечи расслабились. Он резко тряхнул головой, и маска снова вернулась на место. Он усмехнулся — той самой, дразнящей, ядовитой улыбкой, от которой у Кэролайн когда-то кружилась голова. — Впрочем, чего я тебя гружу этими семейными разборками, дорогая? — его голос стал бархатным и вызывающим. — Ты ведь пришла сюда не за тем, чтобы слушать жалобы старого вампира на бывшую жену, не так ли? Скажи лучше, всё так же носишь это ужасное пальто? Оно совершенно не сочетается с твоим настроением, хотя и подчеркивает твою... скажем так, «упрямую» натуру. Кэролайн моргнула, сбитая с толку такой резкой сменой тона. — Клаус, я только что... Ты серьезно? Ты только что рассказал мне о смерти детей, а теперь решил обсудить мой гардероб? — А что мне еще остается, дорогая? — он подошёл ближе, его глаза опасно блеснули. — Если я начну плакать, боюсь, этот парк утонет. А я бы предпочел, чтобы мы провели это время более... продуктивно. Он продолжал дразнить её, намеренно переводя тему, уклоняясь от её сочувствия, как от огня. Он боялся, что если она увидит его сломленным еще хотя бы минуту, он просто не сможет уйти обратно в свой ад.***
«Вкус поражения и триумфа»
Кэролайн, чье терпение уже давно висело на волоске, с грохотом захлопнула тему его сарказма. Она резко подалась вперед, схватила Клауса за воротник пиджака и с силой притянула к себе, заставляя его замолчать. Её глаза горели от ярости, смешанной с чем-то гораздо более глубоким и болезненным. — Хватит! — её голос вибрировал от напряжения. — Ты думаешь, что если будешь клоуном, то боль исчезнет? Ты убегаешь от реальности, Клаус, потому что боишься признаться, что даже ты не всесилен! Мой «холод», как ты это называешь — это единственное, что спасает меня от того, чтобы сойти с ума из-за твоих выходок. Перестань бежать от себя! Клаус замер. Впервые за годы их встреч она не просто критиковала его, она видела его насквозь. Он усмехнулся — не с сарказмом, а с какой-то горькой, почти признательной нежностью. — Я перестану быть таким вредным... — прошептал он, глядя ей прямо в глаза, — в обмен на одно маленькое желание. Кэролайн не успела спросить, о чем он, и даже не успела вдохнуть, как Клаус совершил то, чего она не могла предвидеть. Он мгновенно притянул её к себе, сокращая последние миллиметры пространства, и накрыл её губы своими. Это был поцелуй-вызов, поцелуй-признание, пропитанный отчаянием древнего существа, которое так долго искало покой. Он ожидал страсти, огня, который вспыхнет в ответ — того самого пожара, который всегда горел между ними. Но всё закончилось быстрее, чем он планировал. Кэролайн не выдержала такой наглости. Она оттолкнула его с такой силой, что Клаус пошатнулся, и, бросив на него полный негодования взгляд, развернулась и стремительно пошла прочь, оставив его одного в пустеющем парке. Клаус провел большим пальцем по своим губам. Он не выглядел расстроенным — напротив, на его лице заиграла победная, почти озорная улыбка. Он знал: её уход был не проявлением безразличия, а защитной реакцией. Он наконец-то пробил брешь в её обороне, и этот маленький триумф значил для него больше, чем любая выигранная битва в Арканзасе.***
«Второй шанс на пламя»
