In My Darkened Room | В моей тёмной комнате

Следующие несколько недель я была как на иголках. Я плохо спала, вздрагивая от каждого шороха за тонкими стенами своей каморки. Стоило на улице взвыть сирене полицейской машины или скрипнуть тормозам у обочины, как моё сердце ухало куда-то в пятки. Я совершила глупость. Зачем я открыла рот? Почему решила, что способна переписать судьбу другого человека? Имею ли я на это право? Днем, по локоть в мыльной пене и среди чужого грязного белья в прачечной, я без конца прокручивала в голове наш короткий разговор в коридоре студии Westlake. Я без конца вспоминала его взгляд в полумраке - удивленный, еще не знающий взрослой жестокости и недоверия. Я буквально видела, как в его сознании запустился необратимый процесс. Я ведь наговорила ему кучу пугающих вещей. Рассказала про какой-то будущий контракт, про взрыв пиротехники, про огонь и ожоги, которые искалечат его жизнь. Для 1979 года это звучало не просто как бред фанатки. Это могло показаться пугающе точным, спланированным предупреждением о теракте или заговоре, о котором посторонний человек знать не мог. «Он обязательно расскажет Биллу Брею или отцу, — в панике думала я. — На лейбле поднимут тревогу. Они подключат полицию, ФБР, частных детективов. Меня вычислят по описанию одежды, найдут эту прачечную...». Если меня поймают и начнут допрашивать, я просто не смогу выдать ни одной правдоподобной легенды. Кто я? Откуда? Где моя семья? Любой психотерапевт того времени за один только рассказ о смартфонах, интернете и 2026 годе пропишет мне ударную дозу галоперидола и закроет в палате с мягкими стенами до конца дней. Я отчаянно, до слез скучала по дому. По чашке латте из кофейни у метро, по глупым перепискам в телефонах, по маме и друзьям. Я чувствовала себя космонавтом, у которого оборвался трос, и теперь меня уносило в открытый, безвоздушный космос чужой эпохи. Мне нужно было затаиться. Исчезнуть. Стать невидимой. Я перестала ходить по оживленному бульвару Сансет, выбирая грязные, пахнущие мусором и сыростью переулки. Больше я не приближалась к студиям звукозаписи. Каждый раз, покупая утренний выпуск газеты «Лос-Анджелес Таймс», я судорожно пролистывала колонку местных происшествий, боясь увидеть объявление от звукозаписывающей компании Epic Records о розыске «подозрительной свидетельницы». Каждый раз, когда в прачечную заходил высокий темнокожий мужчина, я инстинктивно отворачивалась к стене, пряча лицо за клубами горячего пара от утюгов. В начале апреля старый дребезжащий черно-белый телевизор Zenith в углу прачечной заставил меня замереть на месте. Из динамика донесся жизнерадостный голос диджея, а на экране замелькали архивные кадры группы The Jackson 5. — ...Молодой и харизматичный Майкл Джексон буквально разрывается между триумфальным шествием Destiny Tour по городам Америки и штурмом студий Лос-Анджелеса вместе с легендарным продюсером Куинси Джонсом, — вещал диктор. — Источники из Epic Records сообщают, что сольный альбом певца под рабочим названием Off the Wall обещает стать настоящей сенсацией года... Никаких намеков на поиски сумасшедшей фанатки, угрожающей Майклу. Он не воспринял меня всерьёз? Или полиция просто боится вспугнуть меня, рассказав о случившемся прессе? Я не знала, чего ожидать, сколько мне придется жить в тревоге и как долго я пробуду в этом 1979 году. Механизм, забросивший меня сюда, молчал. Никаких новых вспышек, никаких знаков. Мне казалось, что я останусь здесь навсегда, погребенная под лавиной чужой истории. Однако на самом деле моё пребывание в 1979 уже подходило к концу. В очередной рабочий день я стояла у огромного промышленного чана, когда воздух в прачечной вдруг резко, до глухой боли в висках заискрился озоном. Плотный белый пар от утюгов неестественно застыл в пространстве, превращаясь в густой, неподвижный туман. Звуки работающих стиральных машин мгновенно смолкли, словно кто-то нажал на общую кнопку паузы, атмосферу вокруг меня физически сдавило, вытягивая весь кислород. В ушах раздался знакомый, леденящий душу хлопок. Меня снова с силой выталкивало вон.

***

Красный огонек над стеклом аппаратной вспыхнул, заполняя студию Westlake мягким, предупреждающим светом. В наушниках защелкал метроном, а вслед за ним пошел взрывной, сумасшедший по своей энергетике ритм Working Day and Night. Эта песня была чистым адреналином. Бешеный, хлесткий фанк-грув, где тяжелая, качающая линия баса переплеталась с яростными, стремительными ударами перкуссии. Ритм был настолько плотным и быстрым, что заставлял кровь в жилах закипать, а тело — двигаться на пределе возможностей, подчиняясь дикому танцевальному гипнозу. Я стоял перед микрофоном, переступая с ноги на ногу. На мне были любимые старые джинсы с высокой посадкой, туго затянутые ремнем, и тонкая приталенная рубашка в мелкую полоску — Куинси всегда ругался, что пуговицы на ней звенят, если я начинаю слишком сильно танцевать во время дублей. Мое афро, которое Кэтрин бережно подровняла перед началом записи, мягким тяжелым облаком обрамляло лицо. Я прикрыл глаза, ловя этот безумный темп, и запел, выстреливая словами, чередуя их с резкими, короткими вздохами и битбоксом:— You got me workin' workin' day and night... Голос лился легко, я полностью отдавался песне, но внутри, глубоко под ребрами, все эти дни сидела какая-то странная, глухая тяжесть. Стоило мне закрыть глаза, как музыка отступала, и в темноте перед глазами снова возникал тот полутемный коридор. И эта девушка. На ней была какая-то поношенная, чужая куртка, а в глазах застыла нерешительность, смешанная с чистой, глубокой жалостью.«Огонь... Страшные ожоги... Шестой дубль» — эти пугающие слова крутились в моей голове в такт ударным, ломая безупречный, солнечный грув песни. Может, всё-таки следовало рассказать Биллу? — Стоп, Smelly, — раздался в наушниках мягкий, но требовательный голос Куинси. Он щелкнул тумблером связи из аппаратной. — Ты торопишь долю, сынок. Куда ты бежишь? Расслабься. Твой вокал должен скользить по маслу. Ты как будто напряжен. Что происходит? Я стянул наушники, чувствуя, как под слоем пота на лбу горит кожа. Я попытался выдавить из себя беззаботную улыбку. — Все хорошо, Кью. Просто... задумался, — тихо ответил я в микрофон, поджимая губы. Есть ли смысл в словах той девушки? Мой разум твердил, что это нелепая шутка. Контракта на рекламу не было даже в проекте — мы были полностью погружены в создание альбома. Но в самой глубине души, там, где рождались мои самые потаенные мелодии, поселилось странное сомнение. Почему она смотрела на меня так, словно заранее оплакивала мою судьбу? Я снова натянул наушники, поправил провод и сделал знак Куинси за стеклом, что готов к новому дублю. Музыка снова заполнила студию, я тряхнул головой, прогоняя навязчивые мысли. Все это не важно, главное сейчас — это альбом. И я запел, вытягивая высокую, чистую ноту, растворяясь в песне и предвкушая грядущие перемены.