Между моим и твоим сердцем

Двухэтажный лофт в пригороде Вены, арендованный студенческим советом Университета Джорджа Мейсона для приветственной вечеринки в честь начала учебного года, ходил ходуном. Басы современной электронной музыки вибрировали в полу, отдаваясь в грудной клетке каждого присутствующего. Неоновые лучи — фиолетовые, синие, кислотно-зеленые — рассекали полумрак, выхватывая из темноты танцующие силуэты, смеющиеся лица и блики на пластиковых стаканчиках с напитками. Селена не очень хотела идти на эту вечеринку. Шумные тусовки утомляли её гораздо сильнее, чем многочасовые тренировки. Но Джорджина и Алекс буквально уговорили её составить им компанию, да и сам Илья, ухмыльнувшись, заметил: «Да ладно тебе, мелкая, покажи им, что чемпионки мира тоже умеют развлекаться, а не только гнуться на ковре.» Для этого вечера она выбрала простое, но невероятно элегантное белое платье-миди на тонких бретельках. Оно мягко облегало её точеную, атлетическую фигуру, подчеркивая идеальную королевскую осанку, длинную шею и красивый бронзовый загар, оставшийся после летних сборов. Темные кудрявые волосы она оставила распущенными — они крупными волнами спадали на плечи. Она выглядела свежо, естественно и ослепительно красиво, приковывая к себе восхищенные взгляды парней со всех факультетов. Топурия стояла у барной стойки в ожидании старшего брата, который ушел за минеральной водой. Вдруг краем глаза она заметила приближающуюся фигуру. Кира Нейтли шла к ней целенаправленно, словно ледокол. На ней было вызывающее красное мини-платье, а на лице блуждала та самая ядовитая, высокомерная улыбка, от которой у неё внутри всё сжималось. Та уже успела выпить пару коктейлей, и её глаза блестели нездоровым, злым блеском. Слухи, которые она пыталась распустить в кампусе, не принесли желаемого результата — Джорджина Рубио устроила ей публичную порку, а Малинин продолжал игнорировать её капризы, проводя всё свободное время с друзьями. Она жаждала мести. Ей нужно было растоптать, унизить эту девчонку публично. В руках Кира держала широкий пластиковый бокал, до краев наполненный липким, ярко-красным алкогольным пуншем. — О, Селена! — громко, привлекая внимание стоявших рядом студентов, воскликнула она, останавливаясь в шаге от неё, — Какая встреча. Какое… интересное платье. Белый цвет — это так смело для той, кто постоянно проводит время в пыльных спортивных залах. — Привет, Кира, — спокойно ответила Селена, внутренне подбираясь. Ей очень не хотелось устраивать сцену, — Спасибо. — Знаешь, я тут подумала… — Нейтли сделала вид, что покачнулась на высоких каблуках. Это было разыграно как по нотам. Она резко взмахнула рукой, и всё содержимое её бокала — густой, темно-красный пунш — широкой волной выплеснулось прямо на грудь и подол белоснежного платья. Красная жидкость мгновенно впиталась в дорогую ткань. По груди гимнастки расползлось уродливое, кровоточащее пятно, капли пунша брызнули на её ключицы и потекли вниз. Топурия порывисто вдохнула от неожиданности. Вокруг них мгновенно воцарилась тишина — стоявшая рядом компания студентов замерла, уставившись на них. Кира прижала ладонь к губам, изображая наигранный ужас, в котором, однако, не было ни капли искренности. Её глаза торжествующе сверкали. — Ой! Прости, милая! — громко, так, чтобы услышали все вокруг, запричитала она. В её голосе звенела чистая, неприкрытая издевка, — Я такая неловкая, эти каблуки… Но ты же не сильно расстроилась, правда? Ты, наверное, привыкла к дешевым купальникам для выступлений. Их же шьют из какой-то копеечной синтетики, которую легко отстирать в раковине под краном. Да и какая разница, в чем тренироваться? Эти слова, произнесенные с глумливой снисходительностью, больно ударили Селену по самолюбию. Дело было не в платье. Девушка её лучшего друга целенаправленно била по её достоинству, по её спорту, который она любила