Клаус не был бы собой, если бы позволил ей просто уйти. Для него этот поцелуй не был финалом — это было лишь начало признания, которое он так долго держал в клетке своего эго. Он двигался с грацией пантеры, преодолевая расстояние между ними за долю секунды. Когда он настиг её у самого выхода из парка, Кэролайн даже не успела обернуться. Клаус мягко, но властно развернул её к себе и снова притянул в свои объятия, не давая шанса вырваться. — Мы не закончили, Кэр, — прошептал он ей в губы, чувствуя, как она пытается сопротивляться, но его руки, обхватившие её за талию, не оставляли пространства для маневра. — Ты можешь бежать, можешь строить из себя неприступную королеву, но ты не можешь игнорировать то, что только что произошло. Этот поцелуй был честнее всех твоих слов за последние сто лет. Кэролайн замерла, её дыхание сбилось. Она хотела ударить его, хотела снова оттолкнуть, но в глубине души, в той части, которую она так тщательно прятала от всего мира, она понимала, что он прав. Его напор был не просто наглостью — это была та самая жажда жизни, которую она сама в себе подавляла. — Ты невыносим... — пробормотала она, но в этот раз в её голосе не было ярости, только бессилие перед его упорством. — Я знаю, — усмехнулся Клаус, и на этот раз его глаза светились не сарказмом, а искренней, почти болезненной надеждой. — Но я единственный, кто знает тебя настоящую. Не ту, что носит маски, а ту, что сегодня ударила меня только потому, что испугалась того, как сильно ей захотелось ответить. Он не стал дожидаться её разрешения. Он снова коснулся её губ, но на этот раз поцелуй был медленным, глубоким и лишенным всякой спешки. Он вкладывал в него всё своё отчаяние, всю боль потерь последних дней и то единственное чувство, которое у него осталось — потребность быть нужным хоть кому-то, кто не является его кровью или врагом. Кэролайн на мгновение обмякла в его руках, и в эту секунду он понял: он победил.***
«Грань между любовью и ненавистью»
Кэролайн, чье сердце колотилось в груди как пойманная птица, первой нашла в себе силы отстраниться. Она была вампиром, существом с железной волей, и её гордость, которую она бережно лелеяла десятилетиями, не позволяла ей просто раствориться в этом моменте. Она оттолкнула его, хотя её руки дрожали, и в её глазах читалась яростная борьба с самой собой. — Я ненавижу тебя, Никлаус! — выдохнула она, и в этом «Никлаус» было столько боли и отрицания, что Клаус на мгновение замер. Он усмехнулся — той самой фирменной, самоуверенной улыбкой, которая когда-то сводила её с ума. Он не собирался отступать, не собирался давать ей пространство для того, чтобы она снова воздвигла свои защитные стены. Он сделал шаг вперед, вторгаясь в её личное пространство, и его взгляд стал тяжелым, почти гипнотическим. — Ненависть? Нет, дорогая, — его голос понизился до бархатного шепота, от которого по коже Кэролайн пробежали мурашки. — Ты боишься признаться самой себе в том, что тебе это нравится не меньше, чем мне. Ты боишься этой искры, потому что она делает тебя живой, а ты привыкла быть идеальной и правильной. Он чуть наклонил голову, внимательно изучая её лицо, словно читал книгу, содержание которой знал наизусть. — На чем ты меня остановила? — проговорил он, дразня её, но в его глазах больше не было издёвки, лишь неприкрытая жажда правды. — Не напомнишь? Или мы продолжим делать вид, что этот поцелуй не перевернул твой мир с ног на голову? Кэролайн открыла рот, чтобы ответить очередной колкостью, но слова застряли в горле. Она видела, что Клаус перестал играть. Он не ждал её ярости — он ждал правды. А правда была в том, что она больше не могла отрицать ту силу притяжения, которая тянула их друг к другу сквозь столетия, смерти и реки пролитой крови.***
«Холод ночи и тепло заботы»
