Том 3: «Наследие Клауса: Арканзас. Где умирает герой и рождается психопат»

Клаус стоит на самом краю, его аура — это сплошной хаос. Ллойд появляется из сумерек и обнимает его со спины. Изумрудное свечение становится настолько ярким, что трава под ногами Клауса начинает оживать, контрастируя с его «мертвой» яростью. Клаус судорожно вдыхает, когда магия Ллойда проникает сквозь его броню, буквально выжигая яд из его мыслей. — Это не честно... — рычит он, его голос срывается на крик. — Ты не имеешь права делать меня таким... таким живым, когда я хочу быть мертвым! Он пытается отстраниться, но Ллойд «приклеивает» его к себе теплом своей магии. — А я и не спрашиваю разрешения, — отрезает Ллойд, и в его голосе слышится сталь. — Ты хотел тишины, ты её получил. А теперь ты получишь меня. Ты не можешь быть один, Клаус. Я тебе не позволю. Клаус резко выдыхает, его ярость гаснет, сменяясь полным изнеможением. Он перехватывает запястья Ллойда своими руками, прижимая их к своей груди, туда, где замерло его собственное сердце. — Ты... ты проклятие, Ллойд Майклсон, — выдыхает он, — самое прекрасное проклятие в моей жизни. Ллойд обречённо опирается лбом о плечо отца. В его голосе сквозит тихая усталость, в которой смешались смех и подступающие слезы: — Ты неисправим, отец... Только ты мог такое придумать — назвать собственного сына проклятием. Я не проклятие, я тот, кому ты сделал больно, но кто нашел в себе силы простить. Ведь я люблю тебя, идиота. Он чуть сильнее сжимает ладони на его груди: — Ты забыл, кем был до того, как стал монстром. Ты был обычным мальчиком, который любил мир и имел доброе сердце. Вот тебе и ответ на твое "проклятие". Клаус замирает, его плечи опускаются. Он медленно закрывает глаза, и по его щеке, чертя след на небритой коже, катится единственная слеза. — Мальчик... — шепчет он, и его голос звучит так, будто он впервые за столетия произнес что-то святое. — Я так долго пытался убить того мальчика, Ллойд. Я думал, что если его не будет, мне не будет так больно смотреть на мир. Но ты... ты вернул мне его через себя. Если я проклят, то пусть это проклятие никогда не заканчивается. Ллойд приподнимает бровь и с едва уловимой, усталой улыбкой произносит: — Ты проклят на свою вечную паранойю, отец. Пошли уже в лагерь, чудо ты лесное, пока тебя снова не переклинило на твои страсти. Или ты предпочитаешь, чтобы я называл тебя симпатичным монстром, раз уж я — «прекрасное проклятие», а? — Ты неисправимый болван, — голос Клауса звучит глухо, почти шепотом. — Ты только что спас меня от самого себя, а теперь пытаешься довести до белого каления своими шуточками? Он чуть отстраняется и встречается с Ллойдом взглядом, в котором нет больше ни капли лжи. — Пусть будет так. Мозги мне полощи, сколько хочешь. Это куда лучше, чем та пустота, в которую я чуть было не провалился. Клаус отвесил сыну отцовский подзатыльник. Ллойд усмехнулся: — О, подзатыльники пошли? Значит, ты живой, а не робот. Ну давай, скажи мне что-то — ну, пару ласковых, или отвесь еще один. Мне они начинают нравиться, когда ты ворчишь. Клаус закатывает глаза, хотя в них читается глубокое облегчение. Он делает шаг навстречу и, вместо того чтобы дать второй подзатыльник, неожиданно и крепко ерошит Ллойду волосы, окончательно превращая их в хаос. — О, тебе нравятся мои «ласковые»? — Клаус криво ухмыляется, в его голосе слышится нотка того самого старого-доброго Клауса. — Будь осторожен в своих желаниях, сынок. Если я начну ворчать по-настоящему, у тебя уши завянут, и никакой изумруд не спасет. А насчет подзатыльника... приберегу его для случая, когда ты снова решишь воткнуть в себя кол. Вот тогда я не просто дам подзатыльник, я лично привяжу тебя к дереву и буду читать лекции о самосохранении до конца столетия. Понял, болван? Но помни: если ты еще раз попробуешь меня «терапевтировать» подобным образом, я заставлю тебя написать томик мемуаров о том, как трудно быть отцом у Первородного. Ллойд усмехнулся: — Ну признай, ты наврал, что ненавидишь меня, и я отстану. Или ты действительно меня ненавидишь и хотел уничтожить младенцем? Клаус резко разворачивается, его лицо, обычно такое непроницаемое, искажается от боли. Он берет Ллойда за подбородок, заставляя смотреть прямо в свои влажные глаза. — Я лгал, — выдыхает он, и голос его дрожит. — Я не хотел тебя уничтожить. Я хотел уничтожить себя, потому что осознание того, что у меня есть нечто настолько чистое и светлое, было для меня невыносимой угрозой. Я боялся, что если ты останешься, я стану слабым, я стану уязвимым... Я врал, Ллойд. Если бы ты погиб, я бы сгорел в ту же секунду. Ненависть к тебе — это единственное, в чем я был абсолютно безнадежно неправ. Ллойд хмыкает, пихая отца локтем в бок. Его глаза светятся изумрудным огнем, который сейчас кажется скорее озорным, чем грозным. — «Не заслужил», говорит... Да ты всегда был мастером самобичевания, отец. Ладно, прощаю. Только из-за того, что ты так смешно выглядишь, когда признаешься в чувствах. Но учти: если ты еще раз назовешь меня «скверной», я не просто вернусь — я превращу твой склеп в детскую площадку с радужными единорогами. Ты же не хочешь, чтобы великий Клаус Майклсон боялся розовых пони? Клаус картинно закатывает глаза и тяжело вздыхает, всем своим видом показывая, какой «тяжкий крест» ему приходится нести в лице такого сына. Он делает шаг ближе и слегка толкает Ллойда плечом, нарушая всё еще висящее между ними напряжение. — Единороги... Господи, за что мне это наказание? — он качает головой, пряча улыбку в уголках губ. — Видимо, Элайджа был прав: я воспитал не преемника своего величия, а профессионального провокатора. Ладно, прощаю твою дерзость на этот раз. Но если в склепе появится хоть один блестящий пони, я обещаю, что сделаю тебя ответственным за проведение всех детских праздников в Новом Орлеане на ближайшие сто лет. А теперь, «прекрасное проклятие», пошли домой. У меня затекла спина стоять на краю обрыва, пока ты читал мне лекции по психологии.

