In My Darkened Room | В моей тёмной комнате

Следующие несколько дней Билл приезжал в Пасадину каждый божий день. Он был совершенно не рад этим вынужденным поездкам, ломавшим его плотный график, но его отношение ко мне заметно изменилось. На смену его ледяной настороженности пришла сухая, ворчливая лояльность. Я знала, что Майкл не раскрыл ему правду о моём происхождении, но смог железно аргументировать моё пребывание здесь. Он дал Биллу понять, что в моих руках оказалась глубоко конфиденциальная информация о нём, огласка которой мгновенно уничтожит его репутацию. Старый безопасник не был наивным исполнителем чужих капризов. Как бывший офицер полиции, Брэй в первую же неделю задействовал все свои связи в департаменте Лос-Анджелеса, чтобы пробить мои имя и фото. Результат его ошеломил — архивные картотеки и налоговые базы выдали абсолютный ноль. У меня не было ни номера соцстрахования, ни отметки о пересечении границы, ни единого документального следа в стране. Меня попросту не существовало в системе. Не понимая, с чем имеет дело — со шпионкой высочайшего класса, у которой зачищено прошлое, или с призраком, — Билл принял единственно верное тактическое решение: оставил меня в Пасадине под личным надзором, но руки с пульса не снимал. Сам Майкл снова перестал появляться, но звонил каждый день — невиданная роскошь для человека, чей график лейбл расписывал поминутно. Правда, его звонки длились всего минут по пятнадцать-двадцать. Этого времени вполне хватало, чтобы просто поговорить о том, как прошёл день. После чего, заметно расслабившись и удостоверившись, что я не исчезла, он шёл отдыхать. Я сама настаивала на этом. Здоровье Майкла теперь особенно заботило меня. Я видела, что он считает себя сильным, почти неуязвимым, но его организм уже работал на пределе. Я с ужасом вспоминала всё, что знала из своего двадцать первого века о его лекарственной зависимости. Я понимала, что его главная уязвимость — это физическая боль. Страшного ожога не случилось, но бесконечные репетиции и травмы всё равно могли довести его до тех же лекарств. Мне каждый раз хотелось напомнить ему об этом, когда я слышала в трубке его уставший голос. Но после пятого апреля я твёрдо пообещала себе помалкивать о будущем. Я видела, как знание грядущих катастроф превращает его в заложника паранойи, и теперь отчаянно пыталась исправить содеянное. Поэтому во время наших коротких звонков я лишь мягко, но настойчиво просила его относиться к себе бережнее, не мучить себя изнурительными тренировками и обязательно высыпаться. Майкл, убедившись, что его источник пророчеств пока никуда не исчезает, заметно успокоился. Его собственнический контроль испарился, и он снова превратился в того самого весёлого, вежливого парня, к которому я уже успела привыкнуть. Однако частые визиты Билла и ежедневные звонки Майкла прекратились на целую неделю из-за их поездки в Нью-Йорк. Там Майкл должен был посетить важный благотворительный гала-концерт, а заодно утрясти на деловых встречах юридические споры по предстоящему туру. До самой середины месяца я снова осталась совершенно одна в пустом доме, но Майкл пообещал, что организует нам встречу сразу по возвращении. Для меня же наступило время тихих размышлений. Раз уж я окончательно застряла в этой реальности, мне нужно было как-то налаживать свою жизнь. Я не могла бесконечно сидеть за закрытыми шторами на полном обеспечении Майкла, чувствуя себя дорогой игрушкой, запертой в четырёх стенах. За окнами моего убежища вовсю наливалась сочным зелёным глянцем калифорнийская весна, а я коротала душные апрельские дни перед выпуклым экраном телевизора, изучая поп-культуру восьмидесятых по хаотичным музыкальным клипам и бесконечным повторам старых ситкомов. Нужно было думать о документах, о какой-то легализации и о том, кем я вообще стану в чужом для меня тысяча девятьсот восемьдесят четвёртом году. Уставшая от ежеминутного страха исчезновения, я впервые начала примерять эту эпоху на себя. В конечном итоге всё упиралось в карточку соцстрахования и ID. Только откуда их взять? Майкл вряд ли был мне помощником в таком деле, а вот Билл... Этот умудрённый жизнью бывший коп точно знал, как можно создать личность с нуля, но я безумно боялась заговорить с ним об этом. Скорее всего, он видел, что я не собираюсь вредить Майклу, но явно испытывал подозрения на мой счёт и вряд ли стал бы мне помогать. Но пока я в одиночестве искала выходы из тупика, в самом Лос-Анджелесе вовсю шла подготовка к возвращению Короля поп-музыки. В начале апреля под репетиции к туру