Клаус мгновенно сбросил с себя маску триумфатора. В его глазах что-то переменилось: напор уступил место чему-то более глубокому, почти забытому — защитному инстинкту, который он так долго прятал под слоями цинизма. Без лишних слов он снял свою кожаную куртку и накинул её на плечи Кэролайн. Её охватил его запах — сандал, старая бумага и едва уловимый аромат пороха. Оставаясь в одной облегающей футболке, которая подчеркивала его напряженные мышцы, Клаус сделал несколько шагов вперед, не оглядываясь. Он возобновил прогулку, как будто ничего не произошло, как будто это была самая обычная встреча в парке, а не столкновение двух бушующих стихий. Кэролайн замерла, прижимая края куртки к себе. Она чувствовала, как тепло его тела еще хранится в коже, и это сбивало с толку сильнее, чем любые слова. Пройдя несколько метров, Клаус остановился под кроной старого дуба и, обернувшись через плечо, посмотрел на нее. Его лицо было спокойным, почти безмятежным, что после недавней бури выглядело почти пугающе. — Ну? Ты идёшь? — спросил он с едва заметной усмешкой, в которой не было ни капли насмешки. — У нас ведь прогулка. Или ты собираешься всю ночь простоять в тени, обдумывая, как именно меня прикончить? Кэролайн выдохнула, чувствуя, как внутри неё окончательно ломается сопротивление. Она подошла ближе, кутаясь в его куртку, и поравнялась с ним. — Ты невыносим, Клаус Майклсон, — тихо сказала она, но в её голосе не было привычного жала. — Я знаю, дорогая, — ответил он, и в этот раз он не поддразнивал, а просто констатировал факт. — Но иногда именно это и нужно, чтобы напомнить, что мы все ещё здесь. Идем. Нам нужно обсудить, как выжить в мире, который, кажется, сговорился уничтожить всё, что нам дорого.***
«Тяжелый выбор Первородного»
Они медленно шли по аллее, освещенной лишь тусклым светом фонарей. Кэролайн, чувствуя, как вечерняя прохлада проникает даже сквозь теплую куртку Клауса, наконец решилась. Она знала, что ходит по краю лезвия, задавая этот вопрос, но молчание становилось невыносимым. — Клаус, — начала она, глядя ему в профиль. — Скажи мне правду. Ради спасения Ллойда, ради тех, кто у вас остался... Ты готов отпустить свои старые обиды? Готов ли ты простить Элайджу? Клаус резко остановился. Воздух вокруг него, казалось, стал тяжелее. Он медленно перевел на нее взгляд, в котором на мгновение вспыхнуло прежнее, опасное пламя. — Кэролайн, за такие вопросы я бы другому уже давно вырвал сердце, — его голос был тихим, почти вкрадчивым, но в нем слышался металл. Он отвернулся, глядя на звезды, рассыпанные по черному бархату неба, и его плечи, обычно напряженные, слегка опустились. — Если тебе нужен ответ — ты его получишь. Недооценивай Ллойда — он видит нас насквозь. А Элайджа... — он на секунду замолчал, подбирая слова. — Он любовник моей жены, он пытался натравить на меня собственного сына, моего ребенка. Но... я готов не убивать своего брата раньше времени. Клаус глубоко вдохнул ночной воздух. — Только сыну и тебе я позволяю быть самими собой, с вашими невыносимыми характерами. Честно говоря, преданность Ллойда пугает меня до костей. Он единственный, кто защищает меня, ничего не прося взамен. Этот наглец... он спровоцировал меня, чтобы я не покрылся «плесенью» от горя по Хейли, чтобы я перестал дохнуть по ней и начал думать о себе. Он плюнул на её измены, заставил меня взглянуть в зеркало. И вот я здесь, перед тобой. Кэролайн затаила дыхание. В этом признании не было величия древнего гибрида — в нем было что-то глубоко человеческое, уязвимое. — Он прав, Клаус, — тихо произнесла она. — Ты заслуживаешь того, чтобы быть собой, а не просто инструментом для мести. Зеркало души Они продолжали идти вдоль старой аллеи, где тени деревьев ложились на асфальт причудливыми узорами. Кэролайн чувствовала, что сейчас — тот самый момент, когда можно приоткрыть завесу тайны, окутывающую Клауса в последнее время. — Клаус, — начала она, слегка замедляя шаг и глядя ему в профиль. — Мы столько говорим о выживании и планах, но я почти ничего не знаю о том, кто заставил тебя измениться. Расскажи мне про Ллойда. Какой он? Клаус замер. На секунду его лицо стало каменным, словно он столкнулся с призраком из собственного сознания. Затем