***

«Эхо среди костей»

Возвращение в лагерь не принесло того облегчения, на которое Ллойд рассчитывал. Здесь, среди костров, пахло не домом, а гарью, сыростью и неопределенностью. Едва он ступил на поляну, как к нему, спотыкаясь о корни, прибежал маленький Адриан. Ллойд подхватил сына, прижимая его к себе. — Жижка! — радостно пролепетал мальчик, протягивая отцу обычный серый камень, который он сжимал в крошечном кулачке. Ллойд приподнял бровь, оглядываясь вокруг: — Жижка? Я вижу. Но где же ты её нашел? Здесь и елок-то нет, одни коряги. Адриан уткнулся носом в шею отца, и Ллойд вздрогнул — кожа ребенка была пугающе прохладной. — Только не это... — прошептал он, чувствуя, как внутри холодеет. — Весь в деда, тот тоже как холодец. Не раздумывая, Ллойд создал кокон из собственной кофты, плотно прижав сына к своей груди и застегнув бегунок до самого подбородка. Адриан, согретый теплом отца, моментально уснул. Клаус, опиравшийся на дерево неподалеку, наблюдал за этой сценой. Его поза была расслаблена, но глаза, острые и внимательные, выдавали внутреннее напряжение. — Странно видеть тебя таким, Ллойд, — произнес он спокойно. — Ты не безумен, но ты слаб из-за этой любви. Ребенку здесь не место. Дома нет, а ты продолжаешь строить его из своих страданий. Ллойд резко развернулся, глядя на отца: — Ты прав. Я разрушил дом, разрушил Эмили, почти погубил Максима. Если бы не эта проклятая лихорадка, Диана и Питер были бы живы. Я сам виноват, и никакая судьба меня не оправдает. Клаус усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли радости: — Ллойд, посмотри на меня. Я — причина смерти Хенрика. У каждого своя судьба, они бы всё равно погибли. Это неизбежно, сын. Ллойд глубоко вздохнул, его голос стал пугающе тихим: — Возможно, это неизбежно для Первородных, отец. Но я — твой сын, и я всё еще хочу верить, что мы можем изменить финал. Не говори мне про судьбу. Говори мне про то, как нам жить с этим грузом, чтобы Адриан не стал следующим, кто будет проклинать наше наследие. Клаус промолчал и, развернувшись, ушел в сторону палатки, где отдыхала Хоуп. Ллойд опустился на пень, чувствуя, как дыхание спящего сына щекочет его шею. К нему бесшумно подсел Элайджа. — Что тебя тревожит, племянник? — спросил он вкрадчиво. Ллойд поднял взгляд на дядю: — Этот год как будто проклят. Смерть настигла нас, дядя. Мы как магнит. Как будто Майкл освободился из склепа и уничтожает всё вокруг. Если бы не Томас, Максим лежал бы рядом с Дианой и Питером. Если бы это не было случайностью, погибали бы не наши дети, а мы. Ллойд с силой откинулся затылком об дерево: — Чуйка у меня плохая, которая никогда не подводила. Как будто смерть уже дышит мне в шею. Только как с ней бороться? Можно победить врага, но не смерть. Здесь даже Первородные обречены на гибель. Элайджа не смотрел на Ллойда, он устремил взгляд в густую темноту леса. — Когда-то я думал, что честь — это щит, — горько усмехнулся он. — Но честь не спасла Хенрика, не спасла наших близких. Твоя «чуйка» — это не просто страх, это проклятие нашей крови. Если смерть идет за нами, значит, мы должны встретить её не поодиночке. Мой отец когда-то сказал, что мы — «аберрация» природы. Если так, то мы должны нарушить её самый главный закон: мы не позволим смерти забрать следующего. Я клянусь, что этот мальчик не узнает вкуса пепла, пока я жив. Ллойд покачал головой: — Я соглашусь, что если уж дохнуть — то вместе, дядя. Здесь ты прав. Но ты не прав в том, что мы можем обмануть смерть. Мы не Боги, мы просто кучка проклятых вампиров. Пора уже принять этот факт. Элайджа горько усмехнулся, глядя на верхушки деревьев. — Ты прав. Мы цепляемся за остатки былого величия, строя замки из костей тех, кого любили. Мы не боги. Мы лишь эхо, которое никак не затихнет. Может быть, наше проклятие не в том, что мы умрем, а в том, что мы всё еще здесь, когда должны были уйти столетия назад. Адриан... — он бросил взгляд на спящего ребенка. — Я просто надеюсь, что когда смерть доберется до нас, она будет милосерднее, чем мы были друг к другу. — Смерть никогда не будет милосердной, — пробормотал Ллойд. — Но отцу лучше не знать, о чем мы говорили, а то дров наломает. Меньше знает — крепче спит. Он слишком импульсивен, вечно ищет приключения. Ладно, пойду отнесу его Эмили. Если заболеет — мне от жены влетит. Хоть мы и в разводе, я сделаю всё, чтобы его не было... не силой, а терпением. Я верну доверие Эмили, докажу, что больше никогда не подниму на неё руку. Но что-то мне кажется, я сейчас получу по шапке и буду сидеть здесь, на пеньке. Если что — составишь мне компанию? Элайджа слегка усмехнулся, поправляя пыльные манжеты своего пиджака. — Знаешь, Ллойд, если ты получишь «по шапке», я с удовольствием составлю тебе компанию. Не только ради того, чтобы разделить твою участь, но и потому, что после всех этих веков наблюдать за твоими попытками искупить вину — это едва ли не единственное, что кажется мне хоть сколько-нибудь правильным в этом безумии. Иди, спасай сына. Но если увидишь, что летит сковорода — пригибайся. Я буду ждать тебя здесь, с этим пеньком и экзистенциальным кризисом на двоих.

***

«Признание в тенях палатки»

Ллойд зашел в палатку, бережно неся на руках Адриана. Старшие дети, Максим и Миа, лишь на мгновение задержались в дверях — их мудрые взгляды встретились с отцовскими, и, всё поняв без слов, они бесшумно вышли наружу, оставив родителей наедине. Ллойд осторожно уложил спящего сына на постель и обернулся к Эмили. Его лицо, обычно скрытое за маской уверенности, сейчас казалось обнаженным нервом. — Я кровожадный монстр, — голос Ллойда прозвучал глухо. — Хочешь правду? Хорошо. Элайджа об этом не знает, никто не знает. Я ненавижу человеческую кровь, ненавижу её всем нутром. Мой наркотик — это вампирская кровь, любая. Отец знал и скрывал это от дяди все мои пятьсот лет. Достаточно верить в меня, достаточно пытаться приручить меня. Твоя жизнь никогда не будет спокойной — это всегда пожар. Оно тебе надо? Ллойд ослабил контроль, намеренно срывая все внутренние барьеры. Его глаза мгновенно вспыхнули ярко-алым, болезненно-вампирским светом. Кожа на лице стала мертвенно-бледной, под губами проступили острые, белоснежные клыки — его истинная, пугающая суть, которую он прятал столетиями. Эмили не вздрогнула. Она медленно подошла к нему и коснулась его холодной щеки. Она смотрела на этого «монстра», который в её глазах был одновременно прекрасен и страшен. Она обхватила его лицо обеими руками, заставляя смотреть на себя. — Ты показал мне свою тьму, ожидая, что я отвергну тебя, — прошептала она. — Но знаешь, в чем твоя ошибка? Ты смотришь на свои алые глаза и видишь чудовище. А я смотрю и вижу того, кто несет нашего сына на руках, боясь причинить ему вред, даже когда сам готов сгрызть этот мир. Ты не чудовище, Ллойд. Ты — человек, который проклят носить внутри монстра. И я остаюсь не потому, что мне нравится пожар, а потому, что это — ты. Ллойд издал звук, похожий на болезненный вздох. Его вампирская сущность отступила под напором её тепла. Он уронил голову ей на плечо, сдаваясь. — Я так боялся этого момента... Я думал, это конец. Ты ведь понимаешь, что теперь пути назад нет? Я сделаю тебя своей, даже если мне придется превратить нас обоих в эхо этого мира. Хотя ты и так моя жена, на которую я поднял руку... мне нет прощения. Он положил ладонь на её щеку, глядя в глаза: — Ты хотела развод, но сейчас я вижу, что ты больше этого не хочешь. Знай, тебе придется долго меня приручать. Но я — твой, твое древнее чудовище. Ллойд притянул её вплотную к себе, развернулся к спящему Адриану спиной и накрыл её губы своими. Это был поцелуй-признание, напористый, пропитанный вампирской страстью, которую он больше не считал нужным скрывать. Эмили ответила на поцелуй долго, почти нежно, смывая «алый» привкус своей теплотой. Когда он отстранился, она зарылась пальцами в его волосы. — Ты пришел ко мне, когда всё было на грани. Ты показал мне не монстра, а мальчика, который плачет от бессилия. Я не боюсь твоего голода, Ллойд. Я боюсь твоего одиночества. Развод? Мы его пережили. Твоя рука, поднятая на меня? Я еще не забыла, и ты это знаешь. Но я принимаю тебя. Прямо здесь, прямо сейчас. Иди ко мне, мой проклятый принц. Раз уж мы решили гореть, давай делать это красиво. Глаза Ллойда медленно вернулись к привычному зелёному цвету. Он выглядел опустошенным, но впервые за пятьсот лет — по-настоящему спокойным. — Ты даже не представляешь, что сделала, — прошептал он, прижимая её к себе, как величайшую драгоценность. — Ты дала монстру надежду. Я буду твоим, пока не рассыплюсь в прах. И клянусь... тот зверь больше не выйдет, если только я не прикажу. Он тихо рассмеялся, опираясь подбородком на её макушку: — Проклятый принц... Ты права. Пятьсот лет я был избалованным мальчишкой с гнилым сердцем. Я трепал нервы Элайдже так, что врагу не пожелаешь. Но теперь нет иллюзий, есть только я — вредный, упрямый вампир и твой муж. Посмотрим, насколько тебя хватит, чтобы не придушить меня за мою наглость. Ведь я не спрашиваю, я беру то, что хочу. Эмили лишь плотнее прижалась к нему, чувствуя, как его внутренний жар уступает место гармонии. — Мой вредный вампир, я видела твоего дядю в гневе, так что твои шалости мне не страшны. Я готова терпеть твою наглость, но при одном условии: ты больше не будешь прятаться за масками. Если ты «берешь, что хочешь», то теперь ты будешь брать только мою любовь и поддержку, хочешь ты того или нет. Ллойд замер, пораженный её прямотой. Он медленно опустил руки на её талию. — Условие принято, — его голос прозвучал с пугающей серьёзностью. — Ты только что подписала приговор своему спокойствию. Но я клянусь: ты больше никогда не пожалеешь об этом выборе.

