In My Darkened Room | В моей тёмной комнате

Февраль остался позади. Та безумная погоня со Спайком не прошла бесследно: Билл Брэй вовремя заметил, что папарацци начали просчитывать маршруты их машин и подбираться к нашему убежищу в Пасадине. Майкл боялся, что меня обнаружат, и принял единственно возможное, жестокое решение — прекратить любые встречи. Весь март превратился для него в бесконечные репетиции, а для меня — в недели вынужденного одиночества в пустом доме. На смену редким встречам пришёл наш новый, единственный ритуал — долгие ночные разговоры по телефону. Поздно ночью, запершись в своей домашней студии в Хейвенхёрсте, Майкл звонил мне на стационарный аппарат. В этих разговорах до утра весь его огромный, сложный мир с репетициями и контрактами словно оставался где-то за порогом. Его мягкий, уставший голос в трубке звучал просто и буднично. Мы могли говорить часами. Но стоило мне положить трубку, как стены дома опять начинали давить на меня со всех сторон. Раньше постоянная борьба за выживание и страх, что меня сдадут полиции, держали организм мобилизованным, не позволяя мрачным мыслям поглотить меня. Теперь же, находясь в относительной безопасности и без необходимости искать деньги на пропитание, я начала проваливаться в жуткую тоску. Мне часто снились сны: то радостные — о том, что я возвращаюсь домой в две тысячи двадцать шестой год и обнимаю маму, то жуткие — о том, что время вновь бросает меня неизвестно куда. Иногда я просыпалась посреди ночи с лихорадочно колотящимся сердцем, не понимая, где нахожусь. Привыкнуть к жизни в 1984 году было сложнее, чем кажется. Всё вокруг было незнакомым и непонятным. Без смартфона, интернета и привычных цифровых шумов моего времени огромный зашторенный дом казался затерянным островом. Я училась жить заново: считала центы, выданные Биллом на продукты, подолгу бродила по местному супермаркету, разглядывая странные коробки хлопьев из прошлого, и до дыр зачитывала старые глянцевые журналы. В своём веке у меня были близкие люди, стабильная работа и независимость. Теперь же я была никем — призраком, чья жизнь целиком зависела от воли человека, который принадлежал всему миру, но только не себе. А самым зловещим было то, что я понятия не имела, надолго ли останусь здесь, ведь за плечами уже было два прыжка во времени. Это неведение держало меня в постоянной тревоге. Мысли о будущем и о том, смогу ли я когда-нибудь вернуться, не отпускали меня. В чужом времени у меня не было ничего, и разговоры с Майклом оставались единственной точкой опоры. Порой я ловила себя на том, что часами прокручиваю в голове его биографию. Иллюзия того, что спасти Майкла — моя единственная цель и предназначение здесь, просто помогала мне держаться. Время летело, и моя апатия достигла пика. Психика включила глухую защиту от непрерывного стресса: дни слились в монотонную серую массу, и я банально потеряла счёт времени в этой изоляции. Глубокой ночью телефон зазвонил как обычно. Наш ночной разговор затянулся до самого рассвета. Майкл в своей манере то удивлялся, то забавно ворчал на несправедливость времени. — Нет, ну правда, Элена, ты ведь знаешь все мои будущие песни! Это удивительно и... совершенно нечестно! Я теперь живу в постоянном страхе, что ты тайком встретишься с Принцем и продашь ему парочку моих будущих хитов под покровом ночи. Отсмеявшись, мы затихли, возвращаясь к размеренному ритму беседы. Именно тогда Майкл, словно вспомнив о чём-то важном, спросил: — Элена, я всё хотел узнать... Там, в твоём две тысячи двадцать шестом году, ты ведь наверняка видела записи моих концертов. Но была ли ты когда-нибудь на моих живых выступлениях? Ну, до того, как... — он на секунду запнулся: — ...