Victory была арендована киностудия Zoetrope на Сансет-бульваре. Репетиции Майкла с братьями и музыкантами должны были стартовать, как только он вернётся из Нью-Йорка, но саму базу уже успели полностью закрыть от посторонних глаз, подготовив к режиму строжайшей секретности. Билл развернул настоящую шпионскую операцию. Чтобы запутать прессу, он приказал снять все оригинальные указатели на въезде, заменив их вывеской вымышленной компании. Периметр студии круглосуточно патрулировали вооруженные охранники, а на входах в павильоны были выставлены строгие блокпосты. Допуск на площадку имела только сама группа, ключевые танцоры и музыканты. Персоналу студии Zoetrope было строго запрещено даже приближаться к окнам и дверям репетиционного павильона. Любая попытка заглянуть внутрь каралась мгновенным увольнением. Обо всём этом Майкл взахлёб поведал мне в очередном телефонном разговоре. Таким образом студия Zoetrope оказалась идеальным местом для нашей долгожданной встречи. Наконец наступила середина месяца, и поздней ночью Билл тайно повёз меня в этот затихший, пустой комплекс. Сама поездка через Голливуд вышла странно умиротворяющей. Билл молча смотрел на ночную дорогу, уверенно ведя машину по полупустым хайвеям мимо чернеющих силуэтов пальм и тусклых неоновых вывесок. На полпути он затормозил у придорожного автомата и без лишних слов протянул мне бумажный стаканчик с горячим кофе, безмолвно признавая во мне человека, который делит с его боссом одну большую тайну. Меня провели через посты КПП и глухой технический коридор для персонала, куда папарацци физически не могли заглянуть. Огромный павильон встретил меня полумраком и гулкой пустотой. Пространство казалось бесконечным — под высокими потолками терялись ряды металлических конструкций и смотанные кольца толстых кабелей. Пахло свежей древесиной декораций и сухой театральной пылью. Посреди этого тёмного ангара, заставленного кофрами для музыкальных инструментов, горели лишь несколько дежурных софитов. Майкл сидел на самом краю невысокой сцены. Он выглядел уставшим после долгого дня, но его взгляд мгновенно потеплел при моём появлении. — Привет, — негромко произнёс он, чуть разворачиваясь ко мне. — Садись. Я опустилась на край сцены рядом с ним, и мне сразу перестало быть не по себе в этом огромном темном зале. Майкл увлечённо рассказывал про Нью-Йорк, плавно переходя от светского гала-вечера к главному событию — студийной сессии Фрэнка Синатры, куда его тайно привёл Квинси Джонс. Майкл тихо хихикал, вспоминая, как этот великий артист растерялся в его присутствии и шёпотом выспрашивал у продюсера, можно ли взять у Майкла автограф для внучки. Смех понемногу затих. Майкл мягко улыбнулся, запустил руку в карман своей куртки и протянул мне небольшую, пахнущую пластиком коробку с аудиокассетой. На сером студийном вкладыше его аккуратным, размашистым почерком от руки были выведены слова: «Для Элены». — Что это? — удивлённо спросила я, разглядывая футляр без названия треков. — Сюрприз, — Майкл смущённо улыбнулся. — Это моя старая песня из детства, которую я пару дней назад решил переписать на домашней студии. Там только я и гитара. Знаешь, когда я пел её заново, она почему-то напомнила мне о тебе. Послушаешь на том плеере Walkman, который привёз тебе Билл, чтобы в Пасадине тебе не было так скучно. Я тепло поблагодарила его и спрятала кассету в глубокий карман кофты. Мы просидели на краю сцены ещё какое-то время, неторопливо разговаривая о всяких приятных мелочах. Но когда темы для весёлых историй иссякли, Майкл ненадолго задумался, рассеянно глядя на свои лоферы. Словно поддавшись мыслям, которые не отпускали его весь день, он посерьёзнел и осторожно вернулся к вопросу своего будущего. — Элена... а как быстро всё изменится? — тихо, с затаённой надеждой спросил он. — Мой следующий сольный альбом... когда он выйдет? Этот тур закончится в декабре, но лейбл и отец уже требуют расписать мои графики на два года вперёд. Мне удастся наконец вырваться из этих бесконечных расписаний и заняться только своей музыкой? Но я лишь мягко улыбнулась, мысленно отсекая всё, что знала о его будущем. Я понимала, что до нового сольного альбома ему предстоит пережить ещё три долгих года, и поспешно сменила тему: — Майкл, это всё такие пустяки, не думай об этом сейчас. Ты со всем справишься, твой талант сильнее любых графиков. Расскажи лучше, как ты записывал Off the Wall? Мне хотелось стать для него не оракулом, несущим плохие вести, а островком безопасности, где он мог бы просто укрыться от собственного проклятия и