***

«Майклсоны: Семейный подряд и пижамный бунт»

Клаус не просто ворчал — он демонстративно перетащил свой стул прямо к палатке Ллойда и принялся «громко размышлять» о бренности бытия: — И кто теперь будет помогать мне точить колы? Кто будет слушать мои гениальные планы по уничтожению врагов? Ах да, теперь у нас «семейные вечера»! Теперь у нас «гармония»! Ллойд, ты вообще помнишь, что ты — Майклсон? Или ты забыл, как мы в 1700-м сожгли деревню просто потому, что нам было скучно?! Где этот огонь? Где этот «изумрудный яд»? Променял величие на женскую юбку… позор! Хоуп, выглянув из палатки с растрепанными волосами, не выдержала: — Папа! Если ты сейчас не уйдешь в лес, я расскажу дяде Элайдже, что ты съел его любимый пирог, который он берег для чаепития! Ты взрослый мужчина, хватит ревновать брата к его собственной жене! Это даже для тебя слишком странно! Клаус медленно повернулся к Хоуп, в его глазах плясали опасные искры, но губы дрожали в полуулыбке. — Пирог Элайджи был стратегически важен для моего выживания, Хоуп! А ревность — это удел слабых. Я не ревную, я… констатирую деградацию потенциала Майклсона! — он сделал драматический вздох и откинулся на спинку стула. — Ладно, раз уж меня предали собственные дети, пойду поищу, кого еще можно обвинить в крушении моего величия. В этот момент Элайджа в безупречной шелковой пижаме вышел наружу, неспешно поправляя воротник. Взгляд был ледяным, но в глазах читалось скрытое веселье. — Никлаус. Тот факт, что ты сидишь под дверью супружеской спальни моего племянника, чтобы пожаловаться на отсутствие внимания, — это, пожалуй, самое унизительное зрелище, которое я наблюдал за последние три столетия. Пирог был с вишней, Никлаус. Ты не только лишил меня десерта, ты лишил себя достоинства. Кол, выйдя следом с бокалом чего-то подозрительного, лениво потянулся: — О, боже, я это запечатлел! — Кол взмахнул рукой, создавая в воздухе иллюзорную проекцию. — «Великий Гибрид: Покинутый и Голодный». Завтра же продам это в местный театр теней. Ник, ты серьезно? Ревновать Ллойда к жене? Я думал, ты перерос этот подростковый период в 18 веке. Хотя… нет, ты никогда не перерастешь. Это твой шарм, братец. Клаус резко вскочил, стул с грохотом упал. — Я не ревную! Я наблюдаю! Ллойд стал мягким, как воск под солнцем! Я здесь, чтобы… тренировать его бдительность! Вдруг на него нападут, пока он «воркует»? Я — его защита! Элайджа молча поднял стул, поставил его на место и сел на него сам. Он посмотрел на Клауса поверх своего аккуратно сложенного платка. — Никлаус, твоя «защита» напоминает поведение брошенного щенка, который пытается укусить прохожих, чтобы привлечь внимание хозяина. Иди спать. Если я услышу еще хоть один аргумент про «величие», я запру тебя в склепе вместе с твоими любимыми картинами, чтобы ты мог обсудить это с неодушевленными предметами. Кол начал тихо хихикать, переходя в истерический смех. — Брат, ты только что назвал «защитой» подслушивание через брезент палатки? Знаешь, это даже немного… мило. Почти так же мило, как когда ты в 1920-х пытался убедить меня, что не следил за моим свиданием. Ллойд, выходи, тут твой отец пытается доказать, что он не «мамочка-наседка»! Клаус надулся, скрестил руки на груди и отвернулся, делая вид, что изучает звезды. — Вы все — неблагодарные. Я создал эту семью из хаоса, а вы теперь попрекаете меня пирогами и… «нормальностью». Хорошо! Живите своей «гармонией». Но когда придут враги, не просите меня вытаскивать вас из беды. Я буду занят… самосовершенствованием в лесу. Элайджа сделал шаг вперед, его голос стал низким и угрожающим, несмотря на домашний вид. — Никлаус, ты уже полчаса мучаешь Ллойда своими претензиями. Если ты сейчас же не прекратишь этот фарс, я применю методы, которые ты сам так любил использовать в Италии. И поверь, в пижаме я выгляжу гораздо более угрожающе, чем ты в своем пафосе. Иди в свою палатку. Сейчас же. Кол сделал глоток из бокала и весело подмигнул палатке Ллойда. — О-о, Элайджа в «режиме воспитателя»! Мой любимый сериал. Ник, не дуйся, ты же знаешь, что мы тебя любим. Даже когда ты превращаешь наш лагерь в сеанс групповой терапии для обиженных гибридов. Давай так: ты идёшь спать, а завтра я помогу тебе заточить колы… но при условии, что ты не будешь ныть про то, что Ллойд «забыл свои корни». Клаус открыл рот, чтобы выдать нечто ядовитое, но пальцы Луны впились в его запястье. Он резко замолчал, расширив глаза от удивления. Он попытался выдернуть руку, но, встретив взгляд дочери, покорно обмяк. Клаус почувствовал железную хватку и сразу сменил тон на «виктимный»: — Смотрите все! Родная дочь тащит отца в чащу! Нет уважения к старшим! Луна, если ты хочешь обсудить мою стратегию, могла бы просто попросить, а не использовать силу, которая, к слову, досталась тебе от меня! Элайджа уже почти зашел в палатку, когда Кол отпустил очередную колкость про «безупречный галстук даже во сне». Элайджа картинно вздохнул, схватил подушку и швырнул её в Кола с грацией олимпийского атлета. Подушка попала точно в цель. — Ты довел меня до этого, Кол. Это было крайне вульгарно, но, судя по всему, единственный язык, который ты понимаешь. Спокойной ночи, если ты вообще знаешь, что это такое. Кол медленно снял подушку с лица, невозмутимо поправил прическу и снова подмигнул палатке Ллойда. — Видали? Довели джентльмена. Ну что ж, раз уж мы перешли на методы детского сада, завтра утром я притащу в лагерь ведро с водой, когда вы оба будете спать. Это была разминка, Элайджа! Цена защиты Клаус внезапно остановился. Его голос потерял иронию, превратившись в рык: — Луна, стой. Ты ведёшь меня прямо в глушь, а воздух здесь… пахнет пеплом и старой могилой. Ты дрожишь не от усталости, а от страха. Кто тебя напугал? Говори сейчас же, или я сам применю силу! Луна поняла, что её использовали как приманку. Она прошептала «Прости» не только Клаусу, но и всем остальным, чувствуя, как смерть дышит ей в затылок. Она больше не сопротивлялась, надеясь, что её спокойствие даст Клаусу лишнюю секунду, чтобы среагировать. Из теней выступил Майкл. Он плотнее прижал нож к горлу Луны, и его голос был подобен хриплому шепоту из преисподней: — Здравствуй, Никлаус. Смотри внимательно. Ты всегда был слаб к своей крови. Посмотрим, как ты запоешь, когда твоя собственная дочь пустит кровь за твои грехи. Клаус замер, его лицо потеряло все краски. Его голос сорвался на нечеловеческий вой: — Майкл! Убери от неё руки! Ты хочешь меня? Я здесь! Отпусти её, ты, гнилой кусок могильной земли! Если ты тронешь хоть волосок на её голове, я не убью тебя — я буду рвать тебя на части вечно! Секунда растянулась в вечность, но тут кто-то молниеносно пронесся мимо Клауса, а затем мимо Майкла. Охотник нахмурился, пытаясь отследить движение, но потерял бдительность на долю секунды — и получил мощнейший удар прямо в голову. Луна была свободна и уже стояла рядом с Клаусом. Рядом с ней возник Томас. Его темно-каштановые, короткие, немного растрепанные волосы были в пыли, но глаза горели яростным алым светом вампира. Клаус замер, его брови поползли вверх. Он успел заметить скорость Томаса — это не просто вампирская прыть, это было что-то куда более отточенное. — Черт возьми... Ллойд действительно научил этого парня драться как демон. Хороший удар, малец! Майкл, потирая ушибленную голову, медленно поднялся. Его глаза сузились, превращаясь в узкие щелочки. Он сплевывал кровь, одаривая Томаса ледяным, полным ненависти взглядом: — Щенок… Ты думал, что один удачный удар сделает из тебя волка? Ты всего лишь мусор, вставший не на ту сторону. Неужели Никлаус настолько пал, что теперь его дочь предпочитает обществу королевской крови подобных тебе дворняг? Какая жалость… ведь тебе даже не хватит времени осознать, как именно я вырву твой позвоночник. Луна, дорогая, я и не знал, что ты занимаешься проституцией. Томас встал спиной к Луне, прошипев: — Ты ничтожество. Она твоя внучка, закрой свой ублюдский рот! Майкл усмехнулся: — А то что, дворняга? Что ты мне сделаешь? Томас молниеносно исчез. Прошла минута, как он бесшумно оказался за спиной Майкла и вонзил кол из белого дуба ему в плечо. Майкл взвыл, схватил парня и с силой отшвырнул его на острый каменный валун, который пробил тело насквозь. Томас сплюнул кровь, прошипев: — Я не её любовник и никогда им не был, тварь! Пускай я дворняга, мне плевать! Томас резко дернулся, выбравшись из камня, зажал рану и зашипел на Майкла, готовый к новой атаке. Луна по приказу отца скрылась в лесу. Клаус рванул вперед, но Майкл был быстрее: он схватил сына стальной хваткой за горло и силой прижал к земле, молниеносно вонзая руку в грудь Клауса. Он не успел коснуться сердца — Томас со всей мощью влетел в него плечом, оттолкнув от Клауса. Майкл был в ярости. Он почти убил сына, но «дворняга» снова помешал. В слепой злобе Майкл молниеносно рванул вперед и свернул Томасу шею. Майкл отбросил безжизненное тело Томаса в сторону, как сломанную куклу. Он медленно повернулся к Клаусу, его руки были обагрены кровью, а на губах играл торжествующий оскал: — Один мусор утилизирован, Никлаус. Теперь ничто не помешает нам закончить наш разговор, который начался тысячу лет назад. Ты видел, как умирает твоя «защита»? Теперь посмотри, как умрешь ты. Лицо Клауса изменилось в долю секунды — из гибрида он превратился в нечто гораздо более страшное. Его глаза стали полностью черными, вены проступили на лице черной паутиной. — ТЫ. НЕ. СМЕЛ. ЕГО. ТРОГАТЬ! — его крик сотряс лес. Клаус сорвался с места. В его глазах не было ни капли страха, только чистое, первобытное желание разорвать Майкла на атомы, невзирая на то, что это его отец. — Я вырву твое сердце и заставлю тебя смотреть, как оно гниёт!

***

«Последняя черта»