он горько усмехнулся, глядя куда-то вдаль, за верхушки деревьев. — Ллойд? — его голос прозвучал глухо. — Он — моё проклятие и мой величайший шедевр. У него мой характер, Кэр, только доведенный до абсолютного абсурда. Он бесстрашен, как сам черт. Представь: он не боится меня! В карман за словом не лезет, и когда он заводится... клянусь, он мертвого из могилы достанет. Клаус сделал паузу, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на смесь гордости и болезненного воспоминания. — Пару раз он даже умудрялся приложить меня кулаком по челюсти, а однажды держал за горло, глядя мне прямо в глаза. У него нет тормозов, нет запретов. Он может быть ангелом, а через секунду превращается в демона. Иногда мне кажется, что он — моё наказание за все мои грехи. Но преданность его... она нерушима, как сталь. Кэролайн смотрела на него с нескрываемым шоком, который постепенно сменялся легкой, понимающей улыбкой. — О боже... Клаус, ты только что описал свою молодую версию, только на стероидах, — выдохнула она, качая головой. — Я даже не знаю, жалеть мне тебя или сочувствовать тому бедолаге, который рискнет встать у него на пути! Клаус усмехнулся, подняв взгляд на усыпанное звездами небо. — Знаешь, Кэр, пару часов назад я чуть не отправил его на тот свет, — признался он, и в его голосе проскользнула самоирония. — Стою, изливаю душу: мол, Хейли, предательство, боль... А этот мелкий наглец просто смотрит на меня, крутит пальцем у виска и выдает: «Отец, ты мужик или кто? Хватит ныть и дохнуть по той, кто тебя не уважает. Если она изменяет — плюнь и иди дальше, идиот! Найди ту, кто тебя действительно любит». Я стоял с открытым ртом, просто не в силах вымолвить ни слова! Он тяжело выдохнул, глядя на свои ладони. — Может, он прав? Если Хейли предпочитает и любит Элайджу, то, возможно, мне стоит перестать кому-то что-то доказывать. Кэролайн скрестила руки на груди, приподняв бровь, и в её глазах заплясали искорки веселья. — Подожди, дай мне переварить. То есть, твой сын, который по идее должен был быть «копией монстра», сейчас работает твоим личным психотерапевтом? Это просто смешно! Клаус слегка усмехнулся, чувствуя, как липкое напряжение, преследовавшее его весь день, наконец отступает. — Он работает «ускорителем реальности». Он не дает мне утонуть в жалости к себе. И, честно говоря... это меня пугает. Кэролайн подошла к нему почти вплотную, её голос стал тихим и серьезным. — Тебя пугает не он, Клаус. Тебя пугает то, что он прав. Хейли сделала свой выбор, Элайджа сделал свой. А ты... ты все еще заперт в этой комнате с призраками прошлого. Ллойд просто открыл дверь. Может, пришло время выйти?***
«Цена сыновьей прихоти»
Клаус проводил Кэролайн до самого дома. Когда она скрылась за дверью, он на мгновение задержался на крыльце, чувствуя странное послевкусие этого вечера — смесь горечи и едва уловимой надежды. — До скорой встречи, дорогая. Вечер был незабываемым, — негромко произнес он, обращаясь скорее к пустоте, чем к ней, и молниеносно исчез в ночи. Клаус не спешил возвращаться в отель. Ему нужно было время, чтобы переварить всё сказанное, чтобы утихомирить шум в голове, вызванный собственным признанием. Он шел по пустынным улицам, наслаждаясь тишиной, пока его вампирский слух не уловил едва заметный шорох в переулке. Это был вампир — одиночка, неопытный и неосторожный. Клаус даже не успел толком разозлиться; он лишь раздраженно вздохнул. Движение было коротким, как вздох: мгновение, хруст, и сердце вампира уже было зажато в кулаке Клауса. Он не стал выбрасывать тело сразу. Вспомнив о Ллойде, который из-за своей «особой» вампирской сущности воротил нос от человеческой крови, Клаус достал из кармана пустую флягу. Наполнив её густой, алой