до того, как меня не стало? — Нет, Майкл. Не была. К тому моменту, когда я начала интересоваться музыкой, твои стадионные туры уже завершились. Для меня ты всегда был легендой из видеозаписей. — Значит, мы это исправим! — уверенно выговорил он. — Тур Victory стартует совсем скоро. Я лично распоряжусь, чтобы Билл подготовил для тебя закрытую вип-ложу на первом же концерте в Канзас-Сити. Ты должна увидеть это вживую, Элена. Инструменты, свет, стадионная энергетика... Мы продумаем твою безопасность так, что ни один репортёр не догадается. Он продолжал говорить, выстраивая планы на грядущие месяцы, а у меня внутри возникла давящая, тяжёлая неловкость. Слушать его восторженные прогнозы и скрывать правду было бы чистым предательством. Майкл до сих пор считал, что это был лишь странный, разовый каприз судьбы: я просто находилась в своей квартире в две тысячи двадцать шестом, а в следующий миг очутилась в конце семидесятых. О втором прыжке во времени я умолчала. Но сейчас, зная непредсказуемость времени, я была обязана выложить карты на стол, пока он не зашёл слишком далеко в своих надеждах. — Майкл, я должна рассказать тебе кое-что, — тихо оборвала я его на полуслове. — То, о чём я не говорила раньше. Моё нахождение здесь под большим вопросом. Эти перемещения во времени работают по своим, неизвестным мне законам. После той первой встречи на студии Westlake я переместилась во времени снова, сразу в тысяча девятьсот восемьдесят четвёртый год. Для тебя прошло пять лет, а для меня — всего несколько месяцев. Не исключено, что это может случиться вновь. В трубке воцарилась тяжёлая, мёртвая тишина. Я слышала лишь, как ровно шумит линия. — Майкл? — тихо позвала я. — Что значит... может случиться вновь? — его голос, когда он наконец заговорил, прозвучал совсем тихо, почти потерянно. — Ты хочешь сказать, что можешь просто... исчезнуть? Прямо сейчас? Я не знала, что ответить. В трубке опять повисла пауза, а затем Майкл заговорил снова: — Пять лет... Я ведь мог догадаться об этом ещё в самом начале, в январе. Он говорил медленно, делая между фразами тяжёлые, затяжные паузы. В эти секунды тишины мне оставалось лишь угадывать его реакцию. — Твоя внешность совсем не изменилась, Элена. В семьдесят девятом, когда мы записывали Off the Wall, ты выглядела точно так же. Почему... почему ты не рассказала об этом раньше? — Извини, я... я не думала, что это важно, да и не знала, можно ли тебе доверять, — тихо призналась я, машинально накручивая телефонный провод на палец и глядя в темноту комнаты. — Ясно, — сухо обронил он. В его голосе мгновенно исчезли все остатки недавнего весёлого тона. — И когда случился твой второй прыжок? Ты помнишь день? Время? Я повернула голову к настенному календарю у кухонной арки. Взгляд наткнулся на сегодняшнюю дату, и внутри всё словно оборвалось. Весенняя рутина, убаюкавшая мою бдительность, мгновенно рассыпалась. Пятое апреля. День, который наступил прямо сейчас. — Похоже... это был сегодняшний день, Майкл. Но я не помню точное время. Я просто работала в прачечной и... всё случилось внезапно. — Сегодня?! Пятое апреля? — его голос отчаянно задрожал, срываясь от явной, неконтролируемой паники. — Может, хотя бы примерный промежуток времени? Ты должна вспомнить, Элена. Пожалуйста. — Не знаю. Думаю, примерно с двух до четырёх часов дня... Но Майкл, я не уверена, что это повторится. Я не чувствую никаких предпосылок. Последовала очередная короткая, но осязаемая пауза. — Я приеду, — негромко, но с непреклонной стальной интонацией произнёс он в трубку. — Я найду способ приехать до двух часов. Пожалуйста, не выходи на улицу и жди меня. Ты... ты меня слышишь? — Да... да, Майкл. Я понимала, что эта срочная поездка в Пасадину — опрометчивое решение. Но его тревога мгновенно передалась и мне, а затянувшееся одиночество в пустом доме давило так сильно, что мне отчаянно хотелось ощутить чьё-то присутствие рядом. Когда трубка опустилась на рычаг, я тихо прошла в спальню и легла в кровать. Уже закрывая глаза, я поймала себя на отчаянной мысли: если время решит забрать меня сегодня, пусть это будет путь домой. Хватит с меня чужих эпох. Мне просто нужно было вернуться в свой две тысячи двадцать шестой. Усталость оказалась сильнее страха, и я незаметно уснула.