В лагере стояла неестественная тишина. Ллойд вышел из палатки и подошёл к Элайдже, который застыл, вглядываясь в чащу. Ллойд сосредоточился, и его глаза вспыхнули ярко-красным, звериным светом. Он прислушивался к лесу, но тишина пугала его больше, чем любой шум. — Дядя, мне не по себе, — прошептал Ллойд. Элайджа молчал, погруженный в транс. Его сердце пропустило удар: Эстер вернулась. Рядом с Ллойдом возник Ансель, его лицо было мрачнее тучи. — Внук, ты чувствуешь это? Мы словно в кольце, — сказал Ансель. Ллойд, не отрывая взгляда от периметра, ответил: — Я чувствую смерть, дедушка. Она пришла за нами. Внезапно Ллойд услышал шаги и, развернувшись в прыжке, схватил за горло того, кто приближался. Это был Максим. Ллойд вздрогнул и мгновенно отпустил сына, заметив на его одежде свежую кровь. — Черт, Максим! Ты должен был быть... — Ллойд запнулся, начиная лихорадочно осматривать сына. Кол, обычно импульсивный, замер, глядя на племянника: — Максим, что случилось? Макс сглотнул, с трудом выдавливая слова: — Мы с Феликсом... мы пошли к реке, как просил Ансель. Но резко... кому-то из нас... Феликсу вырвали сердце. Мне жаль. Элайджа вздрогнул, и по его щеке медленно потекла слеза — смерть приемного сына ударила по нему сильнее любого клинка. Ллойд обнял Максима, прижимая его к себе, и встретился взглядом с дядей. В глазах Ллойда тоже блестели слезы, но он быстро взял лицо сына в ладони: — Макс, смотри на меня. Ты не виноват. Иди в палатку, живо к сестрам и Хоуп. И проверь Эмили с Адрианом. Понял? Максим молниеносно исчез в тени. Ллойд сжал плечи Элайджи, заставляя того встретиться с ним взглядом. Его голос превратился в рык лидера, осознавшего, что мир рухнул: — Дядя, посмотри на меня! Феликс мертв, но если мы сейчас не возьмём себя в руки, мы все станем лишь воспоминаниями. Эстер здесь, Майкл где-то в лесу... Они пришли не просто за нашими жизнями, они хотят стереть само наше существование. Не давай им этой победы. Встань рядом со мной, Элайджа. Нам нужно сжечь этот лес дотла, чтобы защитить тех, кто остался в палатках. Ты со мной? Элайджа надолго замолчал. Тишина вокруг него стала настолько плотной, что казалось, будто само время остановилось. Он медленно опустил руку на плечо Ллойда. Его прикосновение было тяжелым, словно он передавал ему бремя своей пятисот летней скорби. — Знаешь, Ллойд... — его голос звучал хрипло, как скрип старых дверей. — Мой отец всегда говорил, что мы — ошибка природы. Сегодня я соглашусь с ним. Но если мы ошибка, то я буду самой жестокой ошибкой, которую когда-либо совершало творение. Он закрыл глаза на секунду, а когда открыл их, в них больше не было тени «Элайджи-джентльмена» — там зияла бездонная пустота. — Я не просто сожгу этот лес. Я вырву память о них из ткани самой реальности. Эстер вернется в небытие, а Майкл... Майкл будет просить о смерти, которую я ему не дам. Ты просил меня встать рядом? Я встану. Но помни, Ллойд: после этой ночи от нас прежних ничего не останется. Мы будем только те, кто выжил. Идем.

***

«Рождение хищника»

Лес превратился в кровавое месиво. Люди Майкла, словно обезумевшие, бросались на Майклсонов, но Кол и Ансель превратили оборону в смертельный танец, прикрывая друг друга. Элайджа, окончательно слетевший с катушек, уничтожал врагов с ледяной эффективностью. Эстер, наблюдая за битвой с безопасного расстояния, заметила, как Ллойд пробивается сквозь ряды наемников. Она воздела руки, призывая древнюю магию, и обрушила на него «Проклятие гибрида». Изумрудное свечение, окружавшее Ллойда, с хрустом лопнуло. Его волчья сущность была запечатана, подавлена, вырвана с корнем. Ллойд рухнул на колени, мир вокруг него потемнел, и под невыносимым давлением метаморфозы он потерял сознание, перерождаясь в чистокровного, лишенного всякой человечности и дикости Первородного вампира. Элайджа издал нечеловеческий рык, когда увидел падение племянника. Он прорвался сквозь строй врагов, испепеляя их одной лишь своей аурой, и упал на колени рядом с Ллойдом, закрывая его собой, как живой щит от стрел и заклинаний. Ллойд распахнул глаза. Мир, который он видел прежде, исчез. Теперь всё казалось чужим, серым, а в горле полыхал нестерпимый пожар. Он посмотрел на Элайджу, но в его алых глазах не было ни тепла, ни узнавания — лишь холодный аналитический голод хищника. — Почему ты так дрожишь, дядя? — голос Ллойда был лишен прежней эмоциональной глубины. — Ты ведь полон жизни. Мне так хочется проверить, насколько она горячая... Помоги мне. В горле угли. Доверься, я не причиню вреда — только врагам. Я умираю внутри. Ллойд присел и уткнулся носом в шею дяди, тяжело дыша. Элайджа, борясь с ужасом, медленно обнял его, закрывая глаза. — Если эта кровь спасет тебя от ада внутри, Ллойд... бери. Но если ты потеряешь себя окончательно, я буду тем, кто закончит это безумие. Пей, мой мальчик. — Мне больно, — прошептал Ллойд, чувствуя борьбу внутри. — Всё кажется чужим. Если я начну терять остатки разума... не жди. Убей меня первым. Не дай мне стать причиной смерти Максима или Хоуп. — Не бойся, я быстро, — выдохнул Ллойд и вонзил клыки в шею дяди. Его ладони пульсировали мягким, родным изумрудным светом, передавая энергию Элайдже даже в момент кормления. На пятом глотке Ллойд с силой воли отстранился, пряча глаза в шее Элайджи. — Спасибо, дядя. Теперь легче. Я помню — не разумом, а своим новым вампирским сердцем, — что ты моя семья, а не еда. Мой волк погиб, это факт, но моя преданность семье... она не от природы, она от меня. Подстрахуй меня, пока я нестабилен. Ллойд замолчал на мгновение, а затем добавил: — Я давно замечал, как ты смотришь на меня и на Хоуп — не как на племянников, а как на собственных детей. Можешь не прятать свои отцовские чувства. Я принимаю их. Я принимаю тебя как отца, без капли сомнений. Он не успел договорить. Не глядя, Ллойд молниеносно выбросил руку за спину, поймав топор в миллиметре от затылка Элайджи. С той же скоростью он развернулся и вогнал оружие прямо в грудь нападавшего. Тот рухнул бездыханным. Ллойд бросил короткий, хищный взгляд на другого врага, который тут же выронил свое оружие и в ужасе отступил. Элайджа, чувствуя слабость после укуса, сжал плечо Ллойда. Его лицо было спокойным, почти безмятежным. — Ллойд... твоя преданность — единственное, что удержало этот мир от распада сегодня, — прошептал он, чувствуя, как энергия племянника наполняет его тело. — О каком «отце» ты говоришь? Для меня ты всегда был моим сыном, с того момента, как я впервые взял тебя на руки. Даже если ты потеряешь волка, даже если ты станешь чем-то иным... я не отпущу. Я буду твоим якорем. Иди, убей их всех. Я прикрою твою спину.

***

«Цена вечности»