жидкостью прямо из раны поверженного врага, он задумчиво покачал емкость в руках. Клаус искренне не понимал этого «гурманства» своего сына. Почему Ллойда так тянуло к вампирской крови? Почему человеческая, такая простая и естественная для их вида, вызывала у него почти физическое отвращение? Это было еще одной загадкой в их новом, искаженном мире. Клаус смотрел на багровую жидкость в фляге и думал о том, что эта кровь — лишь малая плата за то, чтобы хотя бы на пару часов вернуть сына к подобию жизни. Он снова двинулся в сторону отеля, но теперь его шаг был тяжелее. Впереди ждали Ллойд, Элайджа и новые проблемы, которые этот вечер лишь ненадолго отодвинул на второй план.***
«Ультиматум ледяного принца»
Часы пробили три ночи. Клаус, наслаждаясь своей свободой, не спешил возвращаться в отель. Он бродил по улицам, чувствуя, как этот ночной воздух очищает его разум от оков прошлого. В номере же отеля атмосфера накалилась до предела. Стояла тяжелая, почти осязаемая тишина, нарушаемая лишь размеренным дыханием спящих детей и приглушённым стоном раненого Анселя. Ллойд сидел за столом, склонившись над альбомом. Его рука уверенно выводила линии — он рисовал, словно пытаясь выжечь все лишние мысли на бумаге, превращая внутреннюю пустоту в четкие образы. Элайджа подошёл бесшумно, как тень. Его взгляд, всегда острый и проницательный, сейчас казался особенно тяжелым, полным недосказанности. — Племянник... — голос Элайджи прозвучал низко, вибрируя в тишине комнаты. — Где твой отец? Ллойд даже не вздрогнул. Он не поднял глаз от рисунка, лишь чуть сильнее нажал на карандаш, оставляя на бумаге глубокий, рваный след. — Там, где надо, дядя, — ответил он ровно, с той долей пренебрежения, которая заставила бы любого другого вампира отступить. — Он взрослый мужчина. Тебе не обязательно знать каждый его шаг. Элайджа слегка нахмурился, его губы сжались в тонкую линию. Он сделал шаг ближе, вторгаясь в зону комфорта Ллойда, нарушая неписаные правила дистанции. — Мне, возможно, и нет, — парировал Элайджа, и в его голосе проскользнули стальные нотки. — А вот твоей матери... Ллойд мгновенно отбросил карандаш. Звук упавшего грифеля прозвучал как выстрел в тишине. Он медленно поднял голову, и его ледяные глаза встретились с глазами дяди. — Мать могла и сама подойти и спросить, — отрезал Ллойд, и в его голосе зазвучал такой холод, что воздух вокруг, казалось, стал плотнее. — А вот скажи мне, Элайджа... что ты делал в её комнате? Слишком много времени ты тратишь на «заботу» о женщине, которая принадлежит не тебе. Ллойд поднялся. Он был выше, массивнее и пугающе спокойнее, чем когда-либо. — Не трогай отца, дядя. Он занят тем, что наконец-то возвращает себе жизнь, которую вы у него отобрали своей вечной драмой. И поверь мне... — он сделал шаг к Элайдже, почти вплотную, — хоть я и знаю, где он, я тебе не скажу. Даже если ты перевернешь весь город. Элайджа застыл. Он не ожидал такого открытого, дерзкого бунта. Ллойд не просто защищал Клауса — он бросал вызов самому Элайдже, глядя ему в глаза без капли страха, словно перед ним стоял не Первородный вампир, а докучливое насекомое.***
«Тень Темного Принца»
Элайджа, привыкший к безусловному уважению, вспыхнул. Он рванулся вперед, намереваясь силой поставить племянника на место, но Ллойд двигался быстрее мысли. В одно мгновение он оказался за спиной дяди, заломив его руку так, что в воздухе раздался сухой треск. Глаза Ллойда полыхнули алым огнем, лицо стало мертвенно-бледным, а клыки обнажились в оскале. Его голос превратился в бархатный гипнотический шепот: — Ох, Элайджа, кого ты пытаешься воспитывать? Я столетиями пил кровь вампиров, это мой наркотик. Я быстрее, ловчее и опаснее тебя. Давай без рукоприкладства — это