всей душой и за который проливала кровь и слезы. В её горле встал горький ком, а к глазам подступили жгучие слезы обиды. Она стояла посреди затихающего зала, чувствуя себя беззащитной под прицелом десятков чужих глаз. — Что ты сейчас сказала? Этот ледяной, угрожающий голос заставил присутствующих вздрогнуть. Из толпы стремительно вышел Илья. Его лицо было бледным от ярости, а челюсти сжаты так, что на скулах заходили желваки. Его голубые глаза, обычно живые и дерзкие, сейчас напоминали два куска арктического льда. Он видел всю сцену от начала до конца. Он видел, как его девушка намеренно плеснула пунш, и слышал каждое её мерзкое слово. Малинин шагнул вперед, заслоняя собой подругу. Он возвышался над возлюбленной, и от него исходила такая мощная, сокрушительная волна агрессии, что та невольно сделала шаг назад, а её торжествующая улыбка мгновенно потухла. — И-Илья… — пролепетала она, теряя былую уверенность. — Ты вообще соображаешь, что ты несешь? — процедил он. Его голос не был громким, но в наступившей тишине лофта он прозвучал как удар хлыста, — Её купальники стоят дороже, чем весь твой гардероб вместе с этой дизайнерской сумкой, за которую ты так трясешься. И в отличие от тебя, она зарабатывает на них своим собственным трудом, здоровьем и талантом, а не выпрашивает деньги у папочки. Студенты вокруг начали перешептываться. Нейтли почувствовала, как земля уходит у неё из-под ног. Публичный позор, который она готовила для Топурии, оборачивался против неё самой. Её парень, олимпийский чемпион, при всех смешивал её с грязью ради другой. — Илья, прекрати! Как ты можешь так разговаривать со мной при всех? — в её глазах заблестели настоящие слезы злости и унижения. Она попыталась схватить его за рукав куртки, жалобно заглядывая в лицо, — Илюш, ну ты чего? Ну пожалуйста… Я же нечаянно споткнулась, это просто несчастный случай! Почему ты защищаешь её, а не меня? Илюш… — Не смей, — он резко, с отвращением вырвал свою руку из её пальцев, словно обжегшись. Его взгляд стал еще холоднее, если это вообще было возможно, — Не смей называть меня так. Никогда в своей жизни, — она замерла, приоткрыв рот от шока, — «Илюшей» меня называет только Сел и моя семья, — жестко, отчеканивая каждое слово, произнес он, глядя на неё сверху вниз с абсолютным презрением, — А для тебя я Илья. И то — только до конца этого вечера. Ты перешла все границы, Кира. Твое гнилое нутро наконец-то вылезло наружу, и мне тошно на тебя смотреть. Кира бледнела на глазах. Окружающие студенты откровенно пялились на неё, кто-то уже достал телефоны. Это был полный, сокрушительный крах её авторитета в университете. Илья больше не удостоил её даже взглядом. Он стремительно развернулся к Селене. Вся его ярость мгновенно испарилась, уступив место безграничной нежности и тревоге. Он увидел, как подрагивают её плечи и как она пытается сдержать слезы. — Сел… — тихо позвал он. Малинин быстро скинул свою дорогую черную джинсовую куртку и аккуратно, бережно набросил её на плечи Топурии, пачкая подкладку остатками пунша. Ему было абсолютно плевать на куртку. Он плотно запахнул полы, скрывая уродливое красное пятно на её груди от чужих любопытных глаз. Затем он взял её за руку. Его ладонь — большая, горячая и надежная — крепко сжала её холодные, дрожащие пальцы. — Мы уходим отсюда, — твердо сказал он, глядя ей прямо в глаза. Селена лишь беззвучно кивнула. В этот момент она чувствовала себя так, словно он был единственной твердью в этом рушащемся мире. Илья уверенно повел её через расступающуюся толпу студентов к выходу. Проходя мимо застывшего у дверей Алекса, который только что вернулся с водой и сжимал кулаки, готовый вмешаться, он коротко бросил лучшему другу: — Я забираю её. Разберись здесь. Пожалуйста. — Понял. Сделай так, чтобы она успокоилась, — глухо ответил тот, бросая на Киру взгляд, не обещающий ей ничего