Ллойд двигался быстрее, чем может видеть человеческий глаз, но всё его внимание было сосредоточено на Элайдже. Он ловил летящие клинки, принимал на себя удары, которые могли бы пронзить сердце Первородного, и отбрасывал врагов с яростью, граничащей с безумием. Ансель, воспользовавшись этим хаосом, успел увести Эмили, Адриана, Хоуп, Макса и Мию в безопасное укрытие, но судьба приготовила для них новую ловушку. Ллойд, двигаясь по инерции своего гнева, прорвался сквозь строй наемников и молниеносно вцепился в горло Эстер. — Вот твоя смерть, ведьма! — прошипел он, чувствуя, как его когти вонзаются в её кожу. Эстер, несмотря на удушье, сохраняла ледяное спокойствие. — Убьешь меня — убьют её, — прохрипела она. Ллойд резко перевел взгляд туда, куда указала ведьма, и застыл. Сердце, которое теперь билось как у древнего вампира, пропустило удар. Перед ним стояла Хейли — его мать, та, что погибла столетия назад. Элайджа, стоявший рядом, пошатнулся, словно его ударили обухом по голове. Хейли открыла рот, пытаясь что-то сказать, но охранники грубо ударили её под дых. В этот же момент Майкл вытолкнул вперед полуживого Клауса, чье тело было покрыто рваными ранами. Майкл усмехнулся, глядя на внука: — Ну что, внучек, выбирай, кого первого прикончить? Ах да, забыл... принесите тела. На поляну вынесли то, что заставило лес погрузиться в абсолютную, мертвую тишину. У всех похолодало внутри. По щекам Ллойда, вопреки его новой вампирской природе, потекли слезы — он увидел маленького Адриана, безжизненное тело Эмили, сестру Луну и своего лучшего друга Томаса. Ллойд сжал кулак на горле Эстер с такой силой, что раздался отчетливый хруст позвонков, но он не мог двинуться дальше. Он был парализован ужасом. Клаус, тяжело дыша, захлебываясь кровью, смотрел на изуродованные тела. Его глаза налились багровым светом, вены на лице вздулись черными жгутами. Он хрипел, сотрясаясь от ярости: — Майкл... ты... ты вырезал всё, что я любил... Я буду грызть твою глотку, даже если от меня останется только дух! Убей меня, но не смей больше никого трогать! Элайджа сорвался на крик, который, казалось, расколол само небо над лесом: — Майкл! Ты считал нас ошибкой? Посмотри на себя! Ты опустился до убийства детей! Ты больше не мой отец, ты — гниль, которую я выжгу из этого мира, чего бы мне это ни стоило! Кол опустился на колени, закрыв лицо руками. Он не мог смотреть на маленького Адриана. Его голос дрожал, превращаясь в надрывный шепот: — Это дети... это просто дети... Майкл, ты когда-то был человеком? Ты помнишь, что такое семья? Ты сжег наше будущее. Теперь у тебя нет будущего, только вечность в аду, которую я лично для тебя устрою. Майкл стоял посреди поляны, окруженный мертвецами, и его лицо не выражало ни капли раскаяния. — Будущее? — прорычал он. — Ваше единственное будущее — это забвение. Вы — проклятие, которое я обязан исправить. Ллойд медленно ослабил хватку на горле Эстер, но в его глазах теперь горело нечто более страшное, чем просто жажда убийства. В его взгляде появилась пустота того, кто больше не боится потерять ничего, потому что он уже мертв внутри. Он посмотрел на отца, затем на Майкла, и в лесу поднялся ветер, который начал срывать листву с деревьев, сгущаясь вокруг Майклсонов в черную воронку. — Ты закончил свой спектакль, Майкл? — голос Ллойда звучал как удар погребального колокола. — Теперь моя очередь выбирать.

***

«Между мифом и реальностью»

Внутри Ллойда бушевал океан боли, готовый в любой момент прорвать плотину его разума. Он смотрел на Хейли с бесконечной, немой тоской, которая жгла его сильнее, чем солнечный свет, но тут же взгляд метнулся к Клаусу. Отец был на грани, и в Ллойде сработал древний инстинкт — защитить свою стаю, свою кровь. В этом взгляде смешались любовь, ненависть к Эстер и жгучая потребность в справедливости. Он сделал выбор не разумом, а инстинктом хищника. Ллойд, оказавшись вплотную к Эстер, прошептал ей на ухо: — Ты за всё заплатишь. И за мою мертвую семью, и за моего волка, которого ты убила. Я клянусь, что разорву тебя, но не сейчас. Я выбираю того, кто сейчас важнее. С глухим, звериным рыком он рванул вперед. В то же самое мгновение Клаус, используя краткий миг замешательства врага, со всей силы ударил Майкла затылком в лицо, вырываясь из захвата. Ллойд, не теряя ни секунды, налетел на деда, с размаху впечатав того в мощный ствол дуба с таким стуком, что содрогнулась земля. Эстер, поняв, что ситуация ускользает из её рук, растворилась в тенях, увлекая за собой Майкла. Ллойд не стал их преследовать. Он молниеносно развернулся, настиг охранника, удерживавшего Хейли, и одним движением вырвал тому сердце. Охранник рухнул, даже не успев вскрикнуть. Ллойд, шатаясь, подошёл к телам своих близких и рухнул на колени. Его взгляд был прикован к маленькому Адриану с белым колом в груди и к неподвижной Эмили. Из его глаз