не достойно Первородных, не так ли? Где твои манеры, дядя? Ллойд наклонился к самому уху Элайджи, обдавая его холодом своего дыхания: — Не забывай, кем я был много веков назад — бессердечным Темным Принцем. А помнишь, как я пил твою кровь? Может, ты и забыл, но я помню каждую каплю. Он резко отпустил дядю, подмигнул ему и небрежно сел обратно за стол. — Я не изменился ни капельки, — протянул Ллойд, издевательски глядя на Элайджу. — Просто играю свою идеальную роль. Я ведь сын своего отца, меня самого эта игра забавляет. Ллойд нахмурился, и его лицо мгновенно стало пугающе серьезным: — Но когда дело касается отца, маска слетает. С ним я никогда не играл. Если я чего-то хочу — я беру это сам. Если ты или мать снова загоните его в то дерьмо, бегите и не оглядывайтесь. Ты думаешь, Майкл — это ад? Тогда я — Кровавая Луна. Не заставляй меня подняться на небо. В этот момент в комнату зашел Кол. Он перевел взгляд с ошарашенного Элайджи на племянника. — Чего застыли, как на свидании? — лениво спросил он. Ллойд моментально «переключился». Он стал спокойным, устало усмехнулся и ответил: — Элайджа читал мне нотации, что нельзя засиживаться допоздна. Кол закатил глаза: — Боже, вы тут до трех ночи обсуждаете этикет? Элайджа, он уже большой мальчик, он готов отправить твои лекции в мусорное ведро. Ллойд медленно перевел взгляд на Элайджу, и в его изумрудных глазах на мгновение опасно блеснул алый вампирский свет. — Кол прав, дядя. Я почти закончил, через пять минут буду спать. Спасибо за... ценный урок. Элайджа, поправляя пиджак и стараясь скрыть дрожь в руках, выдавил: — Кол, я как раз собирался уходить. Ллойд сегодня очень «остроумен». Надеюсь, завтра утром он будет в лучшем настроении. Элайджа вышел, а Ллойд победно усмехнулся краешком губ, возвращаясь к рисунку. Пока Клаус в одиночестве гулял по ночному городу, размышляя о предательстве своего «благородного» брата, в номере затаилась буря, которая вот-вот должна была разразиться.***
«Хищник в поисках нектара»
Ллойд смотрел на пустую флягу, и его лицо исказилось в гримасе глубокой брезгливости. Голод пульсировал в висках — не дикая, животная жажда, а досадная, тягучая помеха, мешающая мыслить четко. Он не злился, он просто презирал эту необходимость. Выйдя в коридор отеля, он почти сразу почувствовал ритм чужого сердца. Девушка, постоялица, неосторожно зашедшая не в тот блок, была для него лишь набором цифр и пульсаций. Его движение превратилось в чистую физику — для человеческого глаза он стал просто размытым пятном в воздухе. — Замри. Будь послушной, — его голос прозвучал как приказ господина рабу. Гипноз лег на её разум тяжелой плитой, лишая воли. Ллойд пил жадно, почти яростно, но губы его кривились от отвращения. Он чувствовал, как эта кровь течет в нем, словно бесполезная, пресная вода, лишённая всякой силы и эстетики. Это вызывало приступ тихой, холодной ярости. Он пил механически, стараясь не чувствовать вкуса, который казался ему «грязным» и оскорбительным для его сущности. Завершив, он аккуратно опустил девушку на пол, придав ей позу человека, который просто споткнулся в темноте и потерял сознание. Он не смотрел на неё — в его глазах не было ни грамма вины, лишь холодный расчет. — Ты ничего не видела. Ты просто оступилась, — прошептал он, накладывая последний слой внушения. Ллойд вытер рот тыльной стороной ладони, даже не обернувшись на свою жертву. Он шел по коридору, сгорая от ненависти к этому «пресному» вкусу человеческой жизни. Он был голоден, но этот голод не был утолен — он был лишь притуплен осознанием того, что для полноценного насыщения ему нужна кровь, которая течет в жилах равных ему по силе. Он был монстром, который искал не пищи, а смысла, и нашел лишь пустоту.