побыть обычным парнем. Майкл удивлённо приподнял брови, словно не ожидая от меня такого деликатного отказа, но послушно пошёл за моим напором. Он подтянул колени к груди и увлечённо заговорил. Он вспоминал, как тяжело было доказать боссам лейбла, что он перерос рамки семейной группы. Рассказывал, как они с Квинси запирались на студии Westlake и спорили до хрипоты из-за басовых линий, как он записывал вокальные партии в полной темноте, чтобы поймать нужное интимное настроение в Don’t Stop ’Til You Get Enough. Майкл грустно улыбнулся и вспомнил, как во время записи баллады She’s Out of My Life он каждый раз плакал в самом конце. Майкл признался, что ему было жутко стыдно перед взрослыми музыкантами за свою эмоциональность. Слушая его, я видела, как загораются его глаза — музыка была единственным местом, где он не знал страха. Майкл немного помолчал, рассеянно разглядывая пустой зал, а затем тихо произнёс: — Элена, мне всё не даёт покоя то, что ты так и не была ни на одном моём живом концерте. А раз твоё пребывание в этом времени штука непредсказуемая, и мы не знаем, что будет летом... Знаешь что? Я устрою тебе концерт прямо здесь. Эксклюзивное шоу в этом самом павильоне. Я спою для тебя всё, что ты попросишь. Выбирай. — Даже не знаю, Майкл... У тебя слишком много шедевров. Давай на твой собственный выбор. Майкл на секунду задумался, слегка склонив голову, а затем мягко потянул меня за руку, помогая спуститься с края сцены. Он бережно проводил меня к глубокому рабочему креслу посреди тёмного зала, словно устраивая в персональной ложе для самого важного гостя. Оставив меня там, он вернулся назад. По пути он на ходу стащил с плеч легкую куртку, небрежно бросил ее на край деревянных подмостков и вышел на середину сцены в простой футболке под луч центрального софита. Он едва заметно кивнул сам себе, и в тишине павильона тихо, без всякого музыкального сопровождения, зазвучал его чистый фальцет. Это была Rock with You. Чтобы добавить в песню ритма, он начал чётко, хлёстко щёлкать пальцами, и моё собственное дыхание подсознательно подстроилось под этот безупречный такт. С первых же звуков в нём словно сработал невидимый тумблер. Неловкий, зажатый парень испарился. Вместо него на сцене стоял человек, обладающий абсолютной, магнетической властью над пространством, чья харизма мгновенно заполнила всю пустоту вокруг. Свет одинокого софита резко очерчивал силуэт его плеч. — Girl, close your eyes... — негромко, но с какой-то пронзительной, вкрадчивой глубиной запел он, и его взгляд заставил меня замереть на месте. — Let that rhythm get into you... В пустом ночном павильоне его голос вибрировал так осязаемо, что по коже побежали мурашки. Я послушно замерла, боясь шелохнуться. На меня мощной волной начала накатывать какая-то необъяснимая слабость. Каждое слово этой песни, написанной задолго до моего рождения, в этой интимной тишине я вдруг начала совершенно осознанно принимать на свой счёт. Майкл сделал плавный, текучий шаг вперёд. Он двигался абсолютно беззвучно. Дежурный софит выхватывал из темноты лишь резкие линии его движений, превращая всю его фигуру в безупречный, гипнотический силуэт. Я неотрывно следила за каждым взмахом его руки, за каждым точным поворотом головы, чувствуя, как этот чистый вокал буквально вибрирует где-то у меня под кожей. — Out on the floor...There ain't nobody there but us... — его голос поднялся чуть выше, приобретая какую-то особенную, доверительную мягкость. Я боялась сделать даже лишний вдох. Это был концентрированный гипноз. В его исполнении не было сценического пафоса, вся эта невероятная энергетика сейчас была направлена строго на меня одну. Майкл мягко спустился со сцены в полумрак зала, подошёл ближе и протянул мне свою ладонь, безмолвно приглашая к танцу. Поддавшись этому наваждению, я протянула руку в ответ. Он мягко увлёк меня за собой, заставляя кружиться в медленном, завораживающем ритме посреди огромного зала. Его движения были настолько лёгкими, что казалось, мы оба едва касаемся пола. — You know that love survives... So we can rock forever on... Останавливать это было уже поздно. Мир вокруг сжался до размеров павильона, до звуков его голоса и тепла руки. Внутренние барьеры рушились один за другим, оставляя лишь пугающее чувство падения в полную неизвестность. Я смотрела на его чёткий профиль, на взъерошенные волосы, длинные ресницы и понимала, что безвозвратно теряю контроль над собой. — Dance you into day... — он пропевал эти строки с такой трепетной, чувственной отдачей, что воздух между