текли слезы — горькие, обжигающие, как раскаленный свинец. — Сначала Диана и Питер... теперь... — Ллойд замолк, не в силах закончить фразу. Горло перехватило спазмом. Он перевел взгляд на сестру Луну и друга Томаса, которого клялся защищать как брата. Ллойд смотрел на них внимательно, присматриваясь к деталям, которых не видел в пылу ярости. Он замер. На телах не было следов смертельных ран, которые он ожидал увидеть. Ллойд встал и, подойдя к Томасу, присел на корточки. С хирургической точностью он вправил шею друга обратно. Секунда тишины. Другая. И вдруг Томас судорожно, со свистом вдохнул воздух. Ллойд вздрогнул, едва не отшатнувшись. Он закрыл глаза, выдыхая: — Конечно... всех убили, а тебя, идиота, просто «забили»? Томас, ну ты и дебил, живучий придурок. Ллойд прижал голову друга к своей груди, уткнувшись носом в его растрепанные темно-каштановые волосы. Голос его дрожал от смеси облегчения и недавнего ужаса: — Живи, идиот. А то я тебя сам прикончу, если ты еще раз так меня напугаешь. Томас, еще не до конца придя в себя, судорожно вцепился в плечо Ллойда, чувствуя, как внутри него снова начинает теплиться жизнь. Однако тишина, воцарившаяся вокруг, была обманчивой: Эстер ушла, но она оставила после себя вопрос — была ли смерть Эмили и Адриана такой же иллюзией, или же цена этого дня оказалась выше, чем Ллойд мог вообразить? Цена и пустота Ллойд вздрогнул, почувствовав руку на плече. Он резко обернулся и увидел Кастиэля, чья одежда была пропитана кровью. За его спиной стоял незнакомый парень — Джек. Он по-доброму улыбнулся, не произнося ни слова, и отступил в сторону, открывая обзор. Ллойд застыл. Перед ним стояла его маленькая дочь Диана — живая, та самая, которую он похоронил неделю назад вместе с Питером. Диана сама бросилась в его объятия. Ллойд, всё еще не веря в реальность происходящего, уткнулся лицом в её плечо, прижимая к себе, боясь, что она рассыплется пеплом. Джек подошёл к лежавшим неподалеку телам Луны, Эмили и Адриана. Стоило ему коснуться их, как тела растворились в воздухе, словно их никогда и не было. — Твоей дочери еще было не время уходить, — спокойно сказал Джек. — Я мог вернуть Луну, Питера, Эмили, Адриана и Феликса, но у всего есть цена. Их время вышло, и им там хорошо. Ллойд, отпусти их. Ллойд перевел взгляд на парня, в его голосе звучал холод: — Кто ты такой и что ты хочешь взамен за мою дочь? — Я сын Люцифера, — ответил Джек. — Цену ты уже заплатил сполна. Когда Эстер нарушила твой внутренний баланс, цена была твоей сущностью волка. Мне от тебя ничего не нужно, я просто выполнил то, что должен был. — Что ты несёшь? Она наложила на меня проклятие! — воскликнул Ллойд. — А ты не сопротивлялся, — отрезал Джек. — Но запомни: ваша война — это ваше дело, и я не имею права в неё лезть. Береги тех, кто остался: Максим, Миа и Хоуп живы, но они в лесу. Поторопись, Ансель ранен. Кастиэль посмотрел на свои окровавленные руки и тихо добавил: — Я не смог остановить Джека раньше. Я пришел, когда цена уже была уплачена. Я приношу тебе не извинения, а обещание — пока я жив, Диана будет в безопасности. — Спасибо тебе, — выдохнул Ллойд. Хейли взяла внучку за руку, а Элайджа и Кол, осознав ситуацию, молниеносно исчезли на поиски Анселя и детей. Кастиэль и Джек последовали за ними, растворившись в лесной чаще. Томас, едва держась на ногах, схватил Ллойда за локоть. Его голос дрожал, но в нем слышалась сталь: — Ллойд, нам нельзя здесь оставаться. Эти твари могут вернуться. В трех километрах есть отель, там мы сможем перевести дух. Диана тихо всхлипнула: — Папочка, у тебя одежда пахнет гарью... и холодом. Мне очень холодно, не отпускай меня, пожалуйста. Ллойд медленно снял свою пропитанную кровью кофту. Движения были механическими, но когда он коснулся дочери, пальцы стали невероятно мягкими. Он закутал её, как самое хрупкое сокровище. Когда Хейли попыталась остановить его, он повернулся к ней, и в его глазах Хейли увидела лишь пепел былого «я». — Мама... я больше не сын, не гибрид и не человек. Я — отец. И это всё, что теперь имеет значение. Томас исчез в ту же секунду, направляясь к отелю. Ллойд прошел тринадцать шагов, остановился и обернулся к родителям. Клаус и Хейли замерли. Перед ними стоял не их «волчонок», а Первородный вампир с безжизненно бледной кожей и глазами, в которых не осталось ни капли человеческого тепла. Ллойд исчез, оставив их в давящей тишине леса. Хейли сжала кулаки, чувствуя непреодолимую пропасть. — Это не он... — прошептала она. — Мой мальчик сгорел, остался только этот холодный принц тьмы. Клаус просто опустил плечи. Вся его спесь и желание доминировать улетучились. Он смотрел на место, где только что стоял Ллойд, и видел в нём отражение своих самых темных сторон. — Ты больше не мой сын, Ллойд, — подумал он с болью. — Ты — мой палач, который даже не понимает, что он убил нас обоих.