***

Я положил трубку и замер в своей тёмной комнате. В стрессовые периоды мой сон просто исчезал — бессонница преследовала меня годами. В эту ночь в Энсино сна не было ни в одном глазу. Ложиться в постель было бессмысленно. Я часами мерил шагами комнату, рассеянно потирая ладони и нервно перебирая пальцы, пока лихорадочно пытался понять, что делать дальше. Почему то, что сказала Элена, оказалось для меня таким шоком? Она внезапно пришла из будущего, и было вполне логично, что она так же внезапно исчезнет. Вот только за эти месяцы у меня ни разу не возникло мысли, что она может пропасть. Она появилась из ниоткуда, спасла меня от страшных ожогов, приоткрыла тайны моего будущего и вернула колоссальную уверенность в собственных силах. И вот сегодня она может раствориться, будто всего этого никогда не было. Я не мог её отпустить. Чисто прагматически — как свой единственный щит от грядущей катастрофы, и... как человека, с которым можно было наконец-то не бояться быть самим собой. Пятое апреля. Сегодня. Прямо сейчас. Обратный отсчёт начался, а я даже не знал, сколько часов у меня осталось. Утром я спустился на кухню и твёрдо объявил всем, что чувствую себя неважно после недавней коррекции носа и планирую весь день провести один в домашней студии, чтобы меня никто не беспокоил. Строгий запрет врачей на любые нагрузки и появление на публике в ближайшие дни делал мою ложь абсолютно убедительной. Еле дождавшись пока приедет Билл я проскользнул в гараж. — Билл, нам нужно в Пасадину, — тихо сказал я, подходя к машине. Брэй нахмурился, рассеянно поправляя шляпу. Его суровое лицо выражало крайнее недовольство. — Майкл, это безумие. Репортёры пасут Хейвенхёрст с шести утра. Они почти вычислили тот дом в Пасадине после февральской гонки. Ты не можешь ехать туда сейчас. — Билл, пожалуйста, не надо спорить, — тихо произнёс я. — Мне действительно нужно в Пасадину. Постарайся сделать так, чтобы журналисты нас не заметили, и просто отвези меня туда. Брэй молча посмотрел на меня. Он не одобрял этот побег, но любил меня как сына и слишком хорошо видел, как сильно меня измотал последний месяц. В моей жизни было не так много вещей, которые приносили мне настоящую, искреннюю радость, и общение с Эленой стало одной из них. Поняв, что я не отступлю, Билл лишь тяжело вздохнул и открыл дверцу машины, готовый уводить седан в обход любых репортёров.