хорошего. Малинин вывел её на свежий воздух. Прохладный ночной ветер тут же коснулся их лиц, унося прочь душный запах алкоголя, дешевых сплетен и чужой злобы. Но он не отпускал руку Топурии ни на секунду, ведя за собой к своей машине. Теперь между ними не было никаких условностей — только её дрожащие пальцы в его руке и его бешено бьющееся сердце, готовое защитить её от любого удара. Осеннее небо над Вирджинией окончательно прорвалось. Тяжелые, крупные капли дождя с оглушительным треском барабанили по крыше антрацитового Доджа, создавая вокруг машины плотную, почти непроницаемую стену из воды. Дворники на лобовом стекле работали на максимальной скорости, но даже они не справлялись с потоками, превращавшими размытые огни ночной Вены в дрожащие неоновые акварели. В салоне автомобиля царил полумрак, разбавляемый лишь мягким синеватым свечением приборной панели. Тихо работала печка, наполняя пространство спасительным теплом, но девушку всё еще периодически била мелкая дрожь. Она сидела на пассажирском сиденье, поджав под себя ноги и практически целиком утонув в огромной джинсовой куртке парня. Куртка пахла им — морозной свежестью катка, терпким древесным парфюмом и легким оттенком цитруса. Этот запах действовал на неё как успокоительное, но внутри всё равно всё горело от пережитого унижения и глухого, давящего чувства вины. Селена смотрела в окно, по которому непрерывными ручьями стекала вода. Белое платье под курткой было безнадежно испорчено липким красным пятном, но сейчас её это волновало меньше всего. Илья сидел на водительском кресле, положив руки на руль. Его профиль в полумраке казался высеченным из камня. Он не заводил мотор, позволяя им просто переждать пик ливня на пустой парковке парка недалеко от лофта. Он то и дело бросал на неё тревожные, напряженные взгляды. Он ненавидел видеть её такой — тихой, поникшей, со спрятанными в рукавах куртки пальцами. — Сел… — тихо позвал он. Его голос прозвучал удивительно мягко для парня, который пять минут назад был готов разнести весь лофт, — Ты как? Всё еще мерзнешь? Хочешь, я включу печку сильнее? Она медленно покачала головой, не отрывая взгляда от залитого дождем стекла. — Нет, Илюш, всё хорошо. Тепло. Спасибо. — Перестань, — он резко повернулся к ней, его кожаное сиденье тихо скрипнуло, — Я же вижу, что тебе плохо. Если ты переживаешь из-за того, что сказала эта… Кира, то забудь. Её слова не стоят даже секунды твоих мыслей. Она просто злилась и хотела ударить по больному. Твой спорт — это искусство, и все это знают. А она… — Дело не в платье, Илья, — тихо перебила его она. Она наконец повернула к нему лицо. В тусклом свете приборной панели он увидел, что её ресницы всё еще влажные от слез, а на щеках застыли бледные дорожки, — И не в её словах о купальниках. Мне плевать на это. Я знаю, кто я и чего стою. Малинин нахмурился, вглядываясь в её глаза: — Тогда почему ты так расстроена? Топурия судорожно выдохнула, крепче кутаясь в его куртку. Горло снова сдавил спасительный спазм. — Из-за тебя, — прошептала она, и её голос едва заметно дрогнул, — Точнее… из-за того, что произошло между вами. Илья, вы же поссорились. Крупно. На глазах у всего университета. Она твоя девушка, а ты… ты так жестко обошелся с ней из-за меня. Я чувствую себя виноватой. Мне кажется, что я постоянно встаю между вами, разрушаю твои отношения, создаю проблемы. Если бы я не пришла на эту дурацкую вечеринку, если бы я просто держалась в стороне… — Замолчи, — прервал её он. Его голос не был резким, но в нем звучала такая непреклонная, абсолютная твердость, что девушка послушно затихла, уставившись на него. Парень отстегнул свой ремень безопасности и придвинулся ближе к ней, развернувшись всем корпусом. Он протянул руку и аккуратно, но уверенно нашел под длинным рукавом его куртки её тонкие, холодные пальцы. Он сжал её ладонь в своих больших, горячих руках, согревая