***

«Цена молчания»

Вечер опустился на отель, окутав его липким, тревожным мраком. В номере стояла гнетущая тишина, прерываемая лишь тяжелым дыханием спящей Дианы. Ллойд сидел на краю кровати, его неподвижная фигура казалась изваянием из холодного мрамора. Он не мигал, не двигался — его вампирский слух был настроен на пределе, ловя каждый шорох за пределами стен, но лес хранил зловещее молчание. Его беспокойство росло с каждой минутой. Элайджа и Кол до сих пор не вернулись, и эта неизвестность жгла Ллойда сильнее, чем любая рана. Где они? Живы ли они? Что случилось с Анселем, Максимом и Мией? В его новом, «опустошенном» сердце пульсировал лишь один вопрос: сколько еще членов семьи он должен потерять, чтобы этот кошмар закончился? Хейли неподвижно застыла у окна. Она смотрела на темный силуэт леса, не решаясь обернуться. Клаус же напоминал загнанного зверя: он мерил шагами узкое пространство комнаты, его движения были резкими, нервными. Он постоянно поглядывал на дверь, в его глазах читалась смесь ярости и болезненной тревоги, которую он никак не мог скрыть. Томас, измученный физически и морально, забылся тяжелым сном в кресле, его раны всё еще медленно затягивались. Ллойд поднял взгляд на отца. — Перестань, — голос Ллойда прозвучал безжизненно, словно шелест сухих листьев. — Твои шаги не вернут их быстрее. Клаус остановился и с вызовом посмотрел на сына. — Как ты можешь сидеть так спокойно? — прошипел Клаус. — Или твое новое «я» уже не знает, что такое страх за близких? Ллойд медленно повернул голову. Его алые глаза в полумраке казались двумя горящими углями. — Я не спокоен, — ответил он, и в его голосе проскользнула такая ледяная нотка, что Клаус невольно отступил. — Я просто жду. И если они не вернутся до рассвета, я сожгу этот лес до последнего корня. Он снова отвернулся, погружаясь в свои мысли. Где-то в глубине его сознания эхом отдавался вой, которого больше не было — вой его погибшего волка. Ллойд сжал кулаки так, что кожа на костяшках побелела. Он знал: это ожидание — последнее испытание перед тем, как он окончательно решит, кто он теперь: защитник семьи или её хладнокровный палач.

***

«Тень былой гордости»

Час ночи. Воздух был пропитан сыростью и запахом гниющей листвы, который доносился из леса. Ллойд стоял на балконе, вцепившись в холодные перила. Внутри него бушевал ураган: отсутствие Элайджи и Кола давило на него свинцовой плитой. Он достал флягу с вампирской кровью, но при одном её виде его начало тошнить — он ненавидел этот «наркотик», который теперь был единственным, что поддерживало его существование. — Кровь не тешит, — раздался тихий голос за спиной. Клаус подошёл к сыну, его шаги были почти бесшумными. Ллойд сжал флягу так, что металл жалобно хрустнул и деформировался под его пальцами. — Она пустая, отец. Как и всё здесь, — глухо ответил он. Клаус медленно поднял руку и, на мгновение заколебавшись, опустил ладонь на плечо сына. Он ждал удара, рыка, любой вспышки агрессии, которая стала нормой для нового Ллойда. Но вместо этого Ллойд накрыл руку отца своей холодной ладонью. — Отец, нам нужно поговорить, — сказал Ллойд, глядя в темноту. — Без криков, без упреков, как равные. Нам нужно уезжать из Арканзаса. Мистик Фоллс, любая глухая деревня — не важно. Если мы останемся здесь, Майкл добьет то, что у нас осталось. Месть — это яма, которую мы сами роем для себя. Лучше побег. Я не хочу больше слышать крики, отец. Я хочу тишины для своих детей. Если для этого нужно стать изгоями — пусть будет так. Клаус горько усмехнулся, глядя вдаль. Предложение «сбежать» для любого из их рода раньше звучало как приговор чести, но сейчас в словах сына он слышал не трусость, а ледяную, пугающую мудрость. — Ты становишься мудрее меня, Ллойд, — тихо проговорил Клаус. — Ты ищешь спасения там, где я всю свою вечность видел только поле битвы. Но Элайджа... для него честь важнее жизни. Он не уйдет, пока не выжжет землю под ногами врагов. Он предан своему кодексу даже сейчас, когда мир вокруг рушится. Ллойд повернулся к отцу. Его лицо, лишённое жизни и бледное, казалось маской. — Значит, мы заставим его уйти, — жестко произнес он. — Или мы оставим его там, где он хочет умереть. Я больше не позволю Майклу забрать еще кого-то из моих близких. Даже если для этого мне придется «спасти» дядю против его воли.