***

Когда я открыла глаза, солнце уже стояло высоко. Первое, что я увидела — Майкла. Он всё-таки приехал и сидел на стуле прямо у моей постели, взъерошенный и изнурённый. На его лице белел свежий хирургический пластырь, а вокруг него ещё держались отчётливые отёки после недавней ринопластики. Майкл замер абсолютно неподвижно, сложив руки на коленях, и смотрел на меня застывшим, неотрывным взглядом, словно боялся, что я растворюсь в воздухе прямо посреди сна. В этом пристальном, неотрывном взгляде человека, который сторожил меня как запертый сундук с сокровищами, сквозило что-то пугающее, почти потустороннее. Эта картина напомнила мне тяжёлый, мрачный ритм песни, которую этот парень запишет лишь на исходе своей жизни, в две тысячи первом году. «Threatened». Песня об угрозе, страхе и зловещем контроле. Там была строчка, которая идеально описывала то, что происходило сейчас: «Watching you when you sleep, when you're in bed...». Майкл образца 1984 года ещё не написал этих строк. Но его прагматичный эгоизм гения, готового караулить спящего человека ради спасения собственного будущего, уже тогда полностью соответствовал этой мрачной песне. Наше молчание затягивалось, становясь невыносимым. Наконец Майкл моргнул, словно сбрасывая оцепенение, и тихо произнёс: — Доброе утро. Ты... хорошо спала? Я медленно приподнялась на локтях, не сводя глаз с его осунувшегося лица и глубоких теней под глазами. — Хорошо, Майкл. А ты? Ты вообще спал сегодня? Он отвёл взгляд в сторону, нервно потирая ладони, и едва заметно покачал головой: — Не ложился. Не смог. Все последующие часы превратились в судорожный марафон. Каждое мгновение тишины теперь казалось опасным. Мы снова говорили о будущем, и Майкл вслух перечислял все те факты, которые я успела рассказать ему за эти месяцы. Он категорически запретил мне записывать информацию на бумагу из страха, что до этих записей может добраться пресса. Поэтому он упорно переспрашивал одно и то же, заставляя меня пересказывать хронологию другими словами. Я по-прежнему сознательно фильтровала информацию, выдавая ему лишь самые общие факты, лишенные четких дат, конкретных имен и пугающих подробностей. Но даже этот размытый сценарий давался ему с трудом. Видя его измождённое лицо и то, как жадно он впивается в мои ответы, я впервые ощутила всю тяжесть содеянного. Насколько правильно было вешать эту удушающую, неподъёмную ношу на человека, чья психика и без того трещала по швам от колоссального давления славы? Я думала, что спасаю его, выдавая маркеры опасности, но на самом деле я просто заперла его в самой страшной камере одиночки — в знании собственной трагедии. Не сойдёт ли он с ума от этой информации? Как ему теперь жить, зная, что люди, которые сегодня улыбаются ему и жмут руки, через годы придут его уничтожать? Я своими руками отравила его настоящее, лишила его остатков покоя и превратила его жизнь в непрерывное ожидание удара. И эта вина за его медленно ломающийся разум жгла меня изнутри едва ли не сильнее, чем страх перед новым прыжком во времени. 13:00 Мы молча сидели за кухонным столом перед нетронутыми чашками с остывшим чаем, в котором одиноко плавали дольки лимона. Наконец Майкл не выдержал и сам перевёл разговор на то, что пугало его сильнее всего — на суды девяностых. Сделав глубокий вдох, я терпеливо начала повторять факты, которые его разум отказывался принимать: — Они попытаются уничтожить тебя через ложные обвинения, Майкл, — тихо сказала я, глядя, как он нервно перебирает пальцами край скатерти. — Начнутся грязные судебные процессы, которые пресса превратит в круглосуточное шоу. Самое главное — никогда, слышишь, никогда не пытайся откупаться от шантажистов деньгами. Твои адвокаты будут умолять тебя пойти на мировую, чтобы спасти очередной тур, но деловой мир воспримет это как признание вины. Майкл слушал, и на его лице проступала маска абсолютного неверия. Для человека, которого сейчас боготворил весь мир, эти суды казались диким, невозможным абсурдом. — Адвокаты? — глухо переспросил он, и в его глазах вспыхнул опасный огонек. — Кто именно? Джон? Бранка? Он ведь клянется мне в верности каждый день... Мне уволить его? Уволить их всех прямо сейчас, Элена? Скажи мне! От его радикальности у меня внутри всё похолодело. — Нет! Нет, Майкл, остановись, — я замахала руками, отчаянно пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Я... я не знаю имён, я не учила биографии твоих юристов! Я просто помню общую суть из хроники. Не смей никого увольнять из-за моих слов. Бранка сейчас делает тебя богатым, и если ты уберёшь его, я понятия не имею, как это отразится на твоей карьере. Вдруг ты сделаешь только хуже? Никого не трогай. Просто запомни главное правило: если этот кошмар когда-нибудь случится, не плати шантажистам ни цента. Стой до конца. Он не ответил. Он просто сидел, опустив голову, и в тишине кухни это молчание казалось бесконечным. 14:05 Майкл пересел ближе, его сухой, фиксированный взгляд буквально приковывал меня к месту, словно он пытался удержать моё внимание на одной частоте, не позволяя реальности вокруг нас рассыпаться. — Как ты себя чувствуешь, Элена? — тихо спросил он, и в его обычном мягком голосе прорезалась едва заметная, натянутая нота. — Воздух в комнате... он не кажется тебе холодным? В тот раз, в прачечной, ты что-нибудь почувствовала перед самым прыжком? — Всё хорошо, Майкл, мне тепло, — ответила я, но под его пронзительным взором мне самой начало казаться, что время замедляет ход. Он медленно протянул руку и очень осторожно, почти невесомо коснулся пальцами моего запястья. Он просто держал пальцы на моей коже, словно физически проверял присутствие человека, знающего его грядущую судьбу. 14:40 Каждая минута теперь тянулась бесконечно долго. Чтобы хоть как-то заглушить гнетущую тишину, Майкл подошёл к проигрывателю и поставил одну из пластинок, но музыка звучала лишь далёким, чужим фоном. 15:15 Мы почти перестали разговаривать. Майкл то и дело посматривал на циферблат, а я в абсолютной тишине считала каждый удар настенных часов. 16:01 Стрелки лениво пересекли роковую черту. Стены дома стояли прочно, воздух в гостиной оставался тёплым, и пространство вокруг нас не плыло. Ничего не случилось. Напряжение, державшее нас в тисках несколько часов, начало отпускать, оставив после себя опустошающее, но такое огромное физическое облегчение. Майкл остался со мной до темноты. Всё это время он продолжал с явной опаской поглядывать на меня, вздрагивая от каждого шороха на улице, словно боялся, что хитрый механизм времени просто взял небольшую паузу и вот-вот заберёт меня у него из-под носа. Лишь когда Билл Брэй постучал в дверь и объявил, что менеджеры уже разыскивают Майкла через все доступные студийные каналы и оставаться в Пасадине дольше нельзя, ему пришлось уехать. Уходил Майкл неохотно. Когда он наконец попрощался и вышел, я подошла к окну, осторожно приоткрыла занавеску и проследила за ним взглядом. Возле самой машины он обернулся и несколько секунд долго, с нескрываемой тревогой смотрел на тёмные окна. Глядя вслед уезжающему седану, я поймала себя на невольном вопросе: что именно было причиной его лихорадочной паники? Страх потерять источник пророчеств или... за этими прагматичными чарами гения всё-таки скрывалась зародившаяся привязанность ко мне? Эта двойственность пугала. Я слишком глубоко впустила его в свои мысли, и мне отчаянно хотелось верить, что правда, которую он теперь знает, станет для него щитом. Но вместо спасения я, кажется, подбросила ему часовой механизм, который уже начал свой отсчёт. Я своими руками вложила в его голову знание, способное превратить всю его оставшуюся жизнь в мучительный поиск скрытых врагов и ожидание удара в спину. Глядя на пустую ночную улицу, я почувствовала, как к горлу подступает тяжёлый ком. Я тихо, почти одними губами, процитировала вслух финальную фразу из той самой песни Майкла, которая весь день эхом отзывалась в моих мыслях: — То, свидетелями чего вы только что стали, могло бы быть завершением ужасающего кошмара. Но нет. Это только начало.