её своим теплом. — Никогда больше не говори эту глупость, Селена, — произнес он, глядя ей прямо в глаза. Его взгляд был настолько интенсивным и серьезным, что у неё перехватило дыхание, — Поняла меня? Никогда. Ты ни в чем не виновата. Мои отношения с Кирой… они держатся на добром слове. Но то, что она посмела сделать тебе… — он сжал её руку чуть сильнее, его большой палец медленно погладил тыльную сторону её ладони, — Ты важнее, Сел, — тихо, но с такой глубиной, от которой у неё по телу пробежала мощная волна мурашек, произнес он. Он подался чуть вперед, сокращая расстояние между ними до минимума, — Ты всегда была важнее. Все эти титулы, медали, Кира, университетские сплетни — всё это пыль. А ты… ты настоящая. Ты и Алекс моя вторая семья. Ты человек, ради которого я, не задумываясь, откажусь от чего угодно. И если кто-то пытается причинить тебе боль, мне плевать, кто это — моя девушка, судьи или весь мир. Я сотру их в порошок. В этот момент в замкнутом пространстве автомобиля словно взорвалась невидимая сверхновая. Между ними пробежала настолько мощная, осязаемая искра, что воздух вокруг них, казалось, затрещал от электричества. Они смотрели друг другу в глаза, и весь остальной мир — бушующий снаружи ураган, музыка из лофта, проблемы, обязательства — просто перестал существовать. Он схлопнулся до размеров этого темного салона, до тепла их переплетенных пальцев и бешеного, синхронного стука двух сердец. Селена смотрела в его голубые глаза и впервые видела в них не просто друга детства, с которым они строили замки из песка. Она видела мужчину — сильного, решительного, дерзкого, который смотрел на неё с такой щемящей, голодной нежностью, что у неё кружилась голова. В её груди зародилось новое, пугающее своей силой чувство, которое она больше не могла игнорировать. Илья медленно поднял свободную руку. Его пальцы, чуть дрожа, коснулись её щеки, бережно стирая остатки слез. Его прикосновение было невероятно нежным, контрастирующим с его обычно резким характером. — Не плачь из-за этого дерьма, Сел, — прошептал он, завороженно глядя на её приоткрытые губы, — Ты слишком прекрасна для этих слез. Особенно в этом белом платье. Ты в нем выглядишь как… как ангел. Я серьезно. Она робко улыбнулась, её щеки залил густой румянец, скрытый полумраком салона. — Даже с огромным красным пятном на груди? — Даже с ним, — тихо рассмеялся он, и в его глазах снова заплясали привычные теплые искорки. Он мягко потянул её за руку на себя. Топурия не сопротивлялась. Она послушно подалась вперед и опустила голову ему на плечо, утыкаясь носом в теплую ткань его худи. Малинин крепко обнял её одной рукой за плечи, прижимая к себе так близко, словно пытался спрятать от всего враждебного мира. Он наклонил голову и нежно прижался щекой к её макушке, вдыхая лавандовый запах её волос, смешанный со свежестью дождя. Девушка закрыла глаза. Под её ухом ровно и сильно билось сердце парня. Снаружи бушевала стихия, капли дождя продолжали неистово атаковать крышу Доджа, но здесь, в его объятиях, она впервые за долгое время чувствовала себя в абсолютной, безупречной безопасности. Она знала, что впереди их ждет много трудностей, но прямо сейчас, под этим проливным дождем, её сердце окончательно сделало свой выбор. Ночной пентхаус встретил их тишиной и мягким светом автоматической подсветки, которая плавно зажигалась вдоль стен, реагируя на движение. Шум дождя здесь, на высоте птичьего полета, превратился в едва уловимый, успокаивающий шелест. Селена стояла в прихожей, всё еще кутаясь в куртку Ильи. Она чувствовала себя странно: разбитой после выходки Киры, но в то же время защищенной этим огромным пространством из бетона и стекла. — Иди в душ, Сел. Тебе нужно смыть этот липкий пунш, — он говорил негромко, его голос эхом разносился по минималистичной гостиной, — Твое платье… я брошу его в стирку с