нами, казалось, начал плавиться. Майкл плавно перехватил меня за талию, останавливая наше движение. Расстояние между нами сократилось до какого-то опасного, непозволительного минимума. Я физически ощущала частый стук его сердца и его прерывистое после танца дыхание. — Rooock with you... — вытянул он последнюю, пронзительную, вибрирующую ноту и тихо прикрыл глаза, полностью растворяясь в финальном шлейфе песни. Это произошло само собой, словно все эти недели неизбежно вели меня к этому моменту. Я подалась вперёд и мягко, но решительно коснулась его губ. Это было едва уловимое, почти невесомое прикосновение. На секунду я закрыла глаза. Время словно полностью замерло, фиксируя этот хрупкий миг отчаянной близости, а вся реальность вокруг нас просто отключилась. Но когда я открыла их, магия момента мгновенно рассыпалась. Майкл словно натолкнулся на невидимую стену. Его сценическая уверенность слетела в ту же секунду. Передо мной стоял растерянный, внутренне закрытый человек, чьи границы только что бесцеремонно нарушили. Его глаза округлились, став похожими на два огромных чёрных блюдца. Майкл осторожно, бережно отодвинулся от меня, делая два медленных шага назад, словно пытался восстановить безопасную дистанцию. На его лице отразился глубокий внутренний ступор. — Извини меня, пожалуйста. Я не должен был, — негромко, но очень твёрдо произнёс он, отвернувшись куда-то в сторону. Он зачем-то судорожно бормотал извинения, заламывая пальцы, хотя инициатором этого поцелуя была я. Я замерла посреди зала в абсолютном шоке от такой реакции. Сердце бешено билось, а всё внутри сковало от полного непонимания. Чувство неловкости буквально придавило меня к полу. — Нам... Нам уже пора. Действительно очень поздно. Завтра так много дел... — лихорадочно затараторил Майкл, так и не решившись повернуться и посмотреть мне в глаза. — Сейчас придёт Билл и отвезёт тебя назад в Пасадину. Мне очень жаль. Он судорожно, вслепую схватил с края сцены свою куртку, фетровую шляпу и выбежал из зала.

***

Дорога до Пасадины в тонированном автомобиле Билла казалась бесконечной. Брэй молчал, сосредоточенно глядя на ночную трассу. Я сидела на заднем сиденье, сгорая от стыда, и всю дорогу панически боялась поднять глаза и встретиться с ним взглядом в зеркале заднего вида. Казалось, этот старый, опытный коп понимал всё без лишних слов. Каждое воспоминание о поцелуе вызывало у меня дрожь. Как я могла поддаться этому секундному порыву и решить, что эта песня и танец были адресованы мне? Кто я вообще такая? Всего пару месяцев назад этот человек стоял на красной дорожке «Грэмми» под прицелом сотен вспышек, держа за руку ослепительную Брук Шилдс, а весь мир завороженно смотрел на эту идеальную голливудскую пару. Вокруг него крутились красивейшие женщины эпохи, а тут я — со своим нелепым, спонтанным поцелуем прямо посреди его искреннего минутного откровения! Я чувствовала себя отвратительно. Моя психика просто сыграла со мной злую шутку — в условиях абсолютной изоляции я бессознательно привязалась к нему, приняв его деликатность за нечто большее. Но сам Майкл... Он воспринимал меня как друга, как редкого собеседника и, если быть до конца честной, как уникальный инструмент для защиты своей карьеры. Король поп-музыки никогда не стал бы открыто встречаться с девушкой из ниоткуда, у которой нет ни дома, ни элементарных документов в этом веке. Когда Билл высадил меня у ворот дома и скрылся в темноте, я зашла внутрь и остановилась в абсолютной тишине пустой гостиной. На часах было начало шестого утра. Мысль вспыхнула в голове внезапно, как электрический разряд. Уйти. Нужно просто уйти прямо сейчас. Билл уехал, меня никто не остановит. Мой внутренний долг перед его судьбой был выплачен — я рассказала Майклу всё, что знала из будущего, предупредила о судах, контрактах, врачах и предателях. Больше мне незачем было оставаться в этом доме, обременяя его своей пугающей правдой. Ведомая этой яростной, импульсивной эмоцией, я повернулась обратно к входной двери и рванула её на себя, открывая настежь. Над Пасадиной как раз занимался ранний калифорнийский рассвет. Небо над горизонтом окрасилось в холодный, жемчужно-серый цвет с тонкими полосками блёклого золота. Я сделала решительный шаг вперёд и вышла на крыльцо, аккуратно прикрыв за собой дверь. Густая прохлада апрельского утра мгновенно окутала моё лицо, остужая горящие от стыда щёки. В сонной тишине улицы не было слышно ни души — только лениво просыпались птицы в кронах раскидистых пальм. В душе нарастало пьянящее чувство абсолютного одиночества.