***

«Искры прошлого»

Ллойд развернулся и смотрел вдаль, но в его голосе, помимо ледяной отстраненности, отчетливо прорезались нотки раздражения и странной, неуместной ревности. Он знал, что если Элайджа будет рядом, его мать, Хейли, неизбежно окажется втянута в тот самый роман, который однажды уже расколол их семью. — А ему и не обязательно ехать, — бросил Ллойд, не оборачиваясь. — Его никто не заставляет. Клаус, опешив от такой прямоты, на секунду растерялся, а затем по-отечески потрепал сына по волосам, пытаясь свести всё к шутке: — Неужели ты ревнуешь свою мать к нему? Ллойд резко дернулся, стряхивая руку отца. — Я не ревную! Это ты ревнуешь, или тебе просто нравится быть третьим лишним в их страсти? А она разгорится, вот увидишь — я это уже видел. Они смотрят друг на друга так, будто вокруг никого нет, и им совершенно плевать, что ты стоишь рядом. Если бы мне было всё равно на тебя, я бы так не психовал! — он резко развернулся, наступая на отца. — Вот скажи, Клаус: неужели у тебя, кроме матери, не было любви? Той самой страсти? Что, молчишь? Или так и будешь ходить как девственница, причитая: «О, я такой несчастный, моя жена изменяет мне с братом»? Клаус открыл было рот, чтобы привычно рыкнуть, но Ллойд лишь сильнее разошелся, тыча пальцем ему в грудь: — Ты на себя в зеркало смотрел?! Хватит ходить с этим видом: «смотрите, я подкаблучник, я сдохну за тебя, любимая». Клаус замолчал. Его первородный мозг буквально завис, переваривая услышанное. Он привык к страху в глазах врагов, к преданности последователей, но такой прямой, хирургически точной атаки на свое эго он не ожидал. Клаус смотрел на сына, и его взгляд стал почти мягким, несмотря на комичность ситуации. Он узнал в этом Ллойде — дерзком, язвительном, бесстрашном — ту искру, которая когда-то заставила его сердце биться быстрее рядом с Кэролайн. Это было больно и приятно одновременно. «Ты стал таким, как она, — пронеслось в голове у Клауса, — ты научился говорить правду, которая режет больнее любого клинка». Он стоял, ошеломленный тем, что его сын превратился в единственного человека на земле, которого он больше не может заставить замолчать одним только взглядом. Ллойд резко повернулся к нему спиной, закончив этот негласный бой, в котором он вышел безоговорочным победителем, даже не обнажив клыков. В коридоре отеля послышались тяжелые шаги, и воздух внезапно стал холодным — Элайджа и Кол вернулись, но по их виду было понятно: они принесли с собой не спасение, а войну.

***

«Пробуждение Хищника»

Элайджа, только что переступивший порог номера, застыл, не успев договорить. Его взгляд встретился с ледяными глазами Ллойда, а в следующую секунду дверь балкона с грохотом захлопнулась прямо перед его носом. Ллойд, даже не обернувшись на дядю, ткнул пальцем в сторону двери, где только что стоял Элайджа, и прошипел: — Видишь? Видишь, что он из себя строит? А ты... ты стоишь, как суслик на базаре, глазками хлопаешь. «Да, дорогая, я просто мимо проходил, может, вам кровать купить, чтобы не скрипела?». Тебя не тошнит от этого собственного пофигизма, когда тебя открыто предают? Ллойд вошёл в раж, начав пародировать голос отца, доводя его до комичного абсурда: — «Ой, они опять держатся за руки... пойду посижу в углу, погрущу о своей несчастной доле!». Пока Хейли и Элайджа играют в «Джен Эйр» и «Мистера Рочестера» с их вечными страданиями, ты сидишь, как брошенный экспонат из музея «Древних страданий»! Клаус попытался вставить хоть слово, но Ллойд перебил его резким жестом: — А вот Хоуп спросит: «Ллойд, а где папа?». И что мне сказать? Что папа был плохим? Что он сдох от душевной плесени? Ты мужик или кто? Ты в монахи подался?! Ллойд выдохнул, его голос внезапно стал пугающе спокойным: — Хватит смотреть на всех с мольбой. Если она выбирает его — плюнь. Должна быть та, чье присутствие заставляет твое сердце биться быстрее, даже если это сердце вампира. Подумай, отец. Посмотри, кто действительно желает тебе счастья и любит тебя, даже если переступает черту дозволенного... а кто просто наслаждается своей «победой» над тобой. Я не хотел тебя унижать, и если перегнул — прости. Я не должен лезть в твое белье. Ллойд положил ладонь на грудь отца, прямо там, где пульсировало древнее, измученное сердце, и прошептал: — Если мать любит его — пусть катится. Верни ту, которая действительно тебя любила. Ты знаешь, про кого я. Ллойд похлопал отца по плечу и вышел с балкона, оставив его наедине с тяжелой тишиной. Он намекал на Кэролайн. Клаус остался один, вцепившись в перила. Дерево под его пальцами трещало, превращаясь в щепки. Внутри него боролись ярость и ослепительное осознание правоты сына. Он хотел задушить Ллойда за такую дерзость, но вместо этого почувствовал странный прилив уважения. Сын не сломался — он стал сильнее, циничнее и — что самое страшное — прагматичнее, чем сам Клаус когда-либо был. «Дерзкий щенок...» — подумал Клаус, чувствуя, как внутри него просыпается старый, забытый зверь. «Он ударил меня больнее, чем Майкл, но он прав. Я играл в благородство, пока мою жизнь растаскивали на куски. Что ж, Ллойд, ты хочешь видеть настоящего Майклсона? Ты его увидишь».

***

«Искра, которая выжила»

Клаус не стал терять времени. Через несколько часов после разговора с Ллойдом он уже стоял в дверях шумного кафе, прислонившись к косяку с той самой полуулыбкой, которую не видел уже целую вечность. — Где вы держите гибридов? В погребе? — с привычным сарказмом бросил он. Кэролайн, застывшая с подносом в руках, не ожидала увидеть его здесь. Её глаза расширились, но она быстро взяла себя в руки, вернув на лицо маску холодного профессионализма. — Извини, я оставлю тебя на минуту, — холодно бросила она коллеге. — Чтобы помочь нашему новому... уборщику. Клаус усмехнулся, глядя, как она проходит мимо, властно бросив: «Идём. Бак, тебя ждут туалеты». Клаус не ушел. Он замер, наблюдая за её уверенной походкой, и почувствовал, как внутри, где до этого была только черная пустота, затеплился крошечный, почти забытый огонек. Он последовал за ней. — Ты не меняешься, Кэр, — прошептал он ей в спину. — Я пришел просить совета у королевы, а ты отправляешь меня к сантехнике? Если я вычищу эти туалеты до блеска, ты хотя бы угостишь меня кофе? Или мне нужно устроить в городе апокалипсис, чтобы ты обратила на меня внимание? Кэролайн резко развернулась. Её взгляд метал молнии: — В туалетах есть швабра, Клаус. А апокалипсис сегодня не в графике. Но кофе... ладно, кофе ты заработаешь. — Мне уже нравится этот план, — довольно прошептал Клаус, но тут же получил звонкую пощечину. — Ты что там себе на фантазировал? — выпалила она. Он прижал руку к сердцу, его глаза блестели от восторга. — Эта пощечина — лучшее, что случилось со мной за неделю, Кэр. Она настоящая. Прогулка, Кэролайн. Просто скажи «да». Мне нужно слышать голос, который говорит о кофе, а не о мести. — Ты приехал не для того, чтобы подкатывать, — она сделала шаг ближе, пронзая его взглядом. — У тебя глаза человека, который похоронил всё, во что верил. Перестань строить из себя клоуна. Что случилось? Клаус на секунду посерьезнел. В её вопросе читалась искренняя тревога, которая тронула его сильнее, чем любая угроза. — Значит, не сегодня? Обидно. Но я умею ждать. Встретимся в парке через десять минут. И обещаю — никаких драм. Кэролайн тяжело вздохнула, но в её глазах мелькнула искра, которую он так долго искал. — Черт с тобой, Клаус. Десять минут. И если хоть раз скажешь «дорогая» — я уйду. — Дорогая... ох, то есть, Кэролайн! — он подмигнул ей, чувствуя, как мир вокруг внезапно обретает краски. — Я буду там раньше, чем ты допьешь этот кофе. Он растворился в воздухе, а Кэролайн осталась стоять посреди кафе, пытаясь скрыть невольную, мягкую улыбку, которая так противоречила её собственным правилам.