пятновыводителем, но не уверен, что это поможет. — Спасибо, Илья, — она робко посмотрела на него, — Мне неловко, что я стесняю тебя. — Ты меня не стесняешь. Этот дом для тебя такой же, что и для меня ваш с Алексом, — он коротко кивнул и ушел в сторону своей спальни. Через минуту он вернулся, неся в руках стопку вещей, — Вот. Моё худи — оно самое мягкое, из хлопка. И тренировочные шорты, затянешь шнурок на поясе. Тебе будет великовато, но зато уютно. Топурия приняла вещи. Ткань была теплой и пахла свежестью и тем самым его ароматом, который она вдыхала в машине. Пока она была в ванной, Малинин быстро переоделся сам и приготовил постель. Он настоял, чтобы она легла в его спальне. — Я всё равно собирался поработать над проектом по физике, — соврал он, видя её нерешительность, — Диван в гостиной огромный, я прекрасно там помещусь. Даже не спорь, мелкая. Я олимпийский чемпион, я привык к жестким условиям, а тебе нужно выспаться. Когда девушка вышла, она выглядела почти комично в его огромной одежде: рукава худи полностью закрывали её ладони, а подол доходил почти до колен. Она казалась в этом наряде такой маленькой, хрупкой и… домашней. У парня на секунду перехватило дыхание. Она в его вещах, в его доме, в его спальне. Это ощущалось так правильно, что становилось пугающе. — Спокойной ночи, Илюш, — тихо сказала она, останавливаясь в дверях спальни. — Спи крепко, мелкая. Я за дверью. Если что-то понадобится — просто позови. Когда дверь закрылась, Илья выключил основной свет. Он подошел к панорамному окну. Город внизу мерцал, как россыпь драгоценных камней на черном бархате. Он лег на широкий кожаный диван, закинув руки за голову, и уставился в потолок. Сна не было ни в одном глазу. Внутри него медленно и мучительно росло осознание, от которого он больше не мог отмахиваться. Его отношения с Кирой… Боже, как он мог быть таким слепым? Теперь, после её сегодняшней выходки, всё казалось очевидным. Их связь — это картонная декорация. Она любила его титулы, его пентхаус, его Додж, его статус. Она была как яркая обертка, внутри которой — пустота и холодный расчет. Она не знала его. Не знала, о чем он думает перед сном, чего боится, почему любит физику. А Селена… Он закрыл глаза, и перед ним тут же всплыло её лицо. Не то идеальное лицо с обложек спортивных журналов, а настоящая Сел. Та, что смеется до слез над его дурацкими шутками. Та, что понимает квантовую механику лучше, чем Алекс. Та, что пахнет лавандой и всегда чувствует, когда ему плохо. Она была искренней. Теплой. Родной. Он вспомнил сегодняшний вечер в лофте. Его кулаки невольно сжались под пледом. И дело было не только в Нейтли. Он вспомнил, как на младшую Топурию смотрели другие парни из университета. Как один третьекурсник с факультета искусств пытался заговорить с ней у бара, как на неё оборачивались футболисты. Тогда, в толпе, Малинин почувствовал не просто дружескую защиту. Это была темная, жгучая, первобытная ревность. Ему хотелось подойти к каждому из них и заявить: «Не смотри на неё. Не смей даже думать о ней. Она — моя.» «Черт…» — прошептал он в пустоту гостиной. Его прошиб холодный пот. Он, великий Илья Малинин, который привык контролировать каждое движение своего тела в воздухе, совершенно потерял контроль над собственным сердцем. Он больше не хотел быть «просто другом». Он хотел иметь право обнимать её не только когда она плачет. Хотел иметь право целовать её, просыпаться рядом, защищать её от всего мира на законных основаниях. В этот момент он понял, что Кира была лишь тенью, попыткой убежать от того, что зрело в нем годами. Он любил Селену. Любил по-настоящему, глубоко и, кажется, всегда. Илья повернулся на бок, глядя на полоску света под дверью спальни, где спала она. Его сердце колотилось, как сумасшедшее. Он знал: между ними нет и никогда не было расстояния — только тонкая стена